Жаль что он лишь игрушка

Невероятно, но оставшуюся часть дня Натаниэль провёл в относительном спокойствии. Он сидел в своей комнате, напряжённо вслушиваясь в каждый звук, каждый шорох за дверью, и вздрагивал от любых шагов, которые приближались к его убежищу. На следующее утро он проснулся задолго до рассвета, и, быстро, почти автоматически, одевшись, бесшумно вышел из комнаты. Пройдя по длинному коридору в столовую, мальчик, как всегда, замер в дверном проёме, ожидая негласного разрешения от Натана приблизиться к столу. Его взгляд был прикован к фигуре отца. За массивным столом, занимая место главы семьи, восседал отец, Натан. Справа от него, едва коснувшись своей порции, сидела мать Натаниэля, Мэри. Её завтрак оставался нетронутым, в то время как Натан уже спокойно ел. Натан поднял взгляд от тарелки, его холодные, пронзительные глаза остановились на застывшей фигуре сына. — Садись и ешь, — жестко произнес старший, его голос не терпел возражений. — Мне ещё не хватало позориться из-за того, что мой сын голодает. Натаниэль мгновенно повиновался. Без промедления мальчик подошёл и опустился на стул. Он всей душой ненавидел вызывать гнев отца, ведь знал, что за этим всегда следовало наказание. Однако, после подписания договора с кланом Морияма, Натан был скован в своих проявлениях ярости; он не мог калечить своего сына, так как Натаниэль теперь официально принадлежал семье Морияма, что даровало ему некоторую, пусть и шаткую, защиту. Натаниэль ел молча, каждое движение подавляя в себе желание встать и убежать. Отец был непредсказуем: в любую минуту мог поднять руку или — что случалось чаще — принизить, заставив есть с пола ради собственной забавы. Мысль об этом сжимала горло так же крепко, как и недавняя боль. Мэри сидела рядом прямо и сухо: ровная спина, острый взгляд, лёгкий, почти незаметный макияж — она держалась так, будто личные чувства нельзя было показывать ни при ком. Перед Натаном никто из членов семьи не позволял себе тёплых слов; их общение было выверенным и хладнокровным. Натаниэль невольно приподнёс уголки губ — едва заметный привет матери, молчаливое прикосновение к человеческому. Это было всё, что им разрешалось друг другу. Натан заметил полуулыбку сына и дал короткое, презрительное хмыкание. Натаниэль сразу опустил взгляд и уткнулся в тарелку, пытаясь сделать себя как можно меньше. Но отцовская ярость разгорался быстро. — Что это такое? Давно мамашу свою не видел? — проворчал Натан, и голос его стал громче. Он встал и подошёл вплотную к сыну. — Я к тебе обращаюсь! — рявкнул он, не дожидаясь ответа. Рука отца схватила Натаниэля за волосы и сильно сжала, вынуждая поднять голову. В горле мальчика застыл ком ужаса; он не мог ответить — слова душил страх. Младший обычно молчал, но от него почти всегда требовали ответа; теперь требование звучало безжалостно. — Отвечай! — Натан резко дернул сыном, вырывая его из-за стола и таща на пол. Твёрдость руки, звонкий удар коленями о деревянный пол, холодный взгляд — всё это отчётливо врезалось в сознание Натаниэля, оставляя за собой густое, вязкое чувство бессилия. Натан заставил сына встать на колени и швырнул пощёчину — удар прозвучал сухо, в ушах у Натаниэля зазвенело. Голова раскалывалась от тяжести, мир пошатнулся; в висках стоял гул. — Ты хотя бы понимаешь, за что получил? — холодно и строго спросил отец. В голове у мальчика пронеслись беспорядочные мысли: что я сделал не так? Начал есть без приказа? Посмотрел на отца не так? Что теперь такое? Он искал хоть малейший сигнал пощады в отцовских глазах, надежда на милосердие дрожала внутри, но была тонкой и хрупкой. Вместо ответа последовал ещё один удар — на этот раз ногой в живот. Натан отпустил волосы сына; Натаниэль рухнул на пол и, согнувшись, инстинктивно прижал руки к животу, ощущая резкую, холодную боль. Воздух, похоже, вышел из него вместе с хриплым восклицанием. — За что ты получил, Натаниэль? — повторил отец, голосом, в котором слышалось нетерпение и холодный расчёт. Мальчик напрягся, хотел вымолвить хоть слово, но страх сковал горло: голос ломался, становился шёпотом, затем совсем угас. Взгляд его потемнел — в глазах застыл не просто испуг, а первобытный ужас, будто перед ним открылось окно в то, что может произойти дальше. Этот ужас был чище и страшнее любой боли: он говорил о бессилии и о том, что ответа, который требовал отец, у него просто не было. Натан резко вдарил ногой по рукам, которыми Натаниэль инстинктивно прикрывал живот. Боль вспыхнула — резкая, раскалённая; ладони будто пронзили иголки, по ребрам пустил жар, тело содрогнулось. — Блядь! — сквозь стиснутые зубы процедил Натан, в голосе не осталось ни жалости, ни сомнения. Он отступил на шаг, собрался и холодно произнёс: — Молись, чтобы младший господин Морияма захотел оставить тебя себе. Эти слова упали на Натаниэля свинцом: в них было и приговор, и хрустящая надежда — тонкая ниточка, от которой зависела его жизнь. Голова звенела, живот скручивался, но мысль о спасении светилась где‑то в конце темного коридора его сознания. — Д… да, — прохрипел он, сдерживая кусок завтрашнего завтрака, будто упрямое, уже переваренное чувство могло вырваться наружу и унизить ещё больше. Мэри стояла в стороне, её лицо было каменным; Натаниэль ловил там мимолётные отблески беспокойства, но в маске матери они тонут, и он никак не мог расшифровать, означают ли они помощь или просто сожаление. Он вцепился взглядом в её силуэт, но не нашёл утешения. — Вставай, — скомандовал Натан. — Одевайся по приличнее. Через двадцать минут выезжаем. Перед уходом он вонзил последний удар — ногой по виску. Мир поплыл; мальчик снова рухнул на пол. Попытка подняться провалилась: тело отвечало резкими короткими шоками, голова била пульсом, звук в ушах становился плотнее, как если бы его затягивало в воду. Дыхание было тяжёлым и прерывистым, каждое вдохновение — как взлом замка. Взгляд Натаниэля изменился до неузнаваемости. Это уже не просто страх: в его глазах застыл первобытный ужас — зрачки расплывались, белки покраснели, взгляд метался, не находя опоры. Внутри что‑то сжалось до ледяного комка; горло стало сухим и каменным, голос застрял. Он видел мир как узкую полоску света внизу — всё остальное окружало тёмное нечто, где могли скрываться новые удары. Мысленно он повторял одно слово, как мантру: молись. Оно глухо стучало в груди громче боли, и в этом стуке лежала одновременно надежда и отчаяние. *** Натаниэль был одет строго, но сдержанно: тёмно‑серые брюки простого классического покроя, не обтягивающие, из едва заметно фактурной шерстяной ткани. Белая хлопковая рубашка с обычным воротником; манжеты застёгнуты, воротник ровный, но не натянутый. Вместо пиджака — простой жилет в тон брюк, без лишних деталей и нагрудных вытачек, аккуратно застёгнутый. Пояс — чёрный, без яркой пряжки; на ногах — тёмные туфли, вычищены почти до блеска. Волосы зачесаны назад, но оставлены чуть естественными, без излишнего лака; минимальные, незаметные аксессуары и ухоженные руки дополняли образ скорее практичностью, чем показной элегантностью. Вскоре на лестнице первого этажа появился Натан. На нём был чёрный элегантный костюм однобортного кроя — приталенный пиджак с узкими лацканами и ровными плечами, сшитый из тонкой, едва заметно фактурной шерстяной ткани. Брюки того же оттенка сидели точно по фигуре: с чётко простреленными стрелками и аккуратной посадкой, без лишнего объёма. Белая рубашка с классическим воротником была выглажена до гладкости и аккуратно заправлена, манжеты выглядывали из‑под рукавов пиджака ровной полоской. Волосы Натана уложены шторкой — аккуратно зачёсанные назад, с чётким пробором, ни одной выбившейся пряди. Его лицо было спокойно, но в каждом движении ощущалась собранность: лёгкий натянутый уголок губ, ровная осанка, руки по швам. Особое впечатление производили глаза — голубые, почти ледяные; взгляд был сосредоточен и бескомпромиссен, словно он изучал сына не столько с отцовской заботой, сколько с холодной оценкой. Этот взгляд делал фигуру ещё более расчётливой и властной. Они вышли во двор; у машины уже ждал водитель в форменной куртке, спина его оставалась прямой, а тёмный седан тихо урчал от работающего мотора. Служащий подал руку отцу — Натану — и открыл для него заднюю правую дверь; тот спокойно занял своё место на заднем сиденье, не спеша приводя в порядок воротник и осаживая складки пиджака — все движения были отточены и бессловесны. Натаниэлю же пришлось открывать дверь самому: Натан строго распорядился, чтобы персонал не оказывал ему того же внимания и почёта, какое полагалось бы хозяйке дома или самому владельцу — никаких почётных жестов, никаких лишних услуг. Мужчина наблюдал это молча; привычная помпезность обслуживания обрывалась ровно на границе, отделяющей сына от семейных привилегий, и в каждом отведённом жесте чувствовалось явное пренебрежение. *** Дорога тянулась монотонной лентой; за окном мелькали фары и редкие силуэты зданий, мотор ровно урчал, и время в салоне текло медленнее привычного. Натаниэль смотрел в стекло и думал о своем — Надеюсь, мне не придётся позориться перед Мориямами из‑за тебя, — холодно повторил отец; его голос разрезал тишину и натянул воздух до скрипа. Натаниэль не знал, что ответить; тело напряглось, в груди сжался ком. В памяти всплыло утро, и он собрался, чтобы сказать хоть слово. — Н‑не пере…-«не переживайте отец» хотел сказать мальчик но Натану не понравилась медлительность. Он резко схватил сына за волосы, ещё минуту назад аккуратно уложенные; боль пронзила голову, и отец, скривив губы, процедил сквозь зубы: — Только попробуй промедлить или вздрогнуть при главе клана, сученыш. Натаниэль зашипел от боли и прикусил губу так крепко, что почувствовал металл зубной эмали. Слёзы жгли глаза, но он глотал всхлипы и не издавал ни звука. В салоне воцарилась ледяная тишина, в которой и боль, и страх звучали особенно громко. Отец еще пару раз ударил сына и отпустил его, младший прижался к двери и оставшуюся дорогу боялся даже дышать, сдерживая свои прерывистые вздохи и слезы.