Мотылёк

«Вдохните глубже. Почувствуйте, как лёгкие наполняются кислородом, как учащается сердцебиение. Медленно выдохните на раз…» — Мистер Малфой, сэр, — чужой голос пробился сквозь цифровую нирвану. — Я прошу прощения.       Драко приоткрыл один глаз и лениво скосил взгляд на фигуру по другую сторону стола. Вздохнув, он снял наушники и провёл ладонью сквозь проекцию медитирующей азиатки — её силуэт рассыпался светящимися пикселями, и вместе с ним исчезло шелестящее звучание бамбука. — Назови хотя бы одну причину, Цицерон, — лениво ответил мужчина, — чтобы я не взорвал твою электронную бошку и не выбросил её в сточную канаву Брикстена. — Я полезен, сэр, я строго выполняю ваши поручения, и внутри меня хранится множество терабайтов информации, доступной только вам… — Я полезен, сэр, — передразнил он. — Это был риторический вопрос, болван.       Драко с опустил голову, впиваясь пальцами в волосы у висков. Давление за правой глазницей нарастало, пульсируя в такт сердцебиению — тупая, раскалённая боль, с которой не справлялись даже самые сильные зелья. Таблетки, выписанные терапевтом, лишь замедлили расползание мутного пятна в его зрачке, но не принесли облегчения. Напротив, они подарили тошнотворное чувство отчуждённости от собственного тела.       Он поднял голову и на мгновение поймал своё отражение в тёмном экране монитора. Правый глаз смотрел на него пугающе бледным, почти молочным стеклом, сквозь которое едва проступал контур расширенного зрачка. Утром, у рукомойника, ему показалось, что радужка и вправду стала прозрачной. — Пришёл запрос от мистера Джеремайа Прингла с просьбой о встрече. И… за дверью ожидает аудиенции миссис Ямада. — Клэй? — Драко поморщился. Мысль о жене Кенсабуро Ямада, появившейся в его приёмной без предупреждения, показалась ему галлюцинацией, порождением мигрени. — Что́ ей от меня нужно? — Прошу прощения, — поправился Цицерон. — Миссис Паркинсон-Ямада.       Еле сдержав порыв раздражения, Драко резким движением кисти разрешил впустить Паркинсон. Он силой отодвинул ящик стола и достал очки с затемнёнными линзами. Стекло скрыло не только болезненную реакцию на свет, но и то неестественное, тревожное помутнение в правом зрачке.       Когда Цицерон ретировался, кабинет залило искусственное солнечное сияние — виртуальное окно, сломанное со вчерашнего дня, упрямо показывало идеальный летний полдень, хотя за настоящим стеклом хмурый лондонский вечер тонул в дожде и магической мгле. Лучи падали под острым углом, выхватывая пылинки, танцующие в воздухе, и ложились слепящими пятнами на полированный пол.       В этом неестественном, слишком ярком освещении Пэнси казалась отрепетированным голограммным приведением — слишком чёткой, слишком цветной для этого мира полутонов. Она вошла, скользнула взглядом по залитому фальшивым солнцем кабинету и, едва заметно скривив губы, бросила сумочку на соседнее кресло. Затем с демонстративной ленцой рухнула в объятия роскошного дивана цвета тёмной зелени у дальней стены. — Какого цвета было твоё нижнее бельё, когда я застал тебя мастурбирующей охраннику торгового центра? — поинтересовался мужчина. — На мне не было нижнего белья, — фыркнула Пэнси. Брови Малфоя едва заметно поползли вверх. — Сиреневое. Я проверяла тебя. Зачем тебе очки? — Что тебе нужно, Паркс? — Он откинулся на спинку кресла. — С тех пор как ты обменяла нашу грязную, но честную компанию на фамильный герб Ямада, твой круг общения несколько… облагородился. Я, Блейз — мы стали для тебя пережитком прошлого. Но Нотт… — он сделал театральную паузу, — Нотт удостоен чести твоего внимания. Любопытно. Ведь мы же договорились, чью сторону ты выбираешь в нашем с ним… идеологическом споре. — Не думала, что ты способен на такую трогательную обидчивость, — парировала Пэнси, проводя языком по контуру губ. — Ваши мальчишеские разборки из-за женщин меня не колышут. Нас с Тео связывают дружба и… бизнес. — Бизнес? — Драко издал короткий смешок. — Так Нотт всё-таки продался корпорации. Как мило. Я почти поверил в его бунтарский дух. — Он не продался. Он выбрал лучшее будущее. Для себя и, кстати говоря… для своего будущего ребёнка.       Пэнси, словно хищница, ловила реакцию Драко. Она знала: любая его слабость — повод для игры. И бросила последнюю, острую приманку: Саманта, с которой Теодор встречался целый год, несколько месяцев назад спала с Малфоем.       Но единственное, чего она не учла, было фундаментальным: Драко было абсолютно плевать на Саманту. Как, впрочем, и на Нотта, и на всю эту жалкую пародию на отношения. Он позволил себе эту связь по одной простой причине: когда-то Нотт посмел посягнуть на то, что Драко считал своей собственностью. С тех пор влезать в каждые его отношения, осквернять каждую его попытку обрести что-то своё стало делом принципа. Неприкосновенным законом старой, как мир, формулы: око за око, зуб за зуб. И наслаждение от этого метода мести — холодное, сладкое и всепоглощающее — ещё не было получено сполна. — Если ты ждёшь, что я запла́чу… — Драко выставил средний палец и демонстративно стёр невидимые слёзы со щёк. — Скажи мне одно, Пэнси-Паркс: ты пришла сюда как старый друг… или как подстилка Ямада. — Я всегда остаюсь твоим другом, даже когда ты выпускаешь шипы, Драко, — в её голосе звучала горечь. — Кенсабуро узнал, что это ты ведёшь дело одного из родственников пропавшего охранника. И, мягко говоря, он в ярости. — Пэнси наклонилась вперёд, сложив ногу на ногу и опершись локтями о колени: — Тот магл для него… всего лишь грязь под ногтями, и он надеялся избавиться от него, пока ты не поднял шум. Остальные родственники пострадавших тоже начали интересоваться этим делом и запросили пересмотр сумм, что им уже выплатили. Всё это привлекает внимание. Ненужное внимание. Меня попросили предупредить тебя, как друга: у всего этого будут последствия, если ты не отступишь.       Драко продемонстрировал идеальную, отрепетированную улыбку, которая смягчила острые черты его лица. Он спокойно отвернулся к виртуальному окну, за которым в гуще безупречно-зелёного леса порхали крошечные, неестественно яркие птички. Их синтетические трели должны были умиротворять.       Он знал, что рано или поздно Кенсабуро взорвётся. Вернее, он ждал этого. Вся эта возня с делами ничтожных магловских родственников, весь этот нарочитый шум — всё это было лишь изящно расставленной сетью, сотканной с единственной целью: обратить на себя пристальное внимание могущественного гиганта. Не сопротивляться ему, а позволить себя заметить. Чтобы затем, когда гнев Ямады достигнет пика, предложить ему единственно возможное решение — себя же.       Малфой никогда не скрывал — ни от себя, ни от своих немногочисленных доверенных лиц, — что ему плевать на последствия. Его игра велась на более глубоком, более личном уровне. Он хотел, чтобы Ямада почувствовал угрозу. Чтобы он, поджав хвост, сам прибежал к нему, Драко, за помощью в решении проблемы, которую тот же Драко и создал. Жаль только, что вместо этого японец прислал посредника. Пэнси. Считая, вероятно, что их старая дружба (а вернее, её призрак) сможет надавить на нужные рычаги. Но Ямада не учёл главного: Драко было плевать и на Пэнси. Она давно уже играла в свою собственную, тщательно скрытую игру. Её присутствие здесь было не предупреждением, а лишь ещё одним подтверждением правильности его расчётов. — Какие у тебя сегодня планы? — Он повернулся к ней.       Пэнси цокнула языком, выразительно закатив глаза. — Я ненавижу, когда ты так делаешь… — Спрашиваю о твоих планах? — Уходишь от ответа, — парировала она. — Варишься там, в своей голове. Кто-нибудь вообще знает, какой ты на самом деле? Настоящего Драко Малфоя?       Он выдержал паузу, наслаждаясь моментом, прежде чем ответить с убийственной невозмутимостью: — Цицерон.       Пэнси моргнула, на мгновение сбитая с толку. — Кто? — Мой андроид, Паркс. — Мерлин, — она с силой сжала пальцами переносицу. Глубокий, страдальческий вздох вырвался из её груди. — Я уже и забыла, что с тобой невозможно вести нормальную беседу. Хорошо, — она резко встала, схватила свою сумку и, цокая каблуками, подошла ближе, — я умываю руки, Драко. Я сделала всё, что могла. Планы? Мы едем в «Якорь», праздновать беременность Саманты. Хочешь, присоединяйся. — Нотт будет в восторге, — иронично ответил он. — Тео будет плевать на тебя. Знаешь, почему? — Она вдруг наклонилась вперёд, её пальцы с малиновым маникюром резко приспустили его очки. Когда её взгляд встретился с его, вся её напускная игривость исчезла. — Там будет Грейнджер.       Он резко оттолкнул её руку, поправив стёкла с изящной, почти незаметной яростью. Его взгляд из-под опущенных век был острым, как бритва. — Мне плевать, ты же знаешь, Паркс?       Виляя бёдрами, она подошла к двери и, смахнув идеально прямые волосы с лица, она обернулась к нему на прощание. — Как скажешь, Драко.       Оставшись один, он ещё несколько минут пристально смотрел на закрытые двери, перебирая в уме каждую деталь разговора. Затем медленно провёл ладонью по голографической станции. «…два, три… почувствуйте, как расслабляется ваше тело… от макушки до кончиков пальцев… вы больше не принадлежите себе… вы — воздух…»

***

      Атмосфера в «Якоре» ударила по чувствам как физическая пощечина. Воздух был плотным и липким, напитанным влажным дыханием толпы, едким дымом ароматических кальянов и сладковато-гнилостным запахом пролитых коктейлей. Он висел тяжёлым маревом, и каждый вдох обжигал лёгкие.       Звук обрушился сплошной, гнетущей стеной. Не просто громкая музыка — это был живое существо, чудовищный гул из ломящих череп басов, пронзительных синтезаторных визгов и искажённых вокалов, в которых угадывались лишь обрывки слов. Он вибрировал в груди, отдавался в зубах, заставлял кости дрожать в такт этому электронному безумию.       Свет был хаотичным и ослепляющим. В кромешной, почти физически осязаемой тьме внезапно, с болезненной резкостью, взрывались сполохи неона. Ядовито-розовые молнии выхватывали из мрака потные, закатившееся от экстаза лица. Кислотно-зелёные вспышки на миг освещали группу тел, сплетённых в неистовом танце. Электрически-синие лучи пронзали дым, создавая сюрреалистичные, застывшие картины, словно кадры из галлюцинации. А под самым потолком, в клубящейся дымке, извивались голографические наяды — их тела, сотканные из чистого света, выгибались в невозможных, богохульно-соблазнительных позах, их неестественно-гладкая кожа мерцала, осыпая танцпол ниже фантасмагорическим блеском.       Прикосновения были неизбежны и навязчивы. Гермиона, пробираясь сквозь толпу, чувствовала каждый шаг как преодоление. Её тонкое, обтягивающее платье стало второй кожей, липкой от атмосферной влаги. Высокий разрез на бедре, с каждым движением, впивался в кожу тонкой, но неумолимой нитью, напоминая о своем существовании резкой, точечной болью. Её плечи и локти постоянно натыкались на мокрые от пота спины, скользкие руки, чьи-то бедра. Пол под ногами был липким от пролитых напитков, и острые каблуки то и дело застревали в щелях между потертыми досками. Она, как нож, разрезала эту плотную, пульсирующую плоть толпы, стремясь к дальним столикам — к островкам, отгороженным от этого ада дрожащими, полупрозрачными стенами звукоизоляционных чар. За ними угадывались приглушённые силуэты.       Каждый её шаг вперёд был маленькой победой воли над желанием развернуться и бежать, зажав уши и закрыв глаза от этого сенсорного насилия. Как в этом хаосе она найдёт Нотта?       Он нашёл её сам. Вернее, его фигура возникла, как статичная точка в центре урагана. Далеко впереди, за мельтешением потных тел, он стоял прислонённый к стойке одной из полузакрытых кабинок. Руки были засунуты в карманы узких брюк. И он смотрел. Прямо на неё. Его взгляд был не просто направлен в её сторону — он был сфокусирован, острый и неподвижный, словно луч целеуказателя, пробивающий мигающий мрак. Вся суета, весь грохочущий ад «Якоря» словно отступали на второй план, сужаясь до тоннеля между ним и ею.       Гермиона шаг за шагом пробивалась к нему, как пловец сквозь шторм. Она почти ощутила близость конца пути. Но в тот миг, когда до него оставалось несколько шагов, её каблук предательски застрял в щели между досками. Она пошатнулась, готовая упасть лицом в липкий пол.       Рука схватила её за талию — резко, но уверенно, не давая коснуться земли. Запах — знакомый, холодный, терпкий — ударил в нос раньше, чем она осознала, кто это. — Осторожнее, Грейнджер, — произнёс у самого уха тихий, почти насмешливый голос.       Мир на миг опрокинулся, поплыл, а затем резко сжался до невыносимой остроты. Каждое её чувство обострилось до предела, будто её кожу содрали, обнажив дрожащие нервы. Чёртов Драко Малфой. Не призрак из прошлого, а плоть и кровь, стоящая так близко, что она чувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань платья.       Он был до жути идеален. И до безумия чужой. Единственное, что вызвало укол странного разочарования — его волосы. Ни намёка на ту самую белоснежную шевелюру, которой он так кичился в юности. Вместо падавших на плечи прядей — короткий, почти стриженый под ноль ёжик, делающий его черты жёстче, взрослее, опаснее. Его глаза скрывали тёмные стёкла очков, но она на физическом уровне ощущала его взгляд на себе — тяжёлый, изучающий, будто он водил пальцами по контуру её ключицы, по линии челюсти. Он всегда смотрел именно так — не просто смотрел, а ощупывал. — Спасибо, — выдохнула она.       Гермиона резко высвободилась из его захвата, сделав шаг назад, и тут же спина её столкнулась с мокрой от пота кожей полуобнажённой танцовщицы. Та, не оборачиваясь, что-то недовольно проворчала, продолжив двигаться под музыку. И хаос сомкнулся вокруг них. — Ты ищешь Пэнси? — его голос прозвучал с неестественной чёткостью. Магия. — Теодора, — прокричала она.       Уголки его губ дрогнули в широкой улыбке, и он кивнул. — Точно. Ну, где Нотт, там и Паркинсон.       Его рука указала вглубь зала, к тем самым кабинкам. Гермиона послушно проследила за направлением его жеста. Тео всё ещё стоял там, но теперь он смотрел не просто на неё — а на них обоих. И в его лице впервые прорезалось беспокойство. Он сделал шаг вперёд, почти коснувшись линии танцпола. — Идём. — Не дожидаясь согласия, Малфой двинулся вперёд, и Гермиона последовала за ним сквозь толпу, которая расступалась перед ним, как вода перед пророком.              Кабинка оказалась своего рода коконом, вырванным из хаоса «Якоря». Полупрозрачный магический купол гасил грохот музыки до приглушённого, равномерного гула, а ослепляющие неоновые вспышки сменились мягким, матовым свечением парящих сфер. Их холодный, рассеянный свет отбрасывал призрачные тени на стены и лица, создавая ощущение нереальности происходящего.       Воздух здесь был другим — прохладным, пахнущим дорогим алкоголем, льдом и сладковатым ароматом глазури с огромного двухъярусного торта, гордо возвышавшегося в центре одного из столов. Торт, залитый неестественно яркими позолоченными сливками, казался чужеродным, почти вульгарным объектом в этой стерильной атмосфере.       Теодор, всё ещё молчаливый и с заметной напряжённостью в плечах, провёл их к группе низких диванов. Его взгляд метался между Гермионой и Драко, выражая целую гамму эмоций — от растерянности и остатков былой нежности к ней до старой, глухой неприязни к нему.       На одном из диванов, в луче матового света, сидели две девушки. Они были удивительно, почти неестественно похожи — идеально прямые чёрные волосы, ниспадающие на плечи, миндалевидные глаза и бесстрастные, кукольные лица. Одетые в одинаковые платья-футляры тёмного оттенка, они повернулись к вновь прибывшим синхронно и кивнули с одинаковой, отрепетированной вежливостью. Их молчаливое присутствие казалось одновременно декоративным и слегка зловещим. Драко, игнорируя общий дискомфорт, развалился на диване напротив. Он снял очки, и его бледные глаза, наконец, встретились с Гермионой. — Мы празднуем предстоящее рождение новой жизни, — Драко игриво подмигнул ей. — Драко имеет в виду, — раздался знакомый, сладкий голос прямо за её ухом, — что девушка Тео — Саманта — беременна.       Пэнси мягко, почти по-змеиному, обняла Гермиону за плечи сзади. Её губы на миг прикоснулись к оголённой коже на шее, оставив после себя ледяное пятно. Гермиона дёрнулась от неожиданности и резко обернулась. Перед ней стояла Паркинсон, но будто из другого измерения. Её веки были подчеркнуты ярко-жёлтыми неоновыми линиями, которые светились в полумраке кабинки, придавая её взгляду неестественную, почти инопланетную интенсивность. — Я звонила тебе сегодня, — прошипела Гермиона и прижалась щекой к щеке Пэнси в притворном поцелуе. — Что здесь происходит? — Ты отлично выглядишь, Мими, — нарочито громко и слащаво пропела Пэнси, легко выкручиваясь из её хватки. Её пальцы, сильные и цепкие, обвили запястье Гермионы и повели её, словно марионетку, к диванчику, где сидели две идентичные девушки. — Познакомься, это Саманта и Катина.       Обе девушки синхронно улыбнулись удивительно тёплыми улыбками. Катина изящным движением приподняла бокал с полупрозрачной жидкостью, где танцевали пузырьки, сделав крошечный глоток. Гермиона, опускаясь на диван между Пэнси и Драко, механически тоже ответила улыбкой. Неловкость сковывала её сильнее, чем когда-либо прежде — будто она провалилась на чужую свадьбу в пижаме. По сути, так оно и было.       Её взгляд потянулся к Нотту. Он замер прямо напротив, по ту сторону стола, не отрывая от неё своих широких синих глаз. Время оказалось к нему удивительно бережным. Всё то же почти мальчишеское лицо, усыпанное родинками; те же шоколадные кудри, беспорядочно падающие на лоб; тот же пронзительно-тёплый взгляд из-под длинных, пушистых ресниц. Он смотрел на неё так, будто в этой кабинке не было никого больше. — Тео много рассказывал о тебе, Гермиона, — мягко, почти нежно, произнесла Саманта, перехватывая её внимание. — Если тебе сейчас неловко, то сразу говорю — успокойся. Я знаю, что вы встречались когда-то. А потом любовь прошла, и вы разошлись. Всё бывает. — Да… — Грейнджер медленно перевела на неё взгляд. Собственный голос прозвучал глухо и отдалённо. — Да, прошла…       В её ушах застучал навязчивый, быстрый пульс, щёки запылали предательским огнём. Неловким, скованным движением Гермиона поправила подол своего тёмно-коричневого платья, который внезапно показался ей до неприличия коротким и нелепым, уродливо обнажающим бледную, покрытую мурашками кожу. Она почувствовала на себе тяжёлый, оценивающий взгляд и резко обернулась. Их глаза встретились в ту же секунду. Драко медленно отвёл взгляд от её ног — будто его застали на месте преступления — и устремил его прямо на неё. — Мне ужасно хочется сбежать отсюда, — произнёс он, и его голос, тихий и интимный, был предназначен только для неё. — Атмосфера так себе. — Драко… — начала Пэнси, насторожившись, но он резко поднял руку, не глядя на неё, одним жестом веля замолчать. — Только скажи, Гермиона, и мы уйдём. Я знаю местечко получше. — Он не сводил с неё гипнотических глаз. — Идём?       Он протянул ей свою ладонь — открытую, уверенную. Рука была большой, сильной, испещрённой линиями судьбы и одной единственной, идеально ровной татуировкой. Тонкая чёрная линия шла по внутренней стороне длинного указательного пальца, от самого кончика до ладони, и при ближайшем рассмотрении оказывалась изящно выведенными словами на латыни: Mors certa, hora incerta — Смерть неизбежна, час её неведом. Эта рука манила её, словно якорь в бушующем море. Она же пришла сюда ради него. — Да.