Горько сладкие вещи

Сказать, что этот момент был нежелательным, значило сильно преуменьшить. Айван не должен был выжить, именно поэтому он и сиганул с тринадцатого этажа. Он не хотел просыпаться. Не заслуживал. И когда он против своей воли открыл глаза, облегчения не было и в помине. Лишь мерзкий удар под дых. Как будто кто-то злорадно насмехался, не давая даже этому, спланированному до мелочей самоубийству, пройти гладко. Сначала проснулись чувства, потом уже зрение. Он в больнице, это было понятно сразу. Кровать жесткая, словно разделочная доска, отчего любое движение отзывалось мучительной болью, хотя, возможно, дело было просто в состоянии Айвана. Руки привязаны гладкими кожаными ремнями к металлическим перекладинам по бокам. Видимо, сочли его нестабильным. Сумасшедшим. Непредсказуемым. Айван терпеть не мог, когда с ним так обходились, будто с опасной зверушкой. В нос ударил тошнотворный, стерильный запах любой больницы, запах, который ненавязчиво напоминает, почему ты здесь. Что ты болен, и физически, и, возможно, даже психически. В палате было слишком светло, почти ослепляюще. Айван прищурился, пытаясь разглядеть источник света, окидывая взглядом окружающую обстановку. Комната была до оскомины безликой: белые стены, белый пол, длинные, стандартные потолочные светильники, слегка мерцающие. Ничего особенного, впрочем, он и не ждал другого. За стеклянными дверцами полок громоздились лекарства, иглы, бинты и прочие медицинские принадлежности. Некоторые шкафчики были даже открыты, словно кто-то в спешке оставил их так, не удосужившись закрыть. Он не помнил, как сюда попал. Да и как он мог помнить? Последнее, что врезалось в память – он стоит на крыше, подходит к краю и делает шаг в пустоту, прощаясь навсегда с жестоким миром. А дальше – чистый лист. Как радиоканал, застрявший на помехах, он тщетно пытался настроиться на нужную волну, понимая, что не сможет выудить из этого хаоса хоть какие-то внятные обрывки. Впрочем, причину, по которой он это сделал, он помнил отчетливо. Он не заслуживал жить. Не после того, что он сотворил. Не после того, что он сделал с Эндрю. Эндрю… От этого имени во рту оставалась горьковатая сладость, как от приторной конфеты. Хотелось выплюнуть его и забыть этот привкус. Айвана переполняло возбуждение. Душно, привязанному к кровати, в этой пустой палате, где остальные пациенты спокойно спали. Ему просто необходимо было подышать свежим воздухом. Очень сильно. Он дернулся, пытаясь высвободить руки из пут, и с удивлением обнаружил, что ремни затянуты не так уж и туго. Без труда выскользнув из них, он сбросил тонкое одеяло и коснулся босыми ногами холодного пола. По коже побежали мурашки, как в то Рождество, когда он проснулся и поплелся к дивану, чтобы включить телевизор. Как в то Рождество, когда Эндрю сказал, что уходит – в качестве подарка. Эти воспоминания вызвали тошноту. К горлу подступила горькая желчь, обжигая вкусовые рецепторы. Его вот-вот вырвет. Айван заметался, неуклюже дергая иглы капельницы и провода мониторов, пытаясь отсоединить их. Один из проводов вырвался слишком резко, но ему было плевать. Он бесшумно скользил по коридорам, избегая любопытных взглядов персонала, который, как назло, попадался ему на каждом шагу. Хромая, он добрел до стены с окном. Приоткрыв его, высунул голову и жадно вдохнул холодный воздух. На улице все еще было очень холодно, падали редкие снежинки. Зима не отступала. Руки побелевшими костяшками вцепились в раму. Он пытался собраться с мыслями. Он прыгнул, это точно. Почему же тогда он здесь, привязанный к кровати? В голове роились вопросы. Как он выжил? Здание было тринадцатиэтажным, прыжок с такой высоты не оставляет шансов. Его ноги должны были быть раздроблены, а тело превратиться в кровавое месиво на тротуаре. Он должен был умереть, как и его отец. Опухоль должна была погибнуть, ведь она не может существовать без носителя. Он должен был забрать ее с собой, убить себя и не дать никому больше страдать из-за него. "Эндрю не заслуживал того, что я с ним сделал. Опухоль должна была умереть вместе со мной." К горлу подступил комок. Он мешал дышать, позволяя чувству вины проникнуть в каждую клеточку. Айван задыхался, прижимая рот рукой, плотно сжимая губы, чтобы удержать рвотный спазм. Слезы навернулись на глаза, застилая взгляд. Он торопливо вытер их пальцами, прижался спиной к стене и сполз на пол, обхватив колени руками. Он не заслуживал плакать. Он – худший человек на свете, и опухоль наверняка все еще разъедает его мозг. Эндрю имел право плакать. Или его мама, увидевшая, во что превратился ее сын. Даже его отец, если бы был жив, плакал бы от разочарования тем, как все сложилось. С трудом вдохнув, чувствуя, как ком в горле распухает и душит, он попытался успокоиться и прояснить сознание. Превозмогая боль, ощущая, как гортань вот-вот лопнет от давления, он заставил себя остановиться и сосредоточиться. Опухоль не умерла. Она не умрет, пока Айван не окажется под землей. Значит, нужно искать. Он начал прочесывать каждый уголок своего разума. Она прячется где-то, пожирая его изнутри, чтобы история повторилась, он знал это наверняка. Он не хотел снова сталкиваться с ней, не после того, как увидел, сколько бед она натворила в прошлый раз. Но он должен был. С тяжелым сердцем он продолжил поиски, чувствуя, как снова погружается в зловещую спираль. Он сидел, казалось, целую вечность, прижавшись к холодной стене больницы, стараясь стать маленьким и незаметным. Подняв глаза, он увидел знакомый пейзаж, но искаженный до неузнаваемости. Коридор казался бесконечным, без начала и конца. Все огни горели, не оставляя опухоли ни единого шанса спрятаться в тени. Айван поднялся и быстрым шагом двинулся вперед, проверяя дверь за дверью. За ними ничего не было, как бы далеко он ни заходил. Он вздрогнул, несмотря на то, что ничего не находил – опухоль все еще вселяла в него ужас. Оглядывался через плечо, раз за разом ощущая на себе чей-то взгляд, но никого не видел. Чем дальше он уходил, тем меньше ему хотелось искать ее, думать о ней, даже запирать или что-то в этом роде. Ему просто нужно было убедиться, что она все еще здесь, потому что он знал это. Ему нужно было знать наверняка. Чем дольше он шел, тем сильнее немела нога, но он научился игнорировать боль, полностью сосредоточившись на поисках. Коридор казался пустым, словно никто не преследовал его и не пугал. Все было неизменно: стерильно-белый пол, белые холодные стены, одинаковые двери, расположенные на равном расстоянии друг от друга, с начищенными до блеска серебряными ручками и маленькими табличками с номерами, которые становились все больше и больше с каждой пройденной дверью. Он открывал их, незапертые, но за ними не было ничего, что могло бы его заинтересовать. Дверь упиралась прямо в ровную стену, будто только что возведенную. Пахло свежей краской и твердым кирпичом. Было жутко находиться в этом бесконечном коридоре без единого поворота, без признаков жизни. Иногда он бежал от одной двери к другой, надеясь, что быстрыми, хаотичными действиями он не даст опухоли построить стены, за которыми она прячется, и сможет застать ее врасплох. Но все было бесполезно. После нескольких часов бесплодных поисков в этом бесконечном, абсолютно идентичном коридоре, он почувствовал, как силы покидают его. Все превратилось в рутину, в которой не было и быть не могло никакого смысла. Обернувшись, он увидел окно, словно никуда и не уходил. В конце концов он ничего не нашел, и это осознание лишь усилило его тревогу. Опухоль могла быть где угодно, он не знал, где она. Кто знает, где она могла прятаться? Он задрожал от этой мысли, от самой возможности этого. Он снова это сделает. Если так будет продолжаться, он рано или поздно медленно убьет себя тем или иным способом. Это было похоже на жестокую пытку, и что еще хуже, у Ивана не было никаких доказательств, что все это происходит на самом деле. Как будто проснулся с завязанными глазами и ждешь, чтобы понять, в безопасности ты или подвергнешься нападению, пока не станет слишком поздно. Айван прищурился, пытаясь сфокусироваться на дальнем конце теперь совершенно нормального коридора, в конце которого виднелась дверь, из которой он вышел в поисках окна. Она казалась невероятно далекой, словно предстояло утомительное путешествие, необходимое, но от этого не менее неприятное. Острая боль пронзила плоть, напоминая о его плачевном состоянии, но он продолжал идти, решив во что бы то ни стало добраться до нее и обрести покой на неудобном матрасе, который теперь казался ему раем по сравнению с холодным полом. Он встал, чтобы вернуться к своей кровати. Нога кровоточила, окрашивая и без того грязную больничную пижаму алым. Жидкие капли падали на пол, издавая тихий, мерзкий звук. Он не хотел, чтобы его увидели таким: стоящим у холодного окна, с, вероятно, сломанной ногой, истекающим кровью на пол. Вцепившись в подоконник, он заставил себя стоять прямо. "Ты дошел досюда. Ты сможешь встать и дойти обратно." Разум кричал, но Иван заставлял его замолчать. Возможно, он и пожалел, что встал с постели, но тогда ему это было нужно, чтобы не задохнуться в собственной рвоте, так что оно того стоило. Лучше немного похромать, чем чувствовать себя настолько отвратительно. Взгляд застыл на дальнем конце коридора, определяя путь обратно в палату. Он казался далёким и расплывчатым, и… чёрт, неужели он потерял так много крови? Внимание Ивана вернулось к ране на ноге, кровоточащей прямо ему на ступню. То, что когда-то было швами, теперь зияло рваными краями, обнажая отвратительное кровавое месиво на его собственном теле. В принципе, Иван представлял, и почти чувствовал, вещи гораздо более болезненные и тошнотворные в своей голове. Единственное, что действительно его беспокоило, это запах. Он поморщился, словно от пощечины. Запах навязчиво щипал его чувства, вторгаясь, как незваный гость. От него снова захотелось блевать, но не совсем, оставляя неприятное предчувствие без реальных последствий. Он выставил вперёд здоровую ногу, повторяя движение, затем настала очередь больной ноги. Он старался двигаться быстрее, опираясь на неё, из-за чего спотыкался и беспомощно хромал. Рука скользила по стене, как грубая ласка. Когда боль становилась невыносимой, пальцы судорожно сжимались, словно пытаясь ухватиться за стену, но не за что было зацепиться. Он оставлял за собой слабый красный след, который вскоре подтверждался кровавым отпечатком ноги, наступившей в собственную каплю крови. "Нужно вернуться. Нужно идти дальше, идиот. Нужно…" – Простите, сэр. Позвольте мне вам помочь, вы, кажется, сильно страдаете. Голос вырвал Ивана из транса, заставляя его глаза привыкнуть к новой фигуре в поле зрения, которую он, вероятно, не заметил, слишком сосредоточившись на том, чтобы идти, не падая. Милая медсестра, с чистой жёлтой кожей, одетая в рубашку и брюки неброского голубого цвета – вероятно, больничная форма. Она участливо улыбалась, её тонкие, почти незаметные брови приподнялись в тревоге, когда она быстро заметила проблему с ногой Ивана. Рядом с ней стояло инвалидное кресло, которое она подкатила, чистое и неиспользованное. – Пожалуйста, садитесь, я отвезу вас в вашу палату, и ваш лечащий врач наложит вам новые швы. Она говорила, беря его за руку и помогая сесть. Он быстро согласился, немного нерешительно, но это было лучше, чем хромать. Ее рука была твердой, чувствовалась привычка к работе в этой сфере. Коляска была без особых изысков, стандартная модель, которую использовали для всех пациентов, пока они не выздоравливали. Он устроился в кресле, обивка неприятно тёрлась о его голые ноги. – Вы помните, какой номер комнаты вам назначили? Спросила обеспокоенная женщина, Дана, как он прочитал на бейдже, неловко приколотом к её груди. Ему показалось странным обращаться к ней по имени, поэтому он придерживался формальностей. – …Кажется, та, что в самом конце коридора. Тихо ответил Иван, не желая беспокоить других посетителей и пациентов, слоняющихся поблизости. Только сейчас он почувствовал, как красный стыд поднимается по шее, от мысли о том, каким жалким зрелищем он, должно быть, был, хромая и заливая кровью пол, без обуви и нормальной одежды. Он попытался отмахнуться от этой мысли, но она продолжала возвращаться, и он даже не смел поднять глаза, боясь увидеть, как все эти люди смотрят на него. Медсестра Дана заметно напряглась, словно он сказал что-то совершенно неожиданное. Ее глаза устремились к указанной им двери, как будто она хотела перепроверить, не подвела ли её память. Когда она заговорила, это прозвучало как второй удар под дых за день. – Простите, мистер, вы уверены? Эта палата предназначена для наших пациентов в коматозном состоянии. В голосе ещё звучала дружелюбность, но он понимал, что в её голове шестерёнки вращаются на полную мощность, пытаясь понять, что он имеет в виду. Ей было любопытно, поэтому прежде чем она успела что-то сказать, Иван ответил первым. – Да, я уверен. Когда я проснулся, все пациенты тоже спали. Это было жутко, поэтому я встал, чтобы выйти на свежий воздух. Он говорил быстро, стараясь поскорее закончить разговор и уйти отсюда. Кровавый след вёл прямо к нему, и он не хотел, чтобы на него смотрели в этот момент. – Понятно. Тогда я отвезу вас в одну из наших свободных обычных палат. Она кивнула, взялась за ручки инвалидной коляски и покатила Ивана. Она отвезла его к лифтам, спросив на стойке регистрации, какая палата свободна. К счастью, он услышал номер, который был не на предыдущем этаже, и ему удалось избежать неловкости столкнуться лицом к лицу со своим окровавленным беспорядком, пока его не убрали. Его номер оказался на первом этаже, так как он был в инвалидном кресле. Что-то подсказывало Ивану, что в этом решении могли сыграть роль и другие факторы, но он пока отмахнулся от этой мысли. Его кресло подкатили в комнату среднего размера, более тусклую и с нормальным освещением, чем та, в которой он проснулся. Она была скромно обставлена, но он решил, что этого будет достаточно. Эта кровать была в десять раз удобнее и явно более современной, чем стандартная. Удлинённое окно тянулось вдоль всей стены напротив двери, а рядом стояло несколько лёгких кресел, которые можно было перемещать. Шкаф с медицинским хламом занимал почти всю стену напротив кровати, а сбоку приютились маленький столик и небольшая раковина. Он устроился на кровати, один из дежурных врачей ввёл ему анестезию и зашил рану на ноге. Когда он проснулся, ему, наконец, сообщили полный список его повреждений. Сломана правая нога, вывих плеча, который вправили сразу по прибытии в больницу, но все равно требовалась реабилитация, серьёзные повреждения позвоночника и шеи, но, к счастью, без переломов, пять сломанных пальцев, два на правой и три на левой руке, и сильное сотрясение мозга. Вишенкой на торте стало объяснение врача, как он получил все эти травмы. Как оказалось, Айван был прав. Он спрыгнул с восьмого этажа и чудом выжил, получив в данном случае минимальные травмы. Каким-то образом он приземлился в мусорный контейнер, который стоял перед зданием и был заполнен пластиковыми пакетами с одеждой и бумагой, а также старым матрасом. Кто-то из соседей заметил падение и вызвал скорую помощь. Айван провёл в коме полтора месяца. Он сидел, впитывая информацию, запоминая детали. Каждая из них была тяжелее предыдущей, отчего кружилась голова и начинала ныть старая боль. Врачи ушли вскоре после этого, вручив ему вещи, которые они нашли в его квартире и которые, возможно, ему пригодятся : телефон, зарядное устройство и его дневник. Айван смотрел на падающий снег, на то, как он грациозно и изящно оседал на стекле окна, тая при соприкосновении. Впервые с момента пробуждения он почувствовал зависть, глядя на их лёгкую красоту. Они никогда не боролись, как Айван. Он долго размышлял об этом. Снежинки не были в этом виноваты. Они не могли ничего поделать, такими их создала природа. Все его мысли возвращались к Эндрю, к тому, насколько он был талантлив, и как сильно Айван его за это обидел. Чувство вины только усиливалось, но, несмотря на его внутренний конфликт, снег не прекращал падать. Он задавался вопросом, в порядке ли Эндрю, двигается ли он дальше, несмотря на то, что произошло. Айван надеялся, что да.