Лучшие друзья

Томас провёл в Глейде уже неделю, но ощущение чужеродности не отпускало. Каждая стена, каждый поворот казались выученными наизусть, но не своими. Взгляды, которыми его провожали, были колючими, будто сдобренными тихой усмешкой. Он ловил их краем глаза: когда шёл к умывальникам, когда получал пайку. Дискомфорт от этого постоянного, немого оценивания поселился у него под кожей. В этом странном месте был лишь один человек, который казался маяком — Джули. Она не смотрела сквозь него, не оценивала, а просто видела. Да, единственная девчонка в Глейде, и по иронии судьбы — его лучший, пожалуй, единственный друг. Но чувства, которые она в нём будила, были спокойными и ясными, как вода в утреннем ручье: теплое доверие, спасительная понятность, дружба без надрыва и тумана. Никакой романтической дрожи, никакой ревности — только тихая благодарность за то, что она есть. Джули никогда не смеялась над его робкими, ещё неоформленными вопросами о лабиринте, о бегунах. Напротив, её карие глаза становились серьёзными, и она говорила спокойно, без пафоса: «Это не игра, Томас. Там нет красоты. Только камни, тишина и страх, который медленно точит изнутри. Я знаю». И он верил ей, потому что видел эту знающую усталость в её позе, когда она возвращалась за стену. Пока же его уделом были плантации. Грядки с чахлой зеленью, вечно липкая земля на руках и беспощадное солнце, отражающееся от каменных гигантов стен. Другие работы — в кузнице, на кухне, в складе — были для него закрытой книгой. «Не справишься», «места нет», «не твоё» — варианты отказов звучали по-разному, но суть была одна: он пока что чужой, лишний винтик, которому нашли самое простое, самое немудрёное гнездо. Он пытался втиснуться в разговоры, задавал вопросы Адаму о механизмах ворот, Зарту — об устройстве Глейда. Сначала отвечали односложно, потом начали отворачиваться, а вскоре и вовсе стали обходить его стороной. Поняв, что его любопытство здесь — дурной тон, Томас замолчал. Теперь он только наблюдал. И вот однажды он наблюдал за возвращением бегунов. Из чёрного провала Восточных ворот вынеслись две смазанные, почти сливающиеся в одно целое фигуры — Джули и Минхо. Они не сбавляли бешеного темпа даже на безопасной земле, несясь по Поляне в унисон, как два элемента одного механизма. Воздух рвал их голоса — они что-то выкрикивали друг другу, перебивая, споря, и вдруг оба одновременно сорвались на смех. Этот смех был таким взрывным, таким общим, что они, не сговариваясь, споткнулись и рухнули на траву, где и продолжали хохотать, запрокинув головы к небу. Томас стоял у забора плантации и невольно поджал губы. К Минхо он испытывал стойкую неприязнь. Азиат с первых дней цеплял его колкостями, грубыми шутками, взглядом, в котором читалось пренебрежение к «новенькому». Джули, закатив глаза, объясняла: «Не принимай близко. У всех тут свои тараканы и свои способы не сойти с ума. У Минхо — это быть колючкой. У тебя, я вижу, пока — молчать и пялиться». Объяснение не делало Минхо приятнее, но добавляло картине чёткости. Шатен задумался, глядя на валяющихся на траве друзей. Он всегда видел их вместе. Джули могла перекинуться парой слов с Фрайпаном, помочь Алису на кухне, поболтать с ним, Томасом. Но её тенью, её отражением всегда был Минхо. Они завтракали рядом, уходили в лабиринт вместе, возвращались, шутя и толкаясь, и даже их молчание казалось общим. — Они лучшие друзья, да? — спросил Томас, не выдержав, и отвернулся от пары, которая наконец перестала смеяться и просто лежала, глядя в облака. Рядом, оперевшись на забор, оказался Ньют с блокнотом в руках. Он проследил за взглядом Томаса и мягко улыбнулся, в его глазах мелькнуло что-то между нежностью и легкой грустью. — Ага, — просто сказал он. — Просто неразлучны. С первого дня. Такое редко бывает. Томас кивнул и снова повернулся. Джули и Минхо уже поднялись, отряхивая траву и пыль с комбезов. Направляясь к столовой, они проходили мимо плантации. Джули заметила его, и её лицо озарилось привычной, открытой улыбкой. — Привет, Томас! — крикнула она, замедляя шаг. — Как дела? Надеюсь, Зарт не загоняет тебя насмерть? Её тон был тёплым, заботливым, и на миг Томас почувствовал, как спадает напряжение. — Привет, — он неуверенно улыбнулся в ответ. — Всё в порядке. Ты как? Всё путём? — Всё путём! — бодро подтвердила она, щёлкнув пальцами в воздухе знакомым жестом. Затем её взгляд скользнул к Минхо, который ждал её в паре шагов, и её выражение сменилось на «бегу дальше». — Ладно, потом поболтаем! И она рванула догонять товарища. Минхо же, проходя мимо, не удержался. Его быстрый, колючий взгляд скользнул по Томасу — оценивающий, недружелюбный, полный немого вопроса: «Чего уставился?». Томас не смог отвести глаз. Он встретил этот взгляд своим — таким же жёстким, полным немого вызова. Ни слова не было сказано, но в тихом пространстве между ними прозвучал целый диалог неприятия. Только когда они скрылись в тени столовой, Томас разжал пальцы, впившиеся в деревянную перекладину забора. Он снова остался один на один с грядками, с солнцем и с тихим, но настойчивым чувством, что ему здесь нет места. Разве что на этом клочке земли, под насмешливыми взглядами и в тени неразлучной дружбы, которой он никогда не будет частью.