Пламя смеётся последним

      Песчаные бури утихли, но мрак оставался. Над Солнечным Копьем висело тяжелое, полуденное марево — не знойное, не палящее, а тяжелое, как погребальная вуаль. Серые облака ползли по небу, окрашивая море в оловянный цвет. Волны лениво шлепались о каменные уступы, будто сама природа выдохлась в ожидании. Замок молчал.       Казалось, даже гулкие залы, выложенные золотистым камнем, притихли, втянули в себя дыхание. Стража стояла молчаливая, лица скрыты под опущенными забралами. Ткани на балконах, некогда яркие, алые и медовые, потускнели, безвольно колыхаясь на ветру, словно знамена, забытые над полем битвы. Прохладные галереи пахли песком, железом и чем-то едва уловимым — то ли ожиданием беды, то ли памятью о крови. Даже солнце, в честь которого замок получил имя, не могло пробиться сквозь тусклый, пепельный свет этого дня. Тишина была столь плотной, что любое слово, даже шепот, отскакивало от каменных сводов, как брошенный нож. И среди этого недвижного безмолвия шаги казались громом, а дыхание — тяжким преступлением.       Четким, выверенным шагом, что, казалось, отдавался эхом по всему континенту, Оберин Мартелл шел по галереям замка. Каждый его шаг был ударом сердца Дорна — уверенным, безжалостным. Плащ цвета раскалённого песка мягко скользил за ним по мозаичным плитам, на которых давно затерлись краски солнечных и змеиных узоров.       Он не спешил.       Он никогда не спешил. В глазах его, тёмных, как пустынные ночи, полыхал странный, живой огонь — не ярость, нет, — осознанная, холодная решимость. Лицо безмолвно, губы сжаты в тонкую линию. Ни единым движением Оберин не выдавал своих мыслей, но каждый, кто встречался ему на пути, невольно опускал взгляд и отступал к стенам. Большой зал, куда он направлялся, был полон. Лорды и знаменосцы, вызванные со всех концов Дорна, сбивались в тени высоких арок: худые, как ветер, дорнийские всадники, могучие старики с обожженными солнцем руками, юные наследники родов, только вступившие в право носить меч. Они ждали, переглядывались, что-то шептали — тревожные, полные недоверия взгляды скользили вдоль стен.       На возвышении у трона, высеченного из янтаря и яшмы, неподвижно сидел Доран Мартелл. Лицо его было белее обычного, а руки, лежащие на коленях, время от времени дергались легкой дрожью, как в приступе боли. Но голос его, когда он говорил, был тверд, как закалённое железо. Оберин шел к нему, не торопясь, каждым своим движением словно бросая вызов самой судьбе. Оберин не стал останавливаться у лестницы. Он пересек зал насквозь, среди лордов и знаменосцев, точно среди безликих теней, и остановился в нескольких шагах от трона. Его сапоги скрипнули по гладкому камню, а плащ, словно живая кровь, разлился по полу. Впереди, чуть поодаль от трона, стоял мальчишка — худой, грязный, в рваных тряпках, испачканных кровью и пылью. Он был похож скорее на побитую собаку, чем на посланника, и, казалось, держался на ногах только по упрямству.       Оберин даже не взглянул на него. Его глаза, черные, как безлунная ночь, метнули молнии в сторону брата.       — Что… всё это значит?! — разнесся его голос по залу.       Не вскрик, не гневное рычание — нет. Это была сталь, выхваченная из ножен. Ровная, страшная ярость. Звук, от которого дрогнули даже те, кто закалялся в песках и крови. Некоторые из собравшихсяотступили назад, инстинктивно, как звери перед надвигающимся хищником. Где-то послышался нервный кашель. Кто-то шепотом произнёс молитву. Оберину было плевать. Плевать на их шепоты, на их страх, на мальца в тряпье. Мир перед его глазами сужался до двух вещей: крови на рваном плаще и молчаливого напряжения на лице Дорана.       — Письмо Рейнис, — произнёс Доран глухо, с усталостью в голосе, отчетливо понимая, что отныне нет смысла скрывать личность таинственной девочки, что долгое время росла под крышей замка. Да, и пора бы уже змее выползать в свет, чтобы начать жалить. — Вызвало чересчур… бурную реакцию.       На мгновение в зале повисла тишина — густая, осязаемая, будто натянутая ткань перед разрывом. Лорды переглядывались украдкой, но никто не осмелился первым подать голос. Оберин шагнул ближе, и в его движении сквозила почти нечеловеческая ярость.       — Бурную?! — взорвался он. — Бурную реакцию?!       Его голос ударил, как хлыст. Каменные своды зала отозвались гулким эхом. У ног князя мальчишка в крови вздрогнул и опустил голову ещё ниже. Оберин Мартелл был известен своим нравом — о, да. И лорды Солнечного Копья привыкли к его горячности, его острому языку и вспышкам ярости. Но то, что видели сейчас, было чем-то иным. Бешенство, едва удерживаемое на поводке. Пламя, готовое сжечь всех вокруг. Даже самые старые, седые воины замерли, как статуи. Только ветхие знамёна на стенах дрожали от лёгкого сквозняка. Доран встретил взгляд брата спокойно, не шевелясь. В его глазах было терпение камня, веками истёртого ветрами.       — Этот ублюдок истребил целую семью на глазах зевак! Он пролил дорнийскую кровь ради потехи! — рявкнул Оберин, срываясь на крик, в котором полыхал дикий, едва сдерживаемый гнев. — А потом отдал приказ своим псам перебить толпу! Старики, женщины, дети, ты знаешь, что после эти твари пошли по улицам?! — Пальцы его судорожно сжимались в кулаки, и казалось, ещё миг — и он кинется на кого-нибудь. — Он убивал детей Песков. Наших детей, Доран Мартелл!       Его голос был оглушительным, будто раскаты грома под низкими сводами. Словно сама земля Дорна вздрогнула вместе с его яростью. Доран не ответил сразу. Лишь молча скользнул тяжёлым взглядом по собравшимся. Но говорил он не брату — нет. Его слова были для других: для тех, кому давно отданы негласные приказы; для тех, кто уже начал незаметно стягивать отряды к границам.       — Джоффри Баратеон кинул нам перчатку, — ровно произнёсДоран, будто каждое слово весило тонну. — Корона нанесла нам, единственному свободному народу Семи Королевств, тем, кто не склонил головы не перед драконами, ни перед людьми, личное оскорбление!       Он сделал короткую паузу, позволяя своим словам осесть в тишине, как песок в пустыне после урагана. Князь прекрасно осознавал — лучшего повода мальчишка-король им не подарит       — Дорн многое терпит, но он никогда не забывает! Пришло время платить по счетам. — его голос стал крепче, словно обнажённая сталь. Зал не взорвался криками. Нет. Тишина была куда страшнее. Лорды лишь склоняли головы — один за другим — как деревья, преклоняющиеся перед бурей. Тишина, что повисла в зале, стала почти осязаемой.       — Я, Доран Нимерос Мартелл, князь Дорна, хранитель Солнечного Копья, защитник Песчаных Морей и законный властитель земель, — его голос был твёрд и ровен, словно удар меча о камень, — Обращаюсь к вам, знаменосцы Дорна, старые и молодые, сильные и хромые, каждому, кто носит кровь Песков в своих жилах.       Он поднял руку, будто призывая их внимать каждому слову.       — Слушайте. Слышьте. Несите мои слова, как ветер несёт песок, до самых краёв света. Истинная наследница Вестероса — принцесса Рейнис из дома Таргариен, Дочь Дракона и Солнца, Неназываемая, Непокорённая, Наследница Валирии, — его голос становился всё сильнее, будто сам Дорн говорил вместе с ним, — Созывает знамена! Она повелевает каждому, кто чтит древнюю кровь и помнит великую справедливость, преклонить колено и произнести клятву верности.       Доран поднял глаза, тёмные и полные той ярости, что до этого веками скрывалась под покровами спокойствия.       — С этого дня каждая стрела, каждый меч, каждая капля дорнийской крови принадлежит ей.       Гулкая тишина снова заполнила зал, как набегающий прилив перед бурей. Оберин шагнул было вперёд, глаза его полыхали нетерпением, губы уже искали слова клятвы. И зал, что прежде был полон только гнева и ярости, впервые наполнился чем-то иным. Надеждой. Тяжёлой, как буря на горизонте. Оберин — ядовитый, неукротимый, смертельный — склонился, так, не проронив ни слова. Его поступок был красноречивее любых клятв. Его голова опустилась в знак преданности, но в его согбенной фигуре не было и тени покорности — лишь яростная клятва мести, изваянная в плоти. За ним опустился Квентин Мартелл — юный наследник, с кулаками, сжатыми так крепко, что костяшки побелели. В его взгляде не было детской наивности, только молчаливая решимость. Тристан Мартелл, еще почти мальчишка, последовал за братом. Он дрожал, но колено преклонил — и в этом дрожании была не слабость, но страшная сила: страх, что не даёт убежать, а заставляет стоять и ждать.       Один за другим шли лорды Дорна. Майлс Толанд из Торрс. Лорд Фаулер из Кингсгрейва. Старый лорд Уэлл из Бладстоунса, опирающийся на меч как на костыль. Достопочтенный лорд Джордейн из Тор. Тихий, как тень, лорд Сантгар из Шелспайка. Гордый лорд Джендайл из Феникс-Неста. И даже лорд Дальт из Леммонвуда, известный своей осторожностью. И каждый — каждый! — опускался на колено. Слова, одни и те же, простые, древние, зарытые в камнях Дорна, раздавались глухо:       — Клянусь кровью своей, клянусь мечом своим, клянусь жизнью своей…       Эти клятвы, сливаясь в один общий гул, заполняли тронный зал, отскакивали от каменных сводов, разлетались в коридоры, выплескивались за стены замка, струились по улицам, по рынкам, по пыльным площадям. Их подхватывал ветер, и, казалось, сам воздух, напитанный клятвами, звенел и вибрировал. Гордые, обожжённые солнцем люди Дорна, что пережили сто поколений завоевателей и убийц, снова говорили вслух то, что годами хранили в сердцах: Рейнис.       Неназываемая.       Они не пели, не кричали, не собирались у городских ворот с факелами и бочками вина. В Дорне никогда не встречали войну как праздник. Здесь её встречали как старую знакомую, что рано или поздно возвращается в дом — неважно, звал ты её или нет. Когда решение о войне было озвучено, оно прозвучало в зале Совета как удар палицы по плите: глухо, без декора, но так, что звенело в ушах долго. Доран Мартелл не встал с кресла. Не повысил голос. Просто медленно выдохнул — и выдох этот разошёлся по Дорну быстрее, чем мог бы любой гонец.       Стражи закрыли южные ворота Солнечного Копья и поставили новых людей на мосты. Гарнизоны получили списки имён, кого следует вызвать первым. Архивариусы начали перебирать свитки — кого можно призвать, кто присягнул, чья кровь потекла вперёд, а чья — назад. Всё это происходило в тишине, с холодной точностью людей, что знали: время для шёпотов прошло. Утром по главной улице Солнечного Копья проехали гонцы. Их кони были серыми от пыли. Их лица — как выточенные из песчаника. Без эмоций, без слов. Только печати, только имена. В Леммаре, в Артосе, в Спайстауне, даже в укромных гнёздах Песчаной Змеи стали раздаваться звуки ковки. В открытую заговорили кузницы, до этого опасающиеся гнева братьев Мартелл. Кузнецы вернули молоты, что годами пылились в подвалах. Начали ковать железо — не в тайне, и не для продажи безымянному заказчику, не в украшение, а под руку и в сердце. Шлемы вынимали из сундуков, обёрнутых соломой, мечи точили до звона, и этот звон начал наполнять улицы.       Старшие дети знатных домов были вызваны к присяге. Рыцарей никто не просил быть верными — их имена просто отмечали в списках и слали за ними людей. Женщины готовили припасы, мужчины очищали лезвия, но самым страшным было молчание. Никто не спорил, никто не возмущался. Даже те, кто вчера тихо приговаривал: «Это не наша война» — сегодня точили стрелы.       В гавани Старого Песка стояло три дюжины кораблей — кривобоких, ржавых по краям, с мачтами, что скрипели, как кости старика, но они были. И каждое утро на них поднимались новые руки: моряки, погонщики, даже бывшие преступники, которым пообещали прощение, если те станут частью флота. Готовили смолу, снасти, паруса, и когда над гаванью поднимались крики чаек, вперемешку с командами шкиперов, это был новый гимн — не мирный, не красивый, но живой. На базарах женщины скупали соль и вяленое мясо. Мёд, сухофрукты, вино — всё исчезало. Люди закупались, как перед осадой, хоть враг был ещё далеко. Но дорнийцы знали: если война началась, то доберётся до каждого.       Даже у родников, где раньше плескались дети, теперь сидели старики — молча, с мечами на коленях, как будто вспоминали, как держать их правильно. Кто-то по ночам разжигал костры у могил и приносил на них вино — не в память, в прощение. Потому что, когда кровь снова льётся, старых обид не должно остаться. В замке Доран приказал открыть старые склады. Оружие, покрытое тряпками, было вынесено на свет. Доспехи — некоторые с вмятинами, с засохшей кровью, с гербами давно вымерших домов — снова обрели форму, смысл и вес.       Оберин ничего не говорил, но каждый вечер его не было в башне. А каждое утро кто-то возвращался с поломанной рукой, с синяком под глазом или с благодарностью в голосе: он обучал, он бил, он готовил.       Песчаные земли, что всегда были гибельны для чужаков, теперь стали гибельны и для своих. По трактам перестали пускать путников без досмотра: караваны проверяли, на восточных горах стояли дозоры. У границ к Старому Пути рыли ямы, скрытые ловушки, перетаскивали катапульты. Медленно, основательно, как делают это только в Дорне. Они не кричали: «Смерть Ланнистерам». Они просто смотрели на небо и вспоминали день, когда дракон пал в стенах Красного замка, а девочка осталась под его пеплом. Теперь пепел поднялся.       Зал малого совета дрожал от эха шагов Оберина, что метался по нему, точно скорпион, которому впрыснули яд прямо под панцирь.       — Я распотрошу казну до последнего медняка! — рявкнул он, опрокидывая кресло. — Я душу богам заложу, но скуплю все мечи и всех проклятых золотых плащей! Пекло, да я продам последнюю бутылку вина из своих погребов!       Он остановился, тяжело дыша, сверкая глазами, полными ярости, будто ножами резал воздух.       — Но я своими руками надену эту свиную тушу Джоффри на копьё! — прошипел Оберин сквозь зубы. — И пронесу его гнилую тушу через весь Вестерос! От Браавоса до Призрачного Холма!       Пальцы его судорожно сжимались в кулаки, словно он и впрямь держал древко копья. Никто не осмелился вставить и слова. Даже Доран, величественно молчаливый на троне, позволил брату выжечь зал своей яростью, словно очищая воздух перед бурей.       Доран Мартелл наконец поднял руку, неторопливо, лениво — и в зале мгновенно повисла тишина. Оберин, тяжело дыша, стоял посреди комнаты, точно натянутый до предела лук, готовый сорваться с тетивы в любой миг. Доран склонил голову чуть вбок, и в его глазах, полуприкрытых тяжёлыми веками, скользнуло едва уловимое веселье — ленивое, едкое, как у человека, наблюдающего за шумной потасовкой вдалеке.       — Дорогой и горячий брат мой, — промолвил Доран, голос его был мягок, как тёплый мёд, и в то же время хлестал по щекам, словно перчатка. — Я ни на миг не сомневаюсь в широте твоей щедрости.       Он чуть прищурился, будто наслаждаясь вкусом собственных слов.       — Но меня куда больше интересует не то, сколько винных погребов опустеет к исходу недели… — Доран позволил себе усмешку, тонкую, как игла. — А как случилось так, что наш собственный народ обвёл нас вокруг пальца, заблаговременно приготовив всё для восстания… И почему я, Князь Дорна, узнаю об этом последним?       С этими словами он устремил взгляд на лордов, и зал будто снова сжался: лорды переминались, опускали глаза, шептались, будто дети, застигнутые за воровством. Оберин вспыхнул так же быстро, как свеча под брошенной горстью масла.       — Какая, мать его, разница уже?! — рявкнул он, вскинув руки к потолку, будто взывал к богам, которых презирал. Его голос отозвался в каменных сводах, дрожащим эхом покатился по залу.— Народ сделал то, что мы сами тысячу лет назад клялись сделать! Они не ждали наших милостивых приказов, не просили позволения на месть!       Он шагал туда-сюда, тяжело опуская каблуки на каменные плиты, как боевой жеребец, чующий запах крови.       — И если уж на то пошло, брат мой, — бросил он, сверкая глазами, — Честь им и хвала за это! Они не дрожали в своих башнях, как мы! Они знали, что делают! Клялись! Дрались! Ждали часа! А мы… — Оберин вскинул руку, обвёл зал широким жестом. — Мы сидели на шелковых подушках и топили гнев в бокалах с вином!       Доран выслушал тираду брата с тем самым ленивым, почти скучающим вниманием, каким только он один умел обескураживать самых пламенных. Его ладони оставались сцепленными перед животом, а голос прозвучал почти лениво, но каждый слог был натянут, как струна:       — Ты прав, Оберин. Слава тем, кто первым поднял оружие. — Его губы чуть тронула насмешливая тень улыбки. — Только помни: те, кто клянётся без приказа, потом и слушать приказы будут нехотя.       Он сделал шаг вперёд, и его спокойствие вдруг стало давить сильнее любого крика:       — Сегодня это рвение обратится против наших врагов. Завтра оно может обернуться против нас. Никто не любит тех полководцев, чьи воины имеют от них тайны.       Доран бросил короткий взгляд на собравшихся в зале лордов, словно предупреждая каждого: память о предательстве — великая сила. Молчание в зале стало тягучим, будто перед бурей. Оберин, до этого жонглирующий виноградной кистью замер, размышляя о чём-то своём — наверняка пытался отыскать тихий голос собственной души, что не могла найти себе места с самого отъезда племянниц и Элларии. В этот момент дверь отворилась, на пороге показался один из доверенных слуг Солнечного копья, низко поклонившись и не отрывая взгляд от пола, произнес:       — Князь. — Доран тяжело вздохнул, обратив на мальчишку своё внимание. — К западным вратам прибыл мужчина. Он не назвал несвоего имени, ни дома. Говорит, что у него к вам послание, просит аудиенции.       — Просит? Или требует? — Оберин криво усмехнулся, бросая гроздь винограда на стол. Слуга заметно стушевался, не зная, стоит ли произносить вслух именно те слова, что услышал от какого-то бродяги.       — Слова были иные, милорд. Он сказал: Князь Доран либо заинтересуется моим предложением, либо сильно пожалеет, что не заинтересовался.       И снова повисла тяжелая тишина: лорды нахмурились и заметно напряглись; в ладонь Оберина уже лег кинжал, которым тот нарочито поигрывал, готовый отправить прямиком в тушу человека, что посмел дерзнуть, еще даже не оказавшись перед ними; а Доран просто взмахнул рукой, без слов приказывая впустить.       Прошел добрый десяток минут, прежде чем уверенные шаги раздались в коридоре, а двери распахнулись, являя фигуру незваного мужчины — высокий, широкоплечий, молчаливый. Его не было в списках прибытия. Имя не значилось ни в судовых журналах, ни в гостиничных переписях, которые сейчас проверялись особенно тщательно. Никто не видел, как он с неделю назад пересёк границу, но он был здесь — в Солнечном Копье, в городе, что отныне готовился к войне, — как тень без имени и звука, как прилив, которого ещё не видно, но уже чувствуешь солёную тяжесть в воздухе.       Аурелиан Уотерс, бастард дома Веларионов, был слишком хорош собой, чтобы стать сегодня незаметным, а впрочем, он несильно то и старался. Статный, с морской выправкой, с волосами цвета жемчуга, вольготно падающими на плечи, и глазами, в которых сверкающая сталь будто плавилась под пламенем амбиций. Он был похож на песню о море — красивый, коварный, смертельно притягательный.       Он прибыл в Дорн не как гость, и не как союзник. Он прибыл как тот, кто ещё не знает, будет ли он мечом, что принесёт победу, или клинком, что пронзит со спины. Он поселился в доме вдовы, на окраине Сантоса — старой, полуслепой женщины, которой заплатили достаточно, чтобы она не задавала вопросов. Днём он гулял вдоль стен, слушая, как город гудит под землёй: кузницы, гонцы, дозоры, тракты, полные оружия. Ночью он смотрел на южное небо, и пальцы его безмолвно перебирали рукоять — не меча, а воспоминаний.       Само его рождение подразумевало вечное ползание в ногах, но при этом власть всегда была где-то рядом — на ступень выше. У него был старший брат — законный Веларион, человек, обладающий всем, что должно было принадлежать Аурелиану: двор — какой никакой, — корабли, уважение Станниса, что принял его клятву, герб.       Всё, кроме мечты. Этого у брата не было никогда.       А у Аурелиана — была. Яростная, как шторм.       Он знал: его брат бы никогда не вступил в союз с теми, кого власть считает мёртвыми. Никогда не стал бы искать женщину с именем, от которого трон содрогается, но Аурелиан — стал. Потому что в пепле всегда рождается пламя, и если это пламя загорится ярко — кто скажет, что бастард не может стать знаменем? Он был умен, не строил иллюзий, не верил в пророчества, не преклонялся перед драконами, но верил в себя. И если Рейнис Таргариен действительно жива, если у неё есть план — он готов встать рядом.       Или впереди.       Брат предпочёл бы, чтобы он остался где-то на морском дне, с грузом позора на шее. Но Аурелиан — всплыл, прихватив с собой главное оружие их дома. Когда он впервые услышал её имя, произнесённое шёпотом в таверне, он не отреагировал. Когда услышал снова — запомнил, а когда пришло третье — он уже знал, где её искать. Аурелиан Уотерс прибыл не по зову сердца и не по долгу крови. Он прибыл потому, что чувствовал — ветер меняется. И если в его волосах снова заиграет буря, он встанет так, чтобы быть первым, кого она подхватит.       Стража тут схватилась за рукояти мечей, только величественно вздернутый подбородок Дорана остановил их от кровопролития. Оберин прищурился, будто удав, нацеленный на выползшую из норы мышь. Но Уотерс даже не вздрогнул, только сделал еще один шаг навстречу внимательному взгляду князя, и в этот момент показалось, будто сам зал чуть накренился, признавая его силу.       — Аурелиан Уотерс… — мужчина чуть склоняет голову, не утруждая братьев Мартелл отдавать ему приказ представиться, однако его глаза ни на секунду не сдвинулись с лица Дорана. — Из дома Веларион. По праву крови, если не по праву имени.       Дерзкий, знающий себе цену, потомок древних лордов Дрифтмарка, морской крови Валирии, затерянной в веках. Его род считался стёртым с лица земли вместе с домом Таргариенов — или так предпочитали думать те, кто давно забыл, как упряма кровь бывает. Князь сразу понял, что привело сюда бастарда. А главное, как вовремя — если молва уже дошла до берегов, о которых все упорно стараются позабыть, значит, Вестерос задрожал. Не от страха, и не от предвкушения — просто от тайны, что упорно скрывали в себе пески.       — Ну что ж… Аурелиан Уотерс из дома Веларион. — слова Мартелла буквально купались в насмешливом тоне, — И каким предложением бастард с Дрифтмарка решил заинтересовать высоких лордов Дорна?       — Вероятнее всего в моих словах вы услышите дерзость. — мужчина спокойно обвел глазами присутствующих, вернувшись к очередному человеку, что смотрел на него с высокого помоста. — Но не будем ходить вокруг да около. В моём подчинении больше трех десятков кораблей, стоит мне бросить клич — флот Станниса поредеет еще на пятьдесят.       — Ах, вон оно что. — на лице Красного змея расцветает ухмылка. На скулах бастарда же заиграли желваки, от то силы, с которой он стиснул зубы, так и не успев договорить, но ни единого нервного импульса не пробежало по телу. — Как же быстро слухи разлетаются по свету. Продолжай, Уотерс, продолжай, только сразу к условиям переходи: золото, слава, или что там обычно требуют за свои услуги?       Предупреждающий взгляд старшего брата моментально охлаждает пыл Оберина, и тот нехотя умолкает, продолжая вопросительно взирать на неприглашенного гостя. Бесспорно, те полсотни кораблей, о которых поспешил заикнуться бастард, и в сравнение не шли с полуиссохшими галерами, что составляли большую часть дорнийского флота, да, и если верить Уотерсу хотя бы на йоту — боевые суда Веларионов им бы ой, как не помешали.       Молодой мужчина чуть тряхнул головой, откидывая в сторону белую прядь волос, выбившуюся из-под кожаного ремешка, пробегается глазами по отступающим к выходу знаменосцам, которые с нескрываемым интересом изучают его. Неужели нынешняя власть вместе с памятью о Таргариенах заодно решила выжечь память и о Валирии? Удивительная вещь — нынешний лорд Монфорд Веларион не мог похвастаться ни леденящим душу взглядом, ни аристократичными чертами лица, волосы его хоть и отливали серебром, но все равно были на несколько оттенков темнее, нежели у Монтериса и Аурелиана. Да и отчего-то брат считал, что память крови пересилит книги и знание: пока бастард разрывался между фамильной библиотекой, беседами с престарелыми капитанами, и морскими вылазками, во время которых он оттачивал собственные навыки, законный лорд изучил только путь от Дрифтмарка до Драконьего камня. Еще и облегченно выдохнул, когда Станнис Баратеон поставил во главе флота какого-то контрабандиста за место потомка Морского Змея.       Аурелиан тогда оскорбился, придя к окончательному выводу — возрождение былой славы рода нужно только ему, а значит, пришла пора выползать из тени разрушенного замка.       И вот, сейчас он стоит перед князем Дорна, словно на плахе, надеясь, не больше ни меньше, на чудо. Хорошо, хоть письмо, адресованное ему, прихватил — помятая бумага вместе с сорванной восковой печатью передается слуге, чтобы оказаться в руках Мартелла.       — Можно было сразу догадаться. — ухмылка вырастает на уставшем мужском лице, все эти тайные заговоры вполне в духе ЭлларииСенд. — И вы решили ответить на слова действием, я правильно понимаю, Аурелиан? — Уотерс только кивает, старательно не выдавая напряжения, что сковало всё тело. — И всё-таки, что вас ведёт? Корысть или верность?       — Есть ли толк отвечать на этот вопрос, милорд? Вряд ли вы поверите словам. — Доран удивленно приподнимает брови. — Позвольте мне подтвердить свое искреннее желание действиями. Станнис Баратеон несколько дней назад покинул Драконий Камень и направляется к столице, и при любых итогах этой осады, принцесса Рейнис окажется в выгодном положении. Кто бы ни восседал на железном троне — они будут не готовы к новой войне.       Уотерс позволяет себе неслыханную дерзость, но внезапная аудиенция придала ощущения уверенности — подходит к столу, на котором раскрыта подробная карта Семи Королевств и уже выставлены несколько резных фигурок.       — Не все моряки, что идут за моим братом, довольны положением дел. — пальцы, привыкшие к тяжести и жесткости канатов, прикасаются к гладкой кожаной поверхности карты, ведут по самому краю, будто пробуя стереть нарисованные краской границы. — Если я призову их — они придут, к счастью эти капитаны не отличаются преданностью, но ведь вам это и не нужно. Главное перегнать суда, а дальше мои люди сделают всё тихо, и без лишней суматохи.       — Значит, вы уже всё придумали, не дожидаясь нашего согласия. — ехидно подчеркивает Оберин, но Аурелиан только нервно поджимает губы.       — Согласитесь, милорд — идти к женщине, что заявила о своём намерении вступить в войну, и за головой которой теперь объявят охоту, чревато потерей собственной. Лично мне, моя дорога.       — Позволю себе предположить, что взамен принцесса должна назначить вас командующим. — долгий взгляд серых глаз бастарда не требует дополнительного ответа. Доран усмехнулся, потирая пальцами подлокотник собственного кресла. — Амбиции — это хорошо, Уотерс, главное, чтобы они вели нужной дорогой. Позвольте нам принять вас, Аурелиан, в качестве гостя. Уверен — принцесса заинтересуется вашим предложением.       — К сожалению, у меня нет лишнего времени… — мужчина вновь развернулся лицом к братьям. — Ответ принцессы можно ждать неделями, а верфям не стоит простаивать долго. Как любят говорить Старки: зима близко.       Никакой реакции на слова бастарда не последовало: Мартеллы не выдали чуть участившегося сердцебиения. Только вот никакого подтверждения Аурелиану не требовалось: в то раннее утро, когда его корабль вошел в дорнийские воды, небольшое судно поднимало паруса. Казалось бы, ничего странного, торговцы спешили наполнить рынки ароматными специями и сладостным вином, но изобилие охраны, что без дела слонялась на карме, натолкнуло на определенные мысли. Воины совершенно точно сопровождали лицо, которое должно было добраться до своей цели в целости и сохранности.       Молодому мужчине ничего не оставалось кроме как наблюдать за исчезающим на горизонте судном, и прислушиваться к разговорам моряков в тавернах, обсуждающих новый приказ князя: для чего им подвергать себя опасности и заходить в Черноводный залив со стороны Драконьего камня, а не Острого мыса, как это было раньше. В голове тут же простроился другой маршрут — через Узкое море, минуя упомянутый Драконий камень, с заходом в Залив крабов и высадкой в землях Талли, что сейчас контролировались самопровозглашенным Королем Севера.       — Аурелиан. — Оберин медленно подходит к нему, получает незаметный кивок от Дорана, и по-свойски кладет тяжелую руку на широкое плечо бастарда. Крепко сжимает, подталкивая в сторону выхода. — А вы знали, что наше вино обладает поистине магическим свойством. — Уотерс только хмыкает, принимая условия игры, которую навязывает ему Красный змей. — Оно заставляет время идти быстрее.       С того самого дня светлую голову бастарда все чаще стали замечать среди темноволосых дорнийцев. Мужчина гулял по дворцу, наблюдал за стражами, изучал гобелены и сады, изредка беседовал с дочерьми Оберина, которым слишком явно приказали развлекать чужака разговорами и отвлекать от чего-то, что происходило за его спиной. И пусть в его нынешней бесполезности, скрывался не только расчет и выжидание, но и доля искренности: впервые на него смотрели с интересом, а не только презрением. От него не отмахивались, как от надоедливой мухи, и не отселили на окраину острова, чтобы не мозолил глаза — ему позволили появляться у тренировочных площадок, где юноши вспарывали воздух копьями под личным надзором Красного змея.       Уотерсу выделили место в зале Совета — пусть и не у стола, но рядом, на скамье, где сидят менее полезные наблюдатели, — и позволили вникать в положение дел. И пока Доран погрузился в заботу о приготовлениях войска, разработке стратегий, и слухах, что ежедневно приносили разосланные по стране шпионы, Оберин полностью погрузился в изучение нового союзника, понимая, что этого человека отпускать из виду было просто-напросто опасно. Да и сам бастард глупцом не был, и принимал это проявление настороженности со стороны Мартеллов — задумай Аурелиан предать, и его тело не найдёт даже лучшая королевская гончая.       Между молодыми мужчинами установилось некое подобие равновесия. Мартелл держал его чуть ближе, чем союзника: у них был одинаковый взгляд, — острый, прищуренный, привыкший видеть не только то, что есть, но и то, что может быть. У обоих схожие улыбки — тонкие, порой неискренние, даже их походка совпадала: неторопливая, но тяжелая, выдающая внутреннее напряжение. Всё чаще слуги и гости Солнечного Копья стали наблюдать их вместе: одного с кровью Мартеллов, другого с солью Веларионов; оба с прошлым, которое каждый хотел бы изменить, и оба — с будущим, затянутым непроглядным туманом. Практически через неделю бесхозного шатания бастарда из одной части замка в другую, после того того, как имя Аурелиана окончательно прижилось среди слуг, а его тень нашла свое место на стенах, Оберин позволил себе рискованный шаг.       Без предупреждения, без лишних объяснений, рано утром принц заявился в выделенные бастарду покои. Дождался, пока Уотерс сообразит, что требуется от его заспанного тела, и вывел через восточные ворота, предварительно распустив личную охрану. Они шли сквозь улицы и пыль, огибая скопления людей вблизи колодцев и открывшихся лавок, в сторону порта. Причины такой внезапной прогулки не раскрывались, а назревающие вопросы не задавались, Аурелиан просто шел, ощущая себя скорее гостем, чем негласным пленником.       Порт Солнечного копья не был велик. Здесь не гремели цепи якорей, не гудели мачты, не кричали сотни грузчиков, как в Королевской Гавани. Всё было скромнее и проще. Верфи выглядели устало: доски выжженные солнцем; тросы, натянутые, будто жилы на шее старика; растрепанная парусина на балках, корабельные брюха — будто пересохшие. И всё равно под этим налётом запустения билась сдержанная жизнь.       Оберин молчал, бросая взгляды то на мачты, то на рабочие руки, то на затягиваемые узлы. Уотерс же не спрашивал, не хвалил, не высказывал никаких комментариев, он просто смотрел. Серые глаза задержались на корме ближайшего судна, моментально отмечая кривизну шпорца. Несколько шагов и попадается крепление парусного рангоута, смещенное на два пальца влево. Его мысли не звучали вслух, но читались в напряжении челюсти, в прищуре, в том, как он задерживал этот самый пристальный взгляд на одной ошибке за другой.       И всё же — верфи были пригодны, хоть и не блистали. Восемь кораблей могли выйти в море прямо сейчас — четыре пригодны к долгому бою, два нуждались в переборке, а еще два строились. Широкое брюхо судна позволяло устоять в бурю, веревочные кольца не износились, явно заменены совсем недавно. Самое главное, что строили их правильно, по старым морским правилам, а не на показ. Оберин поглядывал на него краем глаза, в нем буквально читалось: дорниец не ждёт одобрения, но ждёт оценки и предложений. Мужчины провели в порту не более часа. Когда уходили, солнце уже поднималось над волнами, а над скрипучими мачтами висела рябь пара. Рабочие, вначале не до конца понимающие, с чего сам принц устроил внеплановый обход, переглядывались, но старались как можно тише переговариваться между собой, чуть кивали в сторону его задумавшегося спутника, что внезапно провел рукой по одной из только что прибитых к каркасу кормы досок и надавил всем телом, заставляя ту выгнуться. Аурелиан опять ничего не сказал, только оглянулся еще раз, прикидывая, сколько еще кораблей они успеют спустить на воду до возвращения Неназываемой.       — Что скажете, Уотерс? — голос Оберина прозвучал спокойно, почти лениво, без присущей насмешки. В нём не было нажима, но и равнодушным он не звучал. Это был просто вопрос, вежливый, но всё же звучащим, как негласный совет: не врать.       Аурелиан задержал взгляд на ближайшей балке, опять провел ладонью по шероховатому дереву, вдохнул запах смолы и солнца, смешанного с потом рабочих. Несколько секунд он молчал, прежде чем коротко ответить:       — Могло быть и хуже, на самом деле, принц Оберин.       Они двинулись дальше, не спеша. Под ногами поскрипывал настил, мимо проплывали распахнутые трюмы, обрубки снастей, усталые глаза верфяных мастеров.       — Какие планы у вас на флот? — спросил бастард негромко, будто между делом. — Только прошу вас… будьте честны.       — Он должен взять Драконий Камень. — произнес дорниец, без пафоса, будто речь шла не о древней крепости королей, а о пешке на доске. — Отрезать столицу от морских путей. Перекрыть дыхание, прежде чем корону задушат. Узкое море должно стать нашим. Для начала.       Аурелиан молча кивнул, но не из покорности — из вежливости. Его взгляд уже пересчитывал в уме: количество доступных кораблей, ветер, приливы, логистику снабжения, и, главное — реальное количество тех, кто способен действовать, а не просто сжимать рукоять меча. Для него слова Мартелла были не призывом, а данными. И, как человек привыкший к числам, он сразу нашел несостыковку.       — Должен вас уверить, ваше высочество. — произнес он спокойно, ни на йоту не повышая голос. — Это не так трудно, как звучит. Драконий камень остаётся без должной защиты, в данный момент. Лев сосредоточен на волке, а Баратеоны заняты друг другом.       Пауза.       — Но лично я не вижу в нём… глобального стратегического значения. Впоследствии он может стать мышеловкой, которая захлопнется, а нас переморят голодом. В качестве первого удара я мог бы предложить вам Дрифтмарк — мы потеряем меньше людей, а так же приобретём выгодное положение, это позволит в дальнейшем обезопасить Драконий камень.       В этот момент они остановились у края причала, откуда открывался вид на море — тяжелое, свинцовее, колышущееся в отблесках утреннего солнца. Шум воды заглушал шаги, но не мысли. Оберинне отвечал, и всё же его молчание было подтверждением дум, над словами бастарда.       — Дрифтмарк, значит, предлагаете? — голос Красного змея был лёгким, почти насмешливым, но за ним уже не пряталась обычная ирония, только интерес, выточенный до лезвия. — Не терпится усадить племянника во главе дома?       Улыбка скользнула по его губам, но в ней не было тепла, только проницательность хищника, давно привыкшего слышать ложь раньше, чем её произнесут.       — Не юлите, Уотерс. На ничего сведущего мальчишку и вправду проще воздействовать, чем на старшего брата.       Аурелиан не смотрел на него, он полностью растворился в искрах солнца, что медленно всходило из-за горизонта. Там, вдалеке, таилось Узкое море — не как поэтичный образ, а как поле боя. Все вокруг говорили о флоте, о верности, о древней крови, и он сам поддерживал эти разговоры, где-то глубоко внутри сердце подпрыгивало от ощущений, что желаемое наконец-то переставало быть просто мечтой, оно становилось целью, к которой придется идти через кровь и боль.       — Драконий Камень нужен вам не из-за удачного морского расположения, не так ли? — мужчина поворачивается к Оберину. — Вы хотите не замок. Вы хотите то, на что будут смотреть, затаив дыхание. Драконий Камень — знамя. Башня, в которую вновь должен подняться наследник рода, чтобы все, кто помнит, захотели быть ближе, опасаясь пламени.       Аурелиан прищурился, сделал полшага вперёд, не сближаясь, но утверждая своё место вблизи Неназываемой, пусть её сейчас и не было рядом.       — Пока другие делят сушу, я положу к её ногам море . Пока другие спорят за выстроенный династией престол — я возьму то, что породило эту самую династию.       Он замолчал, и в тишине было слышно, как волны вздыхают у причала.       — Я подниму знамя Дракона. — Мартелл позволил уголкам губ чуть приподняться, и сам Уотерс ответил ему тем же. — Подниму на том месте, где оно должно было реять всегда.       …Королевская Гавань давно пропахла кровью, но сейчас казалось, что этот запах проникал в воздух из всех щелей и потаенных углов. Жители столицы только и делали, что переговаривались между собой о грядущем: волк громит львов на Севере; Дорн готовит свой ответ на жертвенный спектакль; олень всё ближе подбирается к Красному Замку, а теперь еще и новая страшилка принялась будоражить улицы.       Появившаяся из ниоткуда старуха пугала собравшихся вокруг неё зевак — призрак девочки восстал из пепла, и он крепнет, когда проливается кровь, смеётся, когда люди погибают, жаждет возмездия и мести. Кто-то кричал, что это было ложью, кто-то верил в сказку, будто она спасительная истина, а третьи, чуть более образованные, придерживались и того, и другого.       Рынки постепенно пустели, на них уже не было рыбы, вино дорожало с каждым часом, хлеб теперь отдавали только под охраной. Однажды кто-то сказал, что у дворцовых стен видели человека с чёрными глазами, — без белков, — с тех пор этот прибыльный участок опустел, даже кошки опасались туда заглядывать. Путники приносили вести — на западе, на горизонте уже мелькнули черные точки. Корабли, что медленно и уверенно приближались к своей цели.       Там, где булыжник становится липким от вина и мочи, а плиты издают хлюпанье под босыми пятками, легче всего идти, не будучи замеченным. Легче всего слушать, не будучи услышанным. И говорить — шёпотом, без слов. Здесь, внизу, под дыханием великой столицы, каждое движение должно быть точным и легким, как у мышки, как у птицы, только научившейся летать. Она двигалась не спеша, по избытым тропам, от стен которой веяло чесноком, тухлой капустой, и страхом. Не пахло королями, лишь тем, что скапливается у подножия власти — голодом.       Слева продавец бобов стучал по котелку, справа женщина плела косу девочке, в переулке двое делили найденную кость. За углом гвардейцы выжимали медяки из нищих, улыбаясь так, словно волки загнавшую в ловушку овцу. Путь наверх, к Красному Замку, начинался именно там, где улицы сужались. Здесь всегда пахло углём и гноем.       Она поднималась по лестнице из рваного кирпича, где каждый помнил чужую боль. Мимо прошел стражник с хрипом в горле, кажется именно его не могли выгнать из трактира несколько суток, раз за разом поднося дешевое вино. В окнах уже зажигали огни, а запах начинал меняться: аромат ладана и лжи повис в воздухе. Только где-то, за десятками стен и лестниц, решеток и засовов, кто-то кричал, молил о глотке воды и капле чистого воздуха, но его голос не был слышен тем, кто восседал на самом верху, и носил дорогие ткани на плечах.       Она знала куда идти. Слуги здесь не пересекались, стража всегда проходила мимо, а камень сам подсказывал — где скрипит, где не дышит, а где замолкают даже мухи. Коридор за коридором, поворот за поворотом, она скользила по замку, словно сквозняк по пустому помещению, пока не достигла того самого прохода, скрытого за тканью.       Он уже находился там. Ждал, стоял спиной, сцепив руки в крепкий замок. Свет падал на лысую голову, как на купол часовни. Одежда, как и всегда, тяжелая, чтобы не было слышно, как ткань прикасается к гладкому полу, и трется о кожу. Невольно пришлось замереть в проёме, боясь даже шелохнуться, но это от неё и требовалось: мужчина уже знал, что она здесь. Всё это время маленькие пальчики сжимали мешочек. Маленький, с кожаной завязкой, потёртый, но не порванный. Она вытащила его из-за пазухи только что, преподнося, будто чашу, и положила на выступ камня, что использовался, как стол.       В мешочке было три короткие записки. Первую, она сняла с подвески у ворот порта — будто объявление о хлебе, но шрифт был чужим. Там говорилось о грядущем подкреплении с Простора, но даты были несостыкованы — ложь для испуганных подданных, сладкая и самоуверенно-глупая.       Вторая — сорвана с двери склада. Символ дома Четтеринг стоял рядом с королевской печатью, но она уже была тронута другим сургучом. Подделка, сделанная умельцем для Совета.       Третья — самая мелкая. Почти записка. Но в ней говорилось о вывозе зерна, будто бы в Штормовые Земли, но доносчик сам видел, как корабль встал на якорь, но не отчалил. Пустой трюм, и показательный фальш. Всё готовилось, чтобы осада стала не мукой, а спектаклем. В мешочке были еще осколки печатей. Те, что ломались под пальцами, когда письма рвали, она их подобрала и принесла, в подтверждение.       Когда мешочек уже лёг на каменный выступ, она не ушла сразу, как раньше, осталась, сделав коротенький шаг ближе, и поманив его ручкой. И вот первое движение: мужчина наклонился, негласно призывая говорить шёпотом.       — Торговцы с южной кровью закрываются раньше…       Пауза.       — На прилавках — меньше. Мясо исчезает первым. Затем соль. Но разница не теряется — уходит в подвалы.       Тихий шепчущий голос менялся.       — На нищих улицах новые лица. В глазах нет страха, руки чистые. Спят под арками, но не мёрзнут.       Мужчина не пошевелился, а она вытянула руку, сжимающую чёрную ткань, сложенную, как письмо. Положила рядом с мешочком.       — По ночам… они раскидывают такие платки. На перекрёстках, под лошадьми, у фонарей.       Еще пауза. А затем еще тише:       — Один… остался.       Медленным движением ткань разворачивается. Мягкая, бархатная и дорогая, которую не могут позволить себе те, для кого она остаётся на улицах, без лишнего запаха. Черная. А в центре, будто вышитый огнём и кровью, трёхглавый дракон. Но он не один украшает полотно — вокруг него тонким стежком вышито солнце. Мужские пальцы легли на ткань, слегка потирая выступающую вышивку.       Платок так и остался лежать, сжимаемый его пальцами, в комнатушке стало тихо, — пташка выпорхнула из клетки на свободу, — а сам воздух в замке сгустился в преддверии нового шторма.       Вот он — предсмертный вздох Империи.       Дорн, столь долго казавшийся тихим, обиженным, лениво мстительным, вдруг вспыхнул — не гневом, а молчаливым строем. Знамёна пока не развернуты, но посланники уже отправлены. Люди, которые раньше спорили, сколько вина подать на банкет, теперь считают мечи, старые арбалеты, сундуки с засоленным мясом. Слишком незаметно, слишком хорошо.       Слишком похоже на Оберина.       Но Оберин — блеск, вино и яд. А происходящее сейчас — рука Дорана, медленная, холодная, точная. Варис это буквально чувствовал проходящим по телу покалыванием. Он знал это, узнавал в мельчайших деталях и осторожности действий. Варисмог бы посмеяться, но не сейчас, когда птичка принесла на своём крылышке новый ветерок.       Четыре десятка кораблей с морским коньком на парусах.       Видимые только тем, кто знает, в какую сторону смотреть. Они стоят на якоре в отдалении от Солнечного копья, будто просто отдыхают, будто просто совпадение. Но Паук-то понимает: если дует нужный ветер — они входят в гавань за одну ночь. Дом Веларион, морская кровь, гордость, и старая злоба. Один брат — с титулом, другой — с честолюбием.       Аурелиан.       Бастард. Рожденный не по закону, но с гордостью, которую не смыть морской пеной. Уже успевший заявить о себе, заслужить уважение среди старых морских волков и не арестованных пиратов. Он появился в Дорне, далеко не как гонец, и не ради здоровья, что могло бы поправить палящее солнце. Он шел туда с четким намерением стать чем-то большим, чем ему мог бы предложить нынешний король. Варис знавал таких — именно они поднимают восстания. Не короли¸ не герои, а бастарды, у которых больше нечего терять, кроме амбиций.       И Уотерс уже выбрал своё знамя, он выбрал за кем пойдёт в этой войне.       Но корабли под морским коньком не только в Дорне.       Монфорд Веларион.       Настоящий, знатный, надменный, лорд Приливов по праву крови — и насмешке судьбы. Варис знал его давно. Умен? Отчасти. Хитер? Нет. Монфорд жил, как будто мир уже принадлежит ему, и забывал, что в такие моменты мир отнимает всё, что имеется за плечами. Аурелиан переиграет брата. Не сразу, не криком, и не мечом, а лишь ожиданием. Отчего-то, мастер над шептунами был уверен, что Уотерс уже заготовил пламенную речь, которую произнесет, когда тело брата пойдёт ко дну. Причём это случится раньше, чем флот Веларионов поддержит Станниса в предстоящем сражении. Варис был готов положить голову под меч палача — Уотерс приведёт под знамя Неназываемой весь флот Веларионов, и два древних рода воссоединяться друг с другом. Вестерос вернётся к тому, с чего начинал, — старая кровь, старая сила, — и тогда шансы на выживание значительно снизятся.       Варис задержался у окна, с которого открывался обманчиво — умиротворенный вид на Черноводный залив, вновь бросил взгляд на вышивку платка — Рейнис действует чересчур театрально, будто бы специально напоказ: письмо, наполненное сладкими речами, с которыми актрисы выходят на сцену; шкатулка с красочным содержимым; песни и сказания, о которых теперь разве что немой не говорит. Но всем этим она определенно прикрывает свои действия.       Мартеллы, шагнувшие за ней по одному только зову, дарующие ей какой-никакой, а вес в глазах других лордов. Теперь рядом с ней опытный капитан, пусть и не узаконенный, — но надолго ли? — зато несущий в себе знамя дома, что правил морями, как Таргариены — небом, доказывающий это не статусом, а поступками.       Первый же вопрос, появившийся в голове : кто следующий? Она собирает тех, кто помнит, кто будет стоять до конца, и тех, кто ненавидит нынешнюю корону сильнее, чем предыдущую. Лорд слухов и сплетен уже знал, что Неназываемая лично прибыла в Речные земли — он утаил это от Совета, но до поры, до времени, наблюдая за движением выжившей принцессы, но до сих пор не имел представления, куда направлен её взор.       Старки?       Слишком гордые чтобы склониться, но слишком усталые, чтобы стоять одни. Робб Старк — такой же мальчишка, что и Джоффри, однако, умеющий слушать и здраво мыслить. Только у волков слишком хорошая память, они вряд ли забудут оскорбление, что нанес Рейгар всему их роду. И все-таки юноша близок к Рейнис по возрасту, если она захочет — найдёт нужные слова и приручит строптивого зверя.       А может уже нашла…       Талли? Та же самая история.       Тиреллы?       Ветерок ударил в лицо. Варис не шелохнулся, даже когда по коридору пронесся звук быстрых шагов служанки, спешащей в покои королевы. Взгляд вновь скользнул по темной ткани.       Хитрые, изнеженные, опять же — богатые, достаточно умные, чтобы не вставать на сторону проигравшего. Если Рейнис не пойдёт путем пустых угроз — Оленну этим не проймёшь, — а сходу выложит возможные перспективы их союза, Простор переметнется. Не в открытую, но и теневой поддержки будет достаточно.       Значит — Тиреллы…