Пламя смеётся последним

      Почти две недели тянулась их дорога — длинная, безжалостная, съедающая и силы, и терпение. Пыль Вестероса вязла на сапогах, оседала на шлемах и кожаных плащах, хрустела на зубах. Под палящим солнцем и под хмурыми дождями, под криками ворон и тихим звоном мечей наперевес шёл отряд.       Впереди — дорнийские всадники, хмурые и молчаливые, верные до последней капли крови. По центру — те, ради кого они ступили на эту дорогу. Рейнис Таргариен, Неназываемая, несла свой обугленный флаг в сердце, словно пламя под кожей. Её лицо оставалось скрытым под дорожным плащом, тяжёлым от липкойгрязи, но ни на миг она не позволила себе выпрямить спину. Рядом ехала Арианна Мартелл — золотоглазая, с взглядом, в котором сплелись гордость и тревога. Эллария Сэнд — лёгкая, как знойный ветер, всегда на чеку. А ещё Лисара — молчаливая, но прямая, завёрнутая в холст королевского плаща Севера, который она несла как реликвию. Позади, чуть в стороне, тащился Теон Грейджой, выбившийся из сил, но не осмеливающийся роптать.       Их путь пролегал через забытые богом земли, через рыбацкие деревушки, через полуразоренные хутора, где сжигали поля, прежде чем война до них добиралась. На каждом перекрёстке, на каждом броде их ожидала опасность — не только мечи, но и взгляды: слишком внимательные, слишком враждебные. Иногда ночью они слышали крики. Далёкие, протяжные, словно сам Вестерос стонал в темноте от ран и предательства. Иногда рядом раздавался топот — лошадиные копыта в перелесках, чужие всадники, что шли параллельно, как тени.       Рейнис практически не спала.       Она могла сидеть у костра часами, обхватив колени руками, и смотрела в дрожащие языки пламени. Иногда к ней подходила Арианна, молча садилась рядом, протягивала бурдюк с водой или вином. Иногда Эллария приносила вести — слухи, обрывки разговоров из придорожных таверн.       Все говорили одно: Север кусается; Запад кровоточит; а с Юга вместо провианта идут дурные вести.       Когда очередным утром они снялись с лагеря, солнце медленно поднималось над измученной землёй. Рейнис оглянулась на своих спутников, на усталых, но решительных людей, и сжала поводья. «Скоро», — прошептала она. — «Совсем скоро.» И ветер донёс до неё еле уловимый запах соли, запах моря, запах дома, которыйприходил во снах. Дорога впереди казалась бесконечной, но вдевичьем сердце с каждым днём разгорался новый огонь.       Трактир, в котором они решили обновить провиант, и хотя бы на мгновение забыть, насколько суровыми могут быть вестероские ветра, был жалким. Скособоченная вывеска, мутные окна, полусгнившая стойка, но здесь за звенящие монеты забывали лица гостей быстрее, чем те успевали смыть дорожную пыль со щёк. Они сидели в тени у дальней стены, не привлекая внимания.Молчание дорнийцев звенело уже вторые сутки: тугое, наэлектризованное, готовое разорвать каждого, кто не выдержит натяжения. Из-за щербатой перегородки доносился шёпот — двое мужиков, явно не заметившие новых посетителей, обсуждали последние слухи.       «Станнис у Черноводной… город захлебнулся кровью…»       «В Королевской Гавани все стоки забиты телами…»       — Слышал я, — продолжал один из наёмников, — корабли на подходе к столице… сотни, говорят, парусов…       — А ещё… — второй наклонился чуть ближе, — Говорят, что война с Дорном будет. Там какую-то девчонку откопали, говорят — Таргариен.       Арианна дёрнулась, будто получила удар, Эллария крепче стиснула рукоять клинка, привязанного к предплечью. С женских лиц за несколько секунд можно было считать едва сдерживаемый приказ заставить сплетников замолчать навсегда. Только Грейджой резко помрачнел, пристально вгляделся в затылок одного из наёмников, и, сохраняя внешнюю невозмутимость, склонился к Рейнис:       — Передай своим леди — надо уходить. Сейчас же.       Девушка скривилась, но почтительно кивнула целому лорду Железных Островов. Отныне любая остановка была опаснее дороги. В ту ночь никто из их людей не развёл костра, и шли они гораздо дольше обычного — без огня, без песен, без разговоров, под следящим за ними тяжёлым небом. Принцесса смотрела на поля, засеянные поздним ячменём, на перелески, где в ветвях сплетались сухие гнезда ворон, на редкие деревушки, прижавшиеся к холмам, будто они боялись быть замеченными. Ничего в этих местах не напоминало о песках родного Дорна.       Там солнце било по плечам, срывая с кожи последние слои терпения, ветер вился по ущельям, несущий запах зноя и пожарищ. Здесь же стоял тягучий, чуть гнилой аромат земли, напитанной дождями и страхом. Здесь всё было старым: дороги, камни, дома, и даже сами лица прохожих. Старым, как вечная скорбь в песнях старух. Рейнис чувствовала, как под их шагами скрипит хрупкая скорлупа мира, в который она врывалась заново — нежеланная, забытая, неназываемая.       Её мир был тихим.       Там, где другие слышали шелест травы или лай собак за оврагом, она слышала зов крови. Там, где другие видели сгнившие мостки через речушки, она видела обломки прошлого, того, которое сожгли вместе с её детством в Красном Замке. И всё же здесь, в этой чужой, пропитанной ветром земле, в каждом полусгнившем указателе, в каждой черепичной крыше, что прогнулась под тяжестью лет, Рейнис читала обещание. Не мести и не страха, аправа. Права на то, чтобы вернуть Вестеросу память о ней.       «Зима близко», — ворчал Теон, словно молитву, когда их путь пролегал вдоль тоскливых перелесков и вытоптанных полей. Он всматривался в горизонт, в серую мглу, что ползла над землёй, будто сама тень зимы. И каждый раз, когда губы его шевелились в этом полуслепом заклинании, Рейнис ловила движение его плеч — вздрагивающих, будто от холода, которого ещё не было. Грейджой то и дело бросал взгляд на небеса, на лес, на трактирные вывески, покачивающиеся на рваном ветру, и каждый раз, не дожидаясь угрозы, уводил их всё глубже в чащу.       Дорнийцы не роптали. Они были приучены к терпению. Костры зажигались осторожно. Только в самых тёмных глубинах леса, под чёрным пологом ветвей, куда даже звёзды боялись заглянуть. И всякий раз Теон, прежде чем вспороть хворост, смотрел на небо, точно ожидая, что вместе с мелким дождиком на землю упадут первые крупные хлопья снега. «Зима близко», — вновь шевельнулись его губы в темноте, когда он краем глаза уловил на западе тонкую кособокую линию дыма. Рейнис видела, как его пальцы сжимают рукоять меча чуть сильнее, заставляя перчатки поскрипывать. Как глаза мечутся, высчитывая тропу отступления. И в этот миг она поняла: этот мальчишка, столь чуждый ей, столь ненадёжный, лучше многих знал, что Вестерос теперь не ждёт ни королей, ни героев. Только смерть. Принцессакраем глаза скользнула по молодому мужчине, что, казалось, ещё чуть-чуть и сам обратится в волка, почуявшего беду. Он настороженно втягивал носом воздух, шептал под нос свои страшные слова и вздрагивал от каждого потрескивания сучьев.       — Осторожнее, железнорожденный, — негромко бросила Арианна, поправляя плащ на плечах Лисары. — Ещё немного — и начнёшь выть на луну, как один из северных зверей.       — Или забьёшься под корень, пережёвывая сыромятную кожу, — тихо хохотнула Эллария, натягивая капюшон. Теон фыркнул, но плечи его на миг расслабились. Волчьи инстинкты впились в него слишком глубоко: хватило одной длинной дороги, чтобы железнорожденный начал думать, как северянин. Думать об убийстве. Об укрытии. О голоде. Рейнис молчала, вглядываясь в тропу, где застыли чёрные, словно обугленные, деревья. Их путь только начинался.       …Деревня встретила их тишиной — не той тяжёлой, ночной, что давит на виски, а иной, злой, натянутой, словно жила под кожей.       Девушка соскользнула с седла, морщась от усталости, и первой шагнула вперёд, за нею — Лисара с накинутым на глаза капюшоном, Арианна и Теон, что на ходу отвязывали мечи. Костры в очагах давно погасли. Домишки стояли перекошенные, с вывороченными дверями. В центре деревни, на площади, медленно раскачивалась порванная вывеска трактира, глухо стукаясь об стену. И тогда Рейнис увидела.       Детей.       Трое ребятишек сидели на земле, как выбеленные статуи. Обнявшись, закутанные в обрывки старых плащей. Рядом валялись два тела — взрослые, с вывернутыми руками, словно в последнем порыве защищали малышей. Рейнис зажала рот рукой, на языке моментально ощутился привкус желчи. Смерть впервые подобралась к ней настолько близко, что можно было взглянуть в её жестокое лицо.       — Грабили, — мрачно отметил Теон, осматривая площадь. — Потом пришли другие. И тоже грабили.       Он бросил взгляд на закопчённые стены, на пустые амбары и перевёрнутые телеги.       — Это война.       Арианна отошла в сторону, вглядываясь в поваленные заборы: на кольях висели остатки чужих знамён — красные, серые, зелёные. Никто не щадил никого. Гнилая, сладковатая вонь ударила в нос, когда они углубились в деревню. На первых улицах тела ещё лежали, как попало: кто-то с разрубленной головой, кто-то с застывшим в ужасе лицом, застывшими руками, словно молившими о пощаде. Мёртвые скапливались кучами, сброшенные в канавы вдоль дороги. Почти что сгнившие, будто сама земля пыталась поскорее избавиться от свидетельств чужого варварства. Кожа пузырями отходила от костей, черви копошились в ранах, глаза выклеваны птицами — над деревней клубились стаи ворон, соревнующихся за клочья мяса.       Рейнис судорожно прижала руку к губам, боясь показать свою слабость. Но запах крови, железа и тухлой плоти пробивался через все щиты воспитания. Одна из женщин лежала у стены с перерезанным горлом, всё ещё вцепившись мёртвыми пальцами в ножку ребёнка — крошечную, искалеченную. И рядом брошенное, как тряпки, валялось тело младенца. Война не щадила ни имени, ни крови. Только равняла всех в грязи. Теон, втянув носом воздух, выругался вполголоса. Он, как ни странно, шел спокойнее всех, будто вырос среди такого. Может, так оно и было. Арианна отвела взгляд, а Лисара поспешно натянула капюшон пониже, словно сама хотела спрятаться от этого зрелища.       Из-за угла полуразрушенного дома донёсся тонкий задыхающийся всхлип. Эллария остановилась как вкопанная. Где-то на грани слухаснова всхлип: всхлип, короткий вдох, как у потерянного зверька, и снова всхлип. Сэнд шагнула туда, не задумываясь, и увидела девочку — крошечную, темноволосую, с лицом, перемазанным грязью, копотью, и засохшей кровью. Она судорожно цеплялась за холодное, побледневшее тело женщины, что вероятнее всего приходилась ей матерью, тянула за разорванные тряпки, которые раньше назывались платьем, жалась к ней так, словно могла согреть мёртвое тепло. Солдаты, — или разбойники, — скорее всего были здесь совсем недавно. Эллария опустилась на колени. Дрожь пробежала по ней, свила гнездо в груди, где давно, слишком давно, обитало воспоминание о другой девочке.       О девочке с драконьей кровью, чьё имя запрещено было произносить вслух. О той, которую она вырастила, как свою собственную кровь. О той, ради которой теперь горел весь Дорн.       Эллария протянула руку — осторожно, словно боялась испугать дитя. Малышка всхлипнула громче, затравленно смотря снизу вверх большими тёмными глазами. «Тише, малышка…» — прошептала женщина почти беззвучно. — «Тише, пташка… тебя больше не тронут…» Она накинула свой дорожный плащ на худенькие плечи ребёнка, притянула её к себе. Руки сами нашли верный ритм, ровно такой же каким когда-то баюкали в полутени дорнийских садов, под ароматом апельсиновых деревьев, другую. Ветер прошелестел по улицам, срывая клочья дыма с пожарищ, но Эллария больше ничего не слышала. Только стук маленького сердца, что билось о её грудь.       Рейнис подошла почти неслышно. Её глаза, скрытые под капюшоном служанки, на мгновение задержались на девочке в руках Элларии. Печальный свет скользнул в глубине фиалковых зрачков. «Нельзя,» — тихо, почти беззвучно сказала Рейнис, не как приказ, а как приговор. Эллария не возразила. Она только сильнее прижала малышку к себе на одно сердцебиение, позволяя теплу ещё раз пройти сквозь её пальцы — прощально. Понимание между ними вспыхнуло без слов. И как только тонкая ниточка принятия окончательно натянулась — землю сотряс глухой грохот. Где-то за спиной, со стороны, казалось бы, единственного уцелевшего дома.       Металл звякнул о ножны. Дорнийские воины, мгновенно уловившие тревогу, обнажили мечи слаженным движением, поворачиваясь в сторону звука. Теон резко двинулся вперёд, заслоняя девушек собой, в глазах его плескалась ярость и готовность. Тишина, расколовшаяся от удара, натянулась струной. Изнутри разрушенного дома донёсся ещё один шорох. Как дыхание зверя, притаившегося в темноте. Из проломанной двери, шатающимися тенями, вывалились несколько человек. Запах дешёвого вина и крови ударил в нос, смешался с вонью старого дыма.       Очередные наёмники — грязные, потрёпанные, в обносках, но с мечами на поясе. Они громко переговаривались, спотыкаясь на пороге, не зная ещё, какой улов ждёт их сегодня. Лошади, что верно несли дорнийцев весь путь через пыльные земли Вестероса, захрапели и затопали копытами, чуя опасность. Грейджой рванул поводья, удерживая жеребца, в глазах которого плескался дикий страх. Один из наёмников, заметив тёмные фигуры у дороги, ухмыльнулся, сверкнув гнилым зубом.       — Ну-ка, что за благородные голубки здесь шастают? — каркнул он, сплёвывая через плечо. Его рука легла на рукоять меча. Они ещё не знали, ещё не поняли, что их смерть уже стоит перед ними — тихая, терпеливая, выверенная как удар клинка. Дорнийцы медленно выдвинулись вперёд, их мечи не звенели — они скользили, будто змея по песку. Лисара, стоявшая позади всех, инстинктивно шагнула ближе к Теону, сжимая накидку с гербом Севера, словно веря, что она укроет её от бурь. Рейнис же не шелохнулась, не отрывала взгляда от выверенных резких движений, которыми они избавлялись от очередной угрозы. Пришла пора привыкать смотреть на кровь, боль, и на смерть…       — Нам нужно уходить, — хрипло сказал Грейджой через некоторое время, судорожно оглядываясь и выискивая углы, из которых сейчас могли хлынуть новые искатели наживы. — В этих землях много всякой швали — сдадут за несколько монет.       Он сплюнул в пыль.       — И не факт, что северянам.       Лошади, почуяв нетерпение всадников, переступали копытами, нервно всхрапывали. Дорнийцы, не тратя слов, собирались быстро, подхватывая свои трофеи — мечи, кинжалы, кольца с пальцев мертвецов — и снова становились в защитный полукруг вокруг своих леди. Лисара, всё ещё дрожащая от недавней бойни, позволила дорнийцам осторожно подсадить себя в седло. Здесь, в выжженной пустоши без пристанищ и удобств, не было ни ступеней, ни тумб — только грубая земля под ногами и острая необходимость двигаться быстрее ветра. Рейнис же, не ожидая помощи, легко, почти невесомо взлетела в седло, подхватив подол серой, неброской одежды. Её движения были слишком быстры для женщины, чья роль быть служанкой. Слишком уверенные для простолюдинки.       И взгляд Теона Грейджоя, настырный, неотступный, тут же проехался по коже. Она словила его, — пристальный, изучающий, и будто бы осознающий, — если этот малец, в ком железо ещё борется с дурью, не перестанет так смотреть, то ночью она лично перережет ему глотку, и никто даже не успеет поднять тревогу. Пусть северный пёс быстрее решает, чего он больше боится — Ланнистеров за спиной, или тень рядом.       Они не могли больше позволить себе заходить в деревни. Фронт, дышащий смертью и гарью, был пересечён. Пришло понимание: теперь даже дыхание должно быть осторожным. Дорога на север, на которую принцесса ступила, как истинная королева, — по крайней мере, Рейнис считала так, — становилась с каждым днём всё больше походом через безмолвную, враждебную пустошь.       Очередная ночь, которую Неназываемая провела без сна, склонившись у затухающего костра, внимая каждому шороху в темноте. Караульный опять двинулся по периметру поляну, растворяясь в тенях — молчаливый, собранный, будто сам стал частью этой мрачной ночи. Эллария и Арианна придвинулись ближе к огню, заслоняя своими телами дрожащую Лисару, что вцепилась пальцами в край дорожного плаща. Девушка играла свою роль с излишним рвением: каждый вздох, каждая судорожная дрожь в её плечах были слишком правильными, слишком отрепетированными.       Принцесса отметила это холодным взглядом, не позволив ни единой эмоции дрогнуть на своём лице. Хорошая актриса, но всё же актриса, а не королева. Настоящая королева не дрожит перед ночью. Настоящая королева сама становится её частью. Лёгкий гул ветерка, что поначалу показался Рейнис невинным храпом Грейджоя, — и зачем тогда врагам лишний раз вслушиваться, если этот никчёмный спутник сам выдаст местоположение разбитого лагеря? — теперь больше походил на тяжёлое, хриплое дыхание.       Рейнис напряглась, медленно скользнув ладонью к кинжалу, что всегда был при ней. Небо висело низко и глухо, звёзды словно уставились на неё множеством немых глаз. Где-то неподалёку сучок с треском сломался под чьей-то тяжёлой ногой. Лошади затрепетали, фыркнули, всплеснули копытами в земле. Бесшумно поднявшись, девушка встретилась взглядом с юным дорнийцем, — Атисом, — которому в эту ночь было доверено бдение. Парень лишь едва заметно кивнул, крепче сжав древко короткого копья. Принцесса медленно поднялась с земли и двинулась вперёд, ступая по заледеневшим веткам и опавшей листве так, словно лёгкийветерок коснулся иссохших деревьев.       Тьма вокруг была плотной, звуки глушились слоем мха и земли. Рейнис двигалась интуитивно, всё дальше от лагеря, ведомая ощущением, что опасность идёт не только снаружи, но будто бы сама земля под её ногами дрожит. Где-то глубже, в утробе леса, теплилось что-то древнее и холодное, словно сама ночь прятала там свой рот. Шорохи становились громче. Пьяные, тяжёлые шаги звучали всё ближе — в стороне, где деревья редели и чёрная, зияющая расщелина терялась в траве. Сквозь ночь проглядывали неуклюжие силуэты людей: грязных, измождённых, смердящих кровью и вином.       Безрассудство и усталость сделали будущую королеву чересчур глупой. Она прекрасно знала это, стоило только чуть обернуться назад и увидеть, как сонный дорниец крепче перехватывает копьё, уловив её напряжение. Нужно было поднять вояк, растолкать Элларию, тронуть плечо Арианны… Пекло, от волчьего пса было бы больше пользы, чем от неё сейчас!       И всё же Рейнис продолжила идти вперёд, ведомая непонятной тяжестью в груди. Лёгкое дрожание земли, тонкий вкус сырости на языке — её шаги привели её к неожиданной находке: в самой середине небольшого холмика, под корнями старого дерева зияла тёмная, почти незаметная издали нора. Сквозь неё пахнуло холодной плесенью, мокрым мхом и чем-то гниющим. Ветер завыл в ветвях, словно сам лес пытался шепнуть ей: «Остановись». Но Рейнис только сделала ещё один осторожный шаг вперёд, наклонилась — и земля под её ногами предательски хрустнула.       — Принцесса, прячьтесь! — прошипел Атис, мгновенно разворачиваясь в сторону приближающегося топота. Его копьё заняло боевую стойку, тело напряглось, словно струна. Крепкий удар прилетает в лопатку, отчего тело само, инстинктивно, падает, а боль простреливает колени. — Быстрее!       Рейнис не стала задавать вопросов. Она уже знала этот звук — глухой, рваный, как дыхание раненого зверя. Слишком много лошадей для обычных путников. Слишком прямая линия движения. Слишком громко, слишком близко. За её спиной дорниец бросил короткий взгляд: увидел, что она бросилась к единственному возможному убежищу, и выпрямился, встречая угрозу лицом к лицу. В последний момент, перед тем как скользнуть в глотку земли, Рейнис обернулась и встретилась с его глазами. Суровыми, спокойными. Он не собирался отступать. И тогда земля сомкнулась над ней, скрыв Неназываемую в своих холодных недрах. Стоило сделать парочку движений, как страх вцепился в Рейнис ледяными пальцами, словно кто-то спрятался в темноте, поджидая момента, чтобы схватить её за лодыжки и утянуть в ещё более густую бездну.       Её дыхание сбилось, с каждым вдохом казалось, что воздух становится гуще, тяжелее, набитым мхом и прахом забытого мира. Пальцы рук сжались в судороге, ногти впились в ладони. Она была одна. Только земля. Только запах сырости. Только глухие удары сердца в ушах. И тогда сознание посетила мысль, также внезапно, как раскалённый клинок по нежной коже.       Она бросила их.       Всех. Элларию. Арианну. Лисару.       Того дорнийца, что за один её испуганный вздох встал бы на смерть. Она спряталась, как жалкий воришка, в то время, как её кровь требовала стоять до конца. Рейнис, всхлипывая, прислонилась лбом к шершавой стене норы, что оказался вполне себе широким и походил на туннель, проклиная своё малодушие.Она та, что должна зажечь новый огонь Вестероса, та, которую в народе окрестили Неназываемой, но королевой, спряталась в норе как напуганный кролик.       Страх впивался в тело, разъедая разум. Лицо вспыхнуло жаром стыда, а в ушах всё ещё звенело — шорох ветра, топот копыт, предсмертные крики, что наверняка уже рвали тишину наверху… Вопль, что вырвался из груди дорнийца, был не для неё. Он был для тех, кто спал в неведении, кто ещё не знал, что смерть несётся на них верхом. Предостережение, последний зов, вырванный из лёгких не страхом — долгом.       Рейнис слышала его в каждой жилке своего тела, и всё, что могла — это вжаться глубже в узкую нору, в трясущемся молчании, в грязь и гнилые корни, что цеплялись за её плащ. Густая земля залепляла пальцы, забивалась в ногти, хлюпала под коленями. Лицо, измазанное холодной вязкой грязью, сливалось с темнотой. Только слух её был острым, как никогда: удары, крики, визг стали по стали, топот, всхлипы. В этой щели, пахнущей мхом и звериным страхом, она была никем.       Ни принцессой. Ни Неназываемой. Ни королевой.       Просто девочкой, что ползла по брюху, молясь, чтобы чужая сабля не нашла её сердце в этом мраке.       Страх вначале оплёл пальцы, сжал их до побелевших костяшек, потом скользнул по позвоночнику, цепляясь липкими когтями. Он стягивал дыхание тугой удавкой, заставляя сердце биться где-то в горле, а не в груди. Рейнис казалось, что стоит ей только шевельнуться, и темнота сама предаст её: предательским шорохом грязи, плеском воды в трясине, вздохом земли. Она прикусила губу до крови, боясь даже плакать — слёзы могли шевельнуть листву, могли выдать её дыхание.       В ней боролись сразу два безумия: выползать и бежать сломя голову в лес, забыв о чести и страхе, и застыть навеки камнем, слиться с грязью, исчезнуть. «Только не двигаться», — повторяла она про себя, словно заклинание. — «Не двигаться. Не дышать. Не жить.»       Нечто тяжёлое — человек? зверь? всадник? — медленно прошло в нескольких шагах от её укрытия, и листва задрожала под его шагами. Только сейчас Рейнис поняла: всё, что она натворила этой ночью, было глупее и страшнее, чем любой меч, любой вражеский натиск. Она подвела всех. Всех. И больше некому было за это заплатить, кроме неё самой.       Отползая глубже, Рейнис уже почти не различала, где нора, где земля, где её собственные руки. Пальцы скользили по влажной глине, когда вдруг почва под ними предательски рухнула. Всё, на что она могла опереться, рассыпалось в пыль и крошево; холодный песок и камни сорвались вместе с ней в темноту. Её платье разрывалось о торчащие корни и каменные выступы, как парус в шторм. Кожа вспарывалась в кровь; острая боль взрывалась в каждом месте, которое касалось земли. Из горла вырвался сдавленный, отчаянный крик, но сама Рейнис уже не слышала его: звук утонул в рёве обрушивающейся земли и ветра. Тело несло вниз, в бездну, в ночь. Время растянулось в безумную, бесконечную секунду, прежде чем её отбросило прочь, точно тряпичную куклу.       Удар о камни был глухим и страшным. Всё внутри тела разлетелось на куски: дыхание вырвалось вместе с болью, мир вспыхнул белым и провалился в вязкую, глухую пустоту. Она не слышала, как лязгнул последний меч, утонув в глубине тела. Не слышала, как Эллария зашлась криком, острым, как нож, выкрикивая её имя на все четыре стороны. Не слышала, как оставшиеся в живых дорнийцы — двое из пятерых, что были приставлены к ней самим Оберином Мартеллом — превознемогая боль, рванулись в чащу, туда, куда должна была, по их мнению, сбежать принцесса. Не слышала, как Лисара, едва придя в себя, вцепилась обеими руками в королевский плащ и, дрожа, запихнула его поглубже в рот Грейджою, чтобы тот не выдал их воплем боли, когда нежные женские пальцы взяись за рукоять кинжала пронзившего его плечо. Не слышала, как Арианна стиснула зубы и медленно вытащила собственный нож из бедра одного из нападавших, каждый дюйм стали вызывал у того предсмертные булькающие стоны.       Всё это оставалось там, наверху, в мире света и жизни, а она летела в безмолвие, в слепую пасть земли, туда, где даже собственный голос тонул бы в глухой промозглой темноте. Тонкое тело лежало без движения, раскинувшись на каменном полу в самом сердце подземелья. Платье, некогда простое, теперь было разорвано острыми краями камней, насквозь промокло, перепачкано грязью и кровью. Под руками — склизкая, влажная почва, укрытая податливым мхом, цеплявшимся за кожу, за порванные нити ткани. Со сводов пещеры, где в безобразных гроздьях висели сталактиты, капала вода — монотонно, размеренно, словно отсчитывая удары сердца той, что лежала внизу. Где-то в глубине, в тенях, метались и пищали крысы, потревоженные внезапным вторжением живого тела. Тёмные волосы девушки, спутанные, тяжело обвисшие от сырости, подрагивали с каждым резким, обжигающим выдохом.

Паника обрушилась на остатки отряда тяжёлым, душащим мороком. Они неслись сквозь ночной лес, спотыкаясь о корни, разрывая на клочья свою немудрящую одежду, пока один за другим не вернулись к разбитому лагерю. Двое дорнийцев — бледные, окровавленные, без вестей и без принцессы.

— Вы!.. Какого черта вы явились сюда?! — Эллария, растрёпанная, с глазами, налитыми кровью, кинулась к воинам. — Клянусь солнцем и песками, я сама сниму с вас головы, если сейчас же не найдёте её!

Голос её срывался в истеричном визге, дрожал от страха, злости и вины, вцепившись пальцами в рукоять кинжала на бедре. Те, кто ещё стоял на ногах, отпрянули — ибо знали: дорнийка не угрожала попусту. Лисара, заметив, что истерика грозит похоронить их всех быстрее вражеских мечей, склонилась над Теоном. Грейджой, стиснув зубы, пытался не застонать, когда девушка воровато вытащила из походного мешка несколько наспех замотанных тряпиц и завязанных кожаных мешочков. Пальцы, привыкшие к женским украшениям и искусству притворства, торопливо, но умело раскрыли их: сушёные корни, жёлтые цветы, коричневая пыль и вязкая, темно-зелёная жижа. Не церемонясь, Лисара сунула пальцы в мутную массу, наскоро перетёрла её меж ладоней и прижала прямо к сквозной ране Теона, вызывая его негромкий, рваный крик.

— Потерпи, железный пес. — прошипела она, заливая дыру в его плече вязкой жижей. — В Песчаных домах раны и похуже зашивали. Мазь залепила кожу грубо, оставляя следы ожогов, но крови стало меньше. Теон дрожал, всхлипывая сквозь зубы, не то от боли, не то от бессилия. А вокруг только вой ветра и всхлипы оборванной надежды. Рейнис всё ещё не было. Юноша, побледневший от боли, но всё ещё державшийся на трезвом сарказме, со стоном откинулся к ближайшему дереву и скривил губы в ядовитой ухмылки.

— Для служанки, — процедил он сквозь зубы, — Слишком большая честь — лес прочёсывать. Нашли тоже сокровище…

Чуть зашевелившись, он прижал руку к плечу, где зеленовато-черная мазь уже подсохла, источая горьковатый запах.

— Пущай крысы её поищут, раз так ценно.

Эллария метнулась к нему с такой скоростью, будто сама была выпущенной из лука стрелой. Глаза её, затуманенные страхом и яростью, сверкали в тусклом свете костра, а хлесткая ладонь моментально опустилась на щетинстую щеку, выбивая из молодого мужчины возмущение вместе с воздухом.

— Ещё одно слово, ублюдок, и я скормлю тебя волкам, — прошипела она, нависнув над ним, и Теон, хоть и пытался усмехнуться, невольно вжал голову в плечи. Арианна, вернувшая меч в ножны, холодно метнула взгляд на обоих и направилась в ту же самую сторону, откуда дорнийцы вернулись ни с чем.

      Размеренные, тяжёлые капли падали с каменных сталактитов, пробивая влажный воздух глухими ударами. Они били в щеку, в висок, в трепещущие ресницы. Лицо, выбеленное, словно из мрамора, казалось ещё бледнее в этом зыбком полумраке. Одна капля скатилась к виску, за ней вторая, третья. Ресницы дрогнули, едва-едва, как в порыве странного сна. Лёгкий судорожный вздох сорвался с губ, и в ту же секунду крошечное облачко пара взвилось в холодном воздухе. Пальцы правой руки, окровавленные и покрытые тонким слоем земли, судорожно скребнули по мху. Мир вокруг оставался глух и недвижим — только вода, только капли, только лёгкий пар на губах и обжигающая пустота в лёгких.       Тьма в глазах отливала болотной серостью, как будто где-то над ней все ещё шевелилось невидимое небо, тяжёлое и вязкое. Она не могла вспомнить, как упала сюда, не соображала, кто она, где она — и только тело напоминало о себе тупой, давящей болью в каждой косточке. Медленно, с усилием, Рейнис пошевелила пальцами. Где-то рядом — совсем рядом — раздался глухой, перекатистый вздох. Тяжёлый и глубокий, он будто ворочал само пространство, заставляя его содрогаться от одного только выдоха. Девушка вздрогнула, попыталась оттолкнуться локтями от земли — тщетно. Лёгкие горели, одежда, пропитанная грязью, липла к телу, а в висках стучала боль. Она замерла, когда снова услышала это дыхание — неторопливое, грозное, не человеческое. Что-то большое. Очень большое. Она не видела его — ещё нет, — но чувствовала кожей, чувствовала нутром: существо, затаившееся в темноте, наблюдало.       Ни шороха. Ни движения. Только медленное, раскатистое дыхание, горячее и тяжёлое, как дыхание самой земли.       Принцесса лежала, не смея открыть глаза, не смея даже вдохнуть поглубже, боясь разбудить того, кто, возможно, всё ещё сомневался: жертва перед ним или странное наваждение, принесённое капризом подземных ветров. И когда очередная капля упала на лоб, растеклась по коже, сквозь напряжение в ней на миг проскользнула странная мысль: будто сама пещера живёт. Будто весь мир сжался до одного огромного, пока ещё спящего, существа.       Первым вернулся страх. Он полз по телу ледяной змеёй, стягивая мышцы, застывая вязкой тяжестью в груди. Рейнис с усилием попыталась пошевелиться — и тут же едва не закричала от боли, что пронзила плечо и отозвалась натянутой струной вдоль всей ключицы. Правая рука не слушалась. Она осталась вялой, чужой, будто приросшей к земле. Малейшее движение отдавалось в ней вспышкой дикого, хищного огня. Рейнис попыталась согнуть пальцы, заставить их сжаться в кулак, но только один из них дёрнулся, да и то вяло, будто тело забыло, как быть собой. Словно бы в подтверждение её мук, ещё одна капля сорвалась с влажного свода и разбилась о висок. Холодная, тяжёлая. Рейнис замерла, затаив дыхание, прислушалась: тот, кто дышал рядом, ещё не ушёл. С каждой секундой его дыхание казалось ближе. Медленное, почти ленивое… но за этой медлительностью таилась сила, не терпящая дерзости. Тело отказывалось повиноваться, страх парализовал разум. Даже дышать становилось пыткой. Внутри, сквозь дрожь и боль, медленно разгоралось нечто другое — дикое упрямство выжившего, которое совсем недавно сделало её не только Неназываемой, но и истинной наследницей.       Поначалу Рейнис подумала, что ей чудится. Что удары крови в висках, боль в плече и треск собственных мыслей рисуют обманчивые образы. Но потом, сквозь дрожащие веки, сквозь мутную пелену слёз и грязи, она увидела — нечто.       Оно было больше, чем дом. Больше, чем рыночная площадь, куда в детстве её таскала за руку старая нянька. Гигантская тень заполняла собой всё просторные чрево пещеры, обтекая колонны камня, словно сам мир вдруг изогнулся, подчиняясь чужой тяжести. Пещера, в которой она очнулась, оказалась безразмерной: купол свода терялся во тьме, высоко над головой, как небо над городом, где Рейнис прожила свои шестнадцать лет. И каждый вздох этого гиганта был словно отдельная буря, заставляющая стены дрожать, камни сочиться влагой, а маленькое человеческое тело ещё сильнее вжиматься в грязь, ища спасения.       Тёплый воздух, что срывался с потолка, был не просто сквозняком. Это был вздох — тяжёлый, горячий, наполненный запахом старой земли и пепла. Он обволакивал Рейнис, заставляя кожу липнуть к испачканному платью, и казалось, что одно лишь движение этой огромной сущности могло бы стереть её с лица земли, и раздавить, как случайного муравья. Непроизвольно сжавшись в комок, принцесса не рисковала даже вдохнуть в полную грудь. Где-то в глубине сознания шевельнулась догадка… ужасная, невероятная… но всё ещё запертая в тёмных углах разума, который отказывался верить в собственные глаза.       Она не сразу поняла, что именно видит. Сначала ей показалось, что это полыхнуло новое пламя костра, отражённое в водянистой плёнке на стенах. Но когда поток тёплого воздуха ударил сильнее, а вокруг завибрировал сам камень, Рейнис осознала — это не свет, не иллюзия, не отголосок боли.       Прямо напротив на неё смотрел глаз.       Ярко-зелёная радужка, настолько яркая, что казалась живым диким огнём, взметнувшимся в бездне этой подземной тьмы. Цвет менялся с каждым вздохом, вспыхивая золотистыми всполохами, словно языки пламени играли внутри живой материи. Длинный, вытянутый зрачок пересекал радужку, чёрный, глубокий, будто рассечённая прореха в ткани — зрачок, что был бы размером с человеческую голову. Веко — массивное, шероховатое, цвета выжженного песка — медленно опускалось и поднималось, а каждый взмах создавал вокруг неё сквозняк, от которого у девушки на мгновение слипались мокрые волосы у лица. С каждым мигом глаз мигал всё реже, будто тяжело вырывался из плена долгого сна, сбрасывая с себя вековую пелену забытья. Рейнис чувствовала, как дрожат руки, как дыхание срывается, превращаясь в судорожные глотки сырого воздуха. Глаз не отрывался от неё. Он смотрел внимательно, не мигая, не шевелясь, будто сам решал — стоит ли перед ним враг, добыча или что-то большее. Она не могла пошевелиться. Не могла ни крикнуть, ни спрятаться, ни даже отвернуться. Только глядеть вглубь той зелёной бездны, что жила, думала, и — возможно — вспоминала её.       Что-то ещё, спрятанное за тусклыми тенями и грубыми сводами пещеры, начало двигаться. Сначала еле слышно — лишь хрустели камни, сыпался сухой песок. Потом шум нарастал: тяжёлое, влажное трение огромных масс о промёрзший камень, словно сама земля пробуждалась и начинала менять форму. Рейнис вырвалась из липкого оцепенения. В теле словно вспыхнула примитивная команда: беги.       Она, не думая, не веря ни в спасение, ни в милость, начала медленно отползать назад, пятясь, сдирая кожу ладоней о камни. Левая рука слушалась, тянула тело, правая же — обвисшая, немая от боли — волочилась по земле мёртвым грузом. Она ползла к стене, к тем мшистым корням, что казались спасением, хоть и не могли укрыть от того, что медленно просыпалось. Шорохи усиливались. Где-то над головой проломился сталактит, разбившись с глухим звуком — Рейнис вздрогнула, вжавшись спиной в холодную стену. И всё это время глаз следил за ней, лениво и безжалостно, как следят только те, кому не нужно торопиться за добычей. Откуда-то из глубин раздался низкий, протяжный выдох, такой сильный, что закачались влажные тяжёлые водоросли на стенах, а по коже Рейнис побежали мурашки, словно сама тьма шевельнулась, выдохнула, и понюхала воздух.       И в этот миг в глубине пещеры что-то огромное пошевелилось.       Пальцы наощупь нашли кинжал, тот самый, который она всё это время носила на бедре, и чудом не потеряла, пока летела в глубину.Мелкое, жалкое лезвие — сквозь боль и страх Рейнис осознала, что оно скорее позволит перерезать глотку самой себе, чем остановить чудовище, что дышало в несколько шагов от неё. Стена за спиной была ледяной и мокрой, но она стискивала её так, будто могла слиться с камнем, стать невидимой, стать ничем. В голове зародилось то, что никак не хотелось признавать.       Дракон.       Это, мать его, дракон!       Тот самый страх, что веками передавался в песнях и шёпоте, в страшных историях у очага, обрушился на неё тяжестью валуна. Не какая-то легенда, не сказка для малых детей, а живая, реальная, гигантская тварь, чей глаз был больше её головы, а дыхание способно было поджечь воздух. Рейнис судорожно сглотнула, чувствуя, как горло ссохлось от ужаса, а холодный пот реками побежал по вискам. Маленькое, бесполезное лезвие в её руке задрожало вместе с телом, а чудовище, казалось, всё ещё не решило — стоит ли оно того, чтобы проснуться окончательно. «Семеро», — мелькнула дикая мысль, — «Голова больше любой из башен Солнечного Копья.»       И в тот же миг, справа хлопнуло — как крыло, ударившее о каменные своды, или тело, сдвинувшее весь мир. Земля под её локтями дрогнула, пещера застонала тысячею голосов. Куски мха и земли посыпались с потолка. Тяжёлый запах пыли, древности и чего-то пряного ударил в ноздри. Рейнис зажмурилась, пригибаясь ещё ниже, словно могла уйти в землю, стать каплей среди камня.Плечо обожгла боль, правая рука снова отказалась повиноваться. Где-то внутри тела запищала рвущая истерика.       Тварь шевельнулась!       И если девушка решит вздохнуть или двинуться — не спасёт никакое лезвие, ни клятвы, ни слава дома Таргариен. Из темноты стали проступать новые очертания, медленно, как будто сам мрак стеснялся открывать их её глазам. Сначала широченная дуга шеи, покрытая огромными, неровными, шершавыми чешуйками, каждая с ладонь величиной. Затем тёмная грудная клетка, что вздымалась и опадала в такт тяжёлому дыханию, двигая целые пласты воздуха по залу. Плесень с потолка, капли с мшистых сталактитов, мельчайшая пыль в воздухе — всё колыхалось и плясало под этой невидимой музыкой дыхания. Ещё дальше, там, где Рейнис видела только сплошную тьму, возникли громадные крылья: сложенные, но такие широкие, что казались сводами древнего собора, охватывающими весь мир. И всё это шевелилось. Жило. Медленно, но неотвратимо.       Гора оживала…       Мелкая дрожь прошлась по телу, обостряя каждый нерв. Капли воды падали то на щёку, то стекали по виску, будто кровь, оставляя ледяные следы. Рейнис вжалась в камни, позабыв, какой болью отражается каждое малейшее движение, несколько раз жмурилась, тут же распахивая глаза, но сознание отказывалось просыпаться.       Глаз напротив продолжал смотреть. Иногда веко чуть опускалось, тяжело, с ленивой настороженностью — и тогда возникал лёгкий сквозняк, такой силы, что оборванная прядь волос едва не унеслась прочь. Ей вдруг показалось, что в глубине изумрудной радужки что-то меняется. Будто тварь… думает. Рейнис едва сдержала стон, когда массивная губа — покрытая трещинами и тёмной слизью — зашевелилась, натягиваясь и обнажая то, что пряталось под ней. Ряд зубов. Не аккуратных, не белых, как в баснях о драконах прошлого, — нет. Эти зубы были чудовищны: полусгнившие, с чёрными сколами и острыми, как обломки скал, краями. Некоторые клыки наклонялись наружу, другие — внутрь, а третьи, казалось, росли целыми пучками, один из другого, образуя сплетение смертоносных игл. И каждый такой клык — каждый! — был выше самого рослого дорнийского воина. Влажная вонь дыхнула в лицо, тяжёлая, как старое мясо, которое слишком долго гнило под солнцем. Чудовище сделало ещё один вздох — медленный, затянутый, пахнущий смертью. И в этом дыхании было что-то… древнее. Что-то такое, от чего кровь становилась тяжёлой в жилах. Мысли, сбитые с толку, не шли дальше дикого трепета, что гулко отдавался в каждой жилке, в каждом суставе. Было непонятно, что сильнее — страх или священный ужас, будто сама древность, забытая и погребённая, проснулась.       Тварь резко дёрнулась, напрягая горбатую тушу, пытаясь подняться. Каменные своды пещеры застонали под этим движением, куски глины и мха посыпались с потолка, а вонючий поток воздуха хлынул вниз, обволакивая. Чудовище было слишком велико, чтобы выбраться. Слишком велико, чтобы встать. Но этого было вполне достаточно, чтобы сместить массивную башку, увенчанную полусгнившими шипами, настолько, что крошечное человеческое тело могло бы быть размазано по стене, как пятно грязи.       И Рейнис поняла это.       В последнюю, истончённую, как волос, долю мгновения она сорвалась с места. Рухнула на камни, обдирая ладони о мерзкую склизкую землю, и втянула в себя глоток воздуха так сильно, что сама стала частью сырого пола, камней, корней, старой тины. Дыхание распухло в груди болью, принося с собой понимание — она никто в сравнении с ним, весь мир — ничто. Зубы с лязгом сомкнулись рядом, всего в паре дюймов от головы, и этот грохот был оглушительным. Волна страха вновь захлестнула её с головой, но вместе с ней пришло и странное, мучительное просветление.       Он — медлительный.       Он — тяжёлый.       Он пока ещё слаб.       И это — единственный шанс выжить. Стиснув зубы до боли в челюсти, превозмогая онемение в правой руке и пронзающие иголки боли в растянутых ключицах, Рейнис резко метнулась в сторону, прямо под повторно опустившуюся исполинскую морду. Мох соскальзывал под пальцами, каждый вдох отдавался обжигающим огнём в груди, но она продолжала ползти, вытягивая худое тело вдоль камня, туда, где махина ещё не успела перегородить путь.       Дракон почувствовал её.       Шевельнулся в скованном пространстве, раздвигая титанические кости, от чего земля снова вздрогнула. Массивная голова, покрытая рваными пластинами, резко дернулась в её сторону. Рейнис бросилась вбок, в последний миг, уходя от широкой пасти — и поток горячего, зловонного дыхания обдал её с головы до пят. Он снова рванулся, как огромная, чудовищная змея, глухо рыча, сдувая в стороны камни и мусор. Громадные лапы, с когтями величиной с меч, беспомощно скребли землю, но даже этого было достаточно, чтобы пробивать глубокие вмятины, вспарывая брюхо каменных полов. Рейнис ползла, спотыкалась, металась в стороны, точно жалкая мушка в лапах хищного зверя. Ещё рывок, и она почти добралась до тёмного угла между двумя колоннами камня, когда чудовище, размахнувшись, зацепило её рогатыми наростами, украшающими голову. Рваный подол платья затрещал и натянулся, намотавшись на скошенный бивень.       Мир перевернулся. Тело Рейнис с силой отшвырнуло в сторону, ударив о стену. Боль, острая, пронзительная, прошила позвоночник. Глухой, мерзкий хруст раздался внутри неё, словно надломились старые ветви. На несколько долгих, бесконечно растянутых мгновений всё стало белым: белая боль, белый страх, белая пустота. Она не могла дышать, не могла пошевелиться.Собственное тело стало ей чужим и тяжёлым, как обмякший мешок. А чудовище — её судья, её палач, её конец — зарычало, приближаясь вновь.       Лапы…       Нет.       Когти.       Огромные, искривлённые когти, вырывающиеся из-под сморщенной грудины, протаранившей когда-то саму землю. Они скребли в её сторону, царапая камень с ужасающим скрежетом, будто мир раскалывался от их касания. Один из когтей на миг замер в воздухе, а затем резко рванулся вниз. Рейнис едва успела повернуть голову, чтобы не принять удар лбом, но всё равно не спаслась. Острый край рассёк кожу: от середины лба вниз, зацепив бровь, надрезая щеку почти до подбородка. Всё лицо будто вспыхнуло. Кровь горячая, тяжёлая, с первой же секунды залила чудом уцелевшие глаза, ресницы слиплись, рот наполнился металлическим привкусом, слюна вперемешку с кровью комом опустилась в желудок.       Пальцы нащупали землю, цепляясь за каждый промёрзший камушек, пытаясь оттолкнуться, убежать, отползти хотя бы на несколько жалких шагов прочь от этой махины. А дракон уже шевелился дальше. Тяжёлые когти чиркали по камню, оставляя глубокие рытвины, и глухой хрип сотрясал его чудовищное тело, словно сама смерть ворочалась в затхлой темноте. Теперь их разделяла одна тонкая грань, сотканная из нитей отчаянной решимости девушки не сдаваться, — губы растянулись вымученной, злобной улыбкой, — не сейчас. Рукоять кинжала нагрелась, ещё мгновение и сталь бы расплавилась от той силы, с которой ладонь его стиснула. Почти на ощупь Рейнис полосовала воздух клинком, дрожащими пальцами чувствуя, как тонкое лезвие скользит сквозь пустоту — и вдруг самый кончик задевает нечто плотное и жёсткое.       Попала.       Ярость взорвалась в крови. Глаза, до того полуослепшие от боли и усталости, резко распахнулись и перед ней раскрылась пасть, тёмная, зловонная, с клыками, сумеющими переломить пополам боевого коня. Где-то в самой глубине девушки сверкнула искра, вспухая, разгораясь с каждой секундой всё ярче, и превращаясь в пожар. Древний инстинкт, что живёт в каждой капле крови, в каждой нити человеческой души, поднялся из самых глубин. Не раздумывая, не осознавая, Рейнис метнулась вперёд, ведомая чем-то первобытным, забытым. Клинок вонзился в нёбо твари, оставшись там, бесполезно торчащим, словно булавка в теле горы. Чудище даже не вздрогнуло, не обратило внимания на этот укол — как если бы её отчаянная попытка была всего лишь лёгким укусом комара.       Слишком долго он спал — дольше, чем Рейнис живёт на этом свете, дольше, чем она вообще в силах представить. И, быть может, именно эта вековая дремота, наложившая свою плесень на каждое из его движений и спасает её от неминуемой гибели. Пламя внутри пасти зарождалось медленно, вязко, будто горячая смола лениво поднимается из самых глубин чудовищного тела. У неё есть ровно столько времени, сколько нужно, чтобы её глаза, налившись фиалковым, почти нечеловеческим светом, сверкнули в темноте. Судорожно выискивая остатки сил, срывая их с обгоревших обрывков души, Рейнис заставляет себя подняться. Стремительно, отчаянно, гордо — она выпрямляется во весь свой рост, расправляя плечи, будто не жалкое девичье тельце, а само пламя восстаёт против бури. Воздух был густ и тяжёл, каждая капля времени в нём будто липла к коже. Пламя в пасти чудища пульсировало, готовясь вырваться наружу и испепелить её в один миг.       И всё же Рейнис стояла, дрожащая от боли, но несгибаемая. Она знала — кровь её не обмануть. В этом сердце, в каждой капле, зазвучала старая песнь, старая команда. Та, что однажды заставила драконов склонить головы перед людьми. Тихо, почти шёпотом, но каждым нервом выкрикивая слова, она произнесла:       — «Lykiri, zālītsos.»       Чудище замерло, его пасть дрогнула, пламя захлебнулось внутри. Рейнис сделала шаг вперёд, глаза горели безумием и волей:       — «Bēgor jin azantys, iā drakarys.»       Её голос, сперва слабый, стал крепче, как сталь, раскалённая в горниле. Чудище снова шевельнулось, не столь угрожающе — скорее в замешательстве. Почти беззвучно, едва слышно, как заклинание, сорвалось с её губ:       — «Āeksia tolie issa! Ñuhys raqiros!»       Горло твари надулось, из пасти вырвался такой рёв, что камни под ногами Рейнис дрожали, а древние сталактиты с глухим стуком падали в озерца затхлой воды. Но она не отступила. Слова языка, которому её учили ровно столько, сколько она себя помнит, сами всплывали в голове.       — Склонись! — голос Рейнис хлестнул воздух. Она сделала шаг вперёд, еще один, сжимая окровавленный кинжал в онемевшей руке. Валирийский слетал с её губ, как заклинание, что были древнее, чем все короли вместе взятые, чем замки, чем сама память Вестероса:       — Повинуйся мне, от крови моей, от рода моего!       Налившиеся цветом фиалковые глаза впились в тварь. Дракон мотнул головой, гулко ударив стену, вздымая пыль веков, но Рейнис не отступила. Она чувствовала, как древняя сила наполняет её жилы, как голос её больше не принадлежит лишь ей — он был эхом погибшей империи, зовом, которому веками повиновались те, кто был рождён в огне.       — Я — дитя Валирии! — выкрикнула она.       И дракон замер, в бешенстве вырывая когтями каменные плиты, но не приближаясь больше ни на шаг. Он выл, рычал, хрипел, но впервые за всё это время… слушал. Рейнис, с трудом удерживая дыхание, заставила себя сделать ещё один шаг. Кровь стекала по щеке, капала на камни, но сейчас она не чувствовала ни боли, ни страха — только зов, древний и неумолимый.       — Bēgor. — шепчет она. А потом, уже на общем языке, тихо, почти ласково, словно усмиряя дикого жеребца: — Вот так… хороший мальчик…       Она медленно протянула руку, пальцы дрожали не от страха — от напряжения. Жар, исходящий от драконьего дыхания, обжигал кожу, заставлял слёзы выступать на глазах, но принцесса не опустила руки. Тепло становилось всё сильнее, когда кончики пальцев почти коснулись покрытого испариной, скользкого носа, но в следующую секунду дракон вскинулся, ярость, запертая внутри, прорвала все цепи.       Огромное тело рванулось, когти взрыли камень, крылья ударили о своды, сорвав целую лавину обломков. Порыв ветра швырнул Рейнис на землю, грудь обожгло стиснутым рыком чудовища. Камни осыпались. Крики глухо отдавались в каменных сводах, казались далёкими, будто эхом из другого мира — мира людей, в который ей сейчас не было возврата. Рейнис, спотыкаясь, поднялась снова, дрожащей рукой потянулась к чудовищу. Жар с его морды ударил в ладонь, обжёг кожу до покалывающей боли, но она не отдёрнула руку. Не теперь.       — Bēgor! — выкрикнула она снова, голосом, в котором звенела сталь древних владык. — Sȳrī, rūklon!       Дракон, громадный, будто весь потолок этой проклятой пещеры был соткан из его тела, шевельнулся. Мышцы под чешуёй напряглись, снова дёрнулся, сбивая вихри пыли. Его дыхание стало прерывистым, надсадным, словно он боролся с чем-то внутри себя. Рейнис шагнула ближе, босыми, окровавленными ступнями в грязи, подняла голову, несмотря на звон в ушах, несмотря на то, как пульсировала боль в разодранной щеке и как ломило тело.       — Sȳrī… rūklon… va moriot ānogrose. — прошептала она, почти ласково.       И вновь протянула руку, ближе, к шершавому, мокрому носу, откуда всё ещё тянуло злобой и ненавистью. Дракон ударил лапой по камням так, что с правой стороны отошёл целый пласт каменной породы, но на этот раз не отшатнулся. Гигантская морда с рваным дыханием склонилась чуть ниже. Рейнис стояла — маленькая, окровавленная, сломленная, но несгибаемая. И в её глазах отражался огонь, который никогда не был полностью потушен.       Махина шевельнулась, снова вздымаясь, но не бросилась на неё. Вместо ярости в каждом судорожном движении чувствовалась странная, сломленная тревога, словно чудовище искало что-то — кого-то — в пустоте. Драконья голова наклонялась и резко мотала шеей, ноздри раздувались, втягивая холодный воздух, но вместо рывка и удара всё её громадное тело будто бы металось, не находя ответа.       Как зверь, потерявший детёныша.       На миг Рейнис показалось, что в расколотом взгляде, где между треснувшими чешуйчатыми веками полыхали языки дикой зелени, мелькнула не ярость — горечь. Пронзительная, живущая боль. Драконья морда качнулась вниз, и Рейнис уже почти почувствовала жаркую кожу под своими дрожащими пальцами. Но вместо покорного движения навстречу — мощный выдох сотряс воздух. Тёплый дым вырвался из ноздрей твари, окатив девушку с головы до ног влажной, удушающей волной. Волосы Рейнис залепило к вискам, платье тяжело облепило тело. Она отступила на шаг, заслонившись локтем, но не убегая.       Чудище не склоняло голову. Оно фыркало, нетерпеливо перебирая когтями по скользкому камню. Дым клубился вокруг, ложился на землю мутным покрывалом, так густо, что казалось — сама земля начала дышать. И в этом дыхании было упрямство, было предупреждение. Он — не покорная тварь.       Рейнис скользит взглядом по исполинской морде, заставляя себя видеть, различать каждую жуткую деталь. Чешуя покрывала тело неровными, обугленными пластами, словно её некогда обожгли пламенем собственной утробы. Местами она лоснилась жирным, чернильным блеском, а местами трескалась, обнажая под собой живое тепло. Один глаз, тот, который она могла видеть, и тот, что не мигал в сонной тяжести, был словно сгусток дикого пламени — зелёная бездна, полная бешенства и древней памяти. На морде — уродливые наросты, тяжёлые, грубые, будто сам камень вырос поверх кости, роговые бляшки тянулись вверх, ломая плавные линии.       Рейнис ловила себя на мысли, что в этом чудище было что-то пугающе знакомое. Где-то в древних рассказах шептались о нём: чёрный, дикий, древний, презирающий цепи, и людей. Свирепый, свободный. И всё же этот зверь… он казался больше того, о ком она слышала в шёпоте книг, что любезно скупали для неё дядюшки.       Старше. Злее.       Он рос, продолжал расти вопреки всему, — вопреки легендам, вопреки смерти драконьей эпохи. Рейнис судорожно глотнула воздух, отгоняя наваждение.       Не может быть.       Драконов больше нет. Были — умерли. Прах. Пепел.       Только вот… если вылупились каменные яйца Дейенерис, если огонь вновь ожил в пустых скорлупках, — разве можно было исключить тех, кто никогда и не гас?       Рейнис в лихорадочной тревоге перебирает в уме те имена, что ещё хоть в теории могли дотянуть до этих дней. Неведомые монстры, забытые в тенях разрушенной Валирии, либо же прилетевшие со стороны Края Теней, а может те, кого ошибочно посчитали мёртвыми? — или… или тот самый, последний проклятый зверь, что отказался склонить шею перед людьми даже тогда, когда погибла вся его стая.       «Тот, кого не оседлали. Тот, кого не приручили.»       Её взгляд снова скользнул по расколотой морде, по могучим когтям, по обрывкам потрескавшихся перепонок между пальцев.       Тот, кто пожирал своих.       И теперь он смотрел на неё.       Рейнис невольно сделала шаг вперёд, как будто сама земля под ногами велела ей идти. Пламя в глазу чудовища полыхнуло ярче, а горло снова издало тот низкий, дрожащий рык, от которого воздух сжимался в груди. Она с трудом удерживала дыхание, перехваченное дымом и жаром. В её голове вновь зазвучало имя —проклятое имя, которому в творениях писак уделялось от силы половина страницы.       «Каннибал.»       Шёпот. Страх. Зов крови.       Но стоило этому слову отлиться в её сознании, как зверь зарычал громче, яростнее, так, что стены пещеры задрожали. Морда качнулась, тяжело, угрожающе, и новый поток тёплого пара окатил её лицо.       Он услышал.       Он не принял.       Он возмутился!       Рейнис внезапно и нервно захохотала. Тихо, почти истерично, короткими, рваными вздохами. Она смахнула грязной ладонью кровь, продолжавшую хлестать из рассечённой брови и щеки, размазывая её по лицу, по губам. Весь мир плыл перед глазами — дым, светящиеся зрачки, гулкий стук сердца.       — Не хочешь? — хрипло шепнула она, едва держась на ногах. — Ладно… Ладно. Ты не он. Ты лучше.       Дракон вытянул шею вперёд, обдав её едким жаром, и на мгновение показалось, что он снова готов смять её, раздавить, сжечь. Но страхотступил, оставив после себя жалкий шлейф нервозности, и утерев окровавленную руку о подол порванного платья, девушка заглянула прямо в немигающий глаз.       — Тогда скажи мне, кто ты… — выдохнула она, замирая в шаге от его морды. — И я поклянусь, больше никогда не назову тебя иначе.       Где-то в глубине древнего разума, по ту сторону всех поколений боли и одиночества, что-то затрепетало. Какое-то почти неуловимое изменение — сдвиг в дыхании, в затаённой ярости. И стояли они — два существа, вырванные из времени, забытые миром. Рейнис чувствовала это всем своим измученным телом: в этой пещере, пропахшей мхом, кровью и дымом, встретились два одиночества. Два брошенных на произвол судьбы создания. Она, девчонка с кровоточащей раной на лице и с сердцем, израненным предательством и смертью. И он — чудовище, великий и древний, чья кожа, исполосованная шрамами, не раз трескалась под ударами времени и железа.       Дракон смотрела на неё с тем же отголоском боли в глазах, который Рейнис видела, когда по ночам глядела в собственное отражение. «Ты был один,» — пронеслось в сознании, будто не её собственная мысль, а чей-то древний, беззвучный голос. — «И я — тоже.» Дым уже не обжигал так, лишь нежно обволакивал, словно вздох, как шёпот старой печали. Чудовище тяжело вздохнуло, сдвинув грудную клетку размером с зал Солнечного Копья. А Рейнис, шатаясь на подламывающихся ногах, вновь подняла руку, прикасаясь к тёплой жёсткой коже носа.       — Мы оба… — выдохнула она одними губами. — Мы оба… потеряны.       И в этот миг дракон сделал странное: тяжёлая морда опустилась чуть ниже. Шея, мощная и тёмная, как вулканическая скала, смягчила линию. Жар всё ещё плыл от него, но уже не угрожал — он обнимал, как пламя домашнего очага. Рейнис провела дрожащими пальцами по мокрому, шершавому носу. Дракон замер. Не от страха — от признания, от равенства. Они оба были не просто выжившими. Они были оставленными, они были отброшенными, они выбрали встать сегодня на ноги.       Вновь над их головами пронеслись глухие крики Арианны и Элларии, но казалось, тот, другой, мир остался далеко за пределами этого каменного чрева. «Ты мой,» — подумала Рейнис. — «И я — твоя.» Девушка всматривалась в огромное, переливающееся зелёными и золотыми искрами око. Зрачок, длинный, словно узкий клинок, напоминал змеиную щель — не такой, каким она представляла себе взгляд свирепых самцов, с их грубой, необузданной силой.       Нет.       Здесь было что-то иное. Чужая, непостижимая мудрость, холодная свирепость, та самая древняя ярость, что способна вынашивать жизнь, но с тем же холодом отнимать её. И вдруг в этом мерцающем взгляде Рейнис увидела отражение самой себя: ту же злость, то же одиночество, ту же тяжесть выживания сквозь годы боли и забвения. Перед ней была не просто дракон.       Перед ней была драконница.       Столь же дикая, столь же гордая, столь же одна в этом бескрайнем, враждебном мире.       Наверное, потому и не понравилось ей имя, устало подумала Рейнис, не сводя взгляда с гигантской морды. «Каннибал», — для такой не подойдёт кличка, что пахнет грубой яростью и бессмысленным голодом. Гордое существо, привыкшее драться за каждый свой выдох, за каждый прожитый день.       — Не любишь, когда тебя зовут чудовищем, да? — выдохнула Рейнис, чувствуя, как кровь снова стекает по подбородку, а губы сами собой изгибаются в усталой, полубезумной ухмылке. — Ну, и правильно. Я тоже, знаешь ли.       Драконница чуть склонила голову, тяжело выдыхая дым, словно бы размышляя, принимать ли это объяснение или вновь отмахнуться жаром.       Она — чудо.       Настоящее, дикое, не подвластное ни разуму, ни страху. Рейнис никогда не верила в сказки, но сейчас, глядя в эти горящие изумрудом глаза, чувствуя волны жара, что катятся от тяжёлого тела, она знала: чудо существует. Принцесса ощущала его каждой клеточкой своего израненного тела, каждым нервным окончанием под содранной кожей. Мир вокруг растворился. Не было ни боли, ни страха, ни времени. Было только это: она и древний дракон, что смотрела на неё сквозь века и забвение.       — Хорошо, — прошептала Рейнис, чувствуя, как ноги больше не держат её, как тяжесть бессилия вдавливает в холодный, липкий грязью пол. — Хорошо…       Она вскинула голову, упрямо встречая взгляд зелёного глаза, в котором теперь плескалось не только бешенство, но и нечто иное — затаённое, осторожное. Почти… вопрос.       — Как насчёт «Армаан»? — с трудом выговорила она, будто пробуя это имя на вкус. Губы дрожали, но в голосе звучала твёрдость. — Армаан…       На древнем валирийском это означало «непокорённая». Имя, которое, словно меч, рассекало прошлое. Стирало кровавые тени Каннибала, изгнанного и проклятого даже среди себе подобных. Имя, в котором не было проклятия, только достоинство — и гордая одиночная песнь тех, кто выжил против воли мира. Драконница будто прислушалась.       Нос вздрогнул, струя горячего пара прошла так близко, что девушкаснова закрылась лицом в руку, чтобы не закашляться. Но в этом движении уже не было той ярости, что бушевала прежде. Только тяжёлое упрямство, и осторожная, первобытная настороженность.       Рейнис Таргариен улыбнулась сквозь кровь и боль. Пусть это безумие. Пусть все вокруг кричит о смерти, но впервые за много лет принцесса почувствовала себя живой.       — Ты и я, Армаан, — хрипло добавила она. — Мы обе…       Оживём.