Пламя смеётся последним

      Свет нового дня не спешил заглядывать в расколотое нутро горы. Только тусклый, мутный отсвет солнца проникал сквозь трещины, отливая в пыльных завалах красноватым призраком. Рейнис спала — нет, не спала: скорее умирала от усталости, погруженная в тяжёлый, рваный полудрём, где боль и страх сливались в глухую пустоту. Она лежала, скорчившись, прижавшись щекой к грязному полу, а над ней, укрыв от осыпающихся обломков камня, распласталась тёплая, крепкая грудь Армаан. Каждый её вздох был тяжёлым и ровным. Тёплый ветер омывал Рейнис, заползал под изодранное платье, в спутанные волосы, проникал в самые лёгкие и позволял дышать.       Гигантская морда дракона легонько вздымалась и опускалась, словно великая скала, что решила на время притвориться живым существом. Изредка ресницы девушки вздрагивали — от тяжести сна или от картинок, которые так и норовили затянуть обратно в кошмар вчерашней ночи. Только вот отныне её кровь пульсировала в ритме рядом бьющегося сердца — древнего, могучего, и почему-то вдруг родного. Порой с потолка осыпался мелкий мусор: пыль, комья земли, но широкая дуга крыла и твёрдый изгиб плеча Армаан безмолвно принимали удары на себя. Рейнис чуть шевельнулась, сбивая с лица прядь волос, тихо застонала, но снова провалилась в сон, позволив себе роскошь — впервые за много лет — не просыпаться в холодном поту от воспоминаний ночи, которая отобрала у неё жизнь.       В расщелинах забрезжил более ясный свет, робкий, разбавленный пылью и влажной тяжестью земли. Он разливался по полу бледными лужицами, царапал осколки камня и цеплялся за неровности драконьей шкуры. С женского лица ни на секунду не сходило напряжение, словно даже во сне она сражалась — со страхом, с болью, с самойсобой. Под веками дергались глаза. Пальцы, вспухшие от порезов и ссадин, сжимались время от времени, будто выхватывая призрачное оружие. Внезапно луч света скользнул по полу, — солнце, по всей видимости, взошло из-за деревьев, — потянулся через всю пещеру, прямиком к тонкой распластанной фигуре. Осветил израненные худощавые ноги, тряпки, что когда-то считались походным платьем, и осунувшееся лицо. Рейнис дрогнула: брови морщились; губы разомкнулись, шепча что-то неразборчивое — бессмысленные осколки слов.       Армаан чуть повернула голову. Громадное золотисто-зеленое око лениво открылось, зацепило взглядом крошечное человеческое существо, свернувшееся у её груди. Было в этом взгляде что-то тяжёлое и странное — не хищная заинтересованность зверя, а, скорее, мрачная, древняя привычка наблюдать за миром, который вечно менялся и вечно предавал. Дракон дыхнула на девушку, медленно и терпеливо, прогревая каждую клеточку тела.       Рейнис внезапно дёрнулась, задевая рукой плотную кожицу на зверином боку.       Сон продолжал рисовать абсолютно непривлекательные картинки. Казалось, будто ноги её сами несут по бесконечной пещере, уводят в стороны от раскатов гнева. В горячем, дрожащем мраке за спиной слышался гулкий рев, оказавшийся дыханием, тяжёлым и переполненным яростью. Воздух был пропитан жаром, он рвал лёгкие, расплавлял кровь. Принцесса пыталась бежать, увернуться, уклониться, но стены будто сдвигались, камень вокруг жил и дышал вместе с чудовищем. Из расщелин били струи пара, а где-то над головой, в темноте, пронеслись могучие крылья, обрушив на неё горячий вихрь.       И вдруг — всё стихло.       Перед ней выросла громадная, исполинская тень. Дракон не кланялась, не склонялась, она лишь медленно опустила тяжёлую голову так, что её острозубая морда почти касалась земли. В гигантских глазах, расчерченных змеиным узким зрачком, не было ни покорности, ни злости — только признание.       Не властительницы и не хозяйки.       Равной.       Рейнис протянула во сне руку, шепча что-то бессвязное, и тяжёлое, горячее дыхание дракона окутало её ладонь, обжигая кожу, но не причиняя настоящей, физической, боли. И в этом странном тепле, в этой молчаливой клятве древней силы, девушка впервые за долгое время почувствовала себя не одиноко.       Сон дрогнул. Тьма перед глазами начала таять, ломаться. Медленно, словно пробираясь сквозь густой туман, Рейнис возвращалась к реальности. Дрём еще цеплялся за неё липкими пальцами: казалось, что пещера всё так же наполнена дрожащим жаром, и где-то рядом глухо шумит дыхание дракона. Она пошевелилась, и всё тело буквально застонало.       Правая рука не слушалась. Конечность потяжелела, непривлекательно посинела и будто пульсировала изнутри. Попытка пошевелить пальцами не привела к успеху, они лишь незаметно дрогнули, а с губ моментально сорвался громкий протяжный стон. Резкая острая боль прошлась по всей руке вместе с мурашками, и затерялась где-то в районе ключиц. Глаза попытались распахнуться, но ресницы слиплись из-за засохшей на них крови: левый глаз практически не видел, то ли от отека, что превратило всю сторону лица в одну сплошную рану, то ли за ночь белок вытек из глазницы вместе со слезами. Пальцы едва прикоснулись к свежей ране, проследили её путь от самой брови и до подбородка, испачкавшись в ещё не спёкшейся крови. Хотелось бы, чтобы всё произошедшее было сном, странным и дурным сном.       Сбоку что-то едва заметно шевельнулось. Правда, едва заметно это было скорее для огромной туши, Рейнис же довольно сильно тряхнуло, отчего ослабшее тело привалилось к плотным шершавым чешуйкам. Сердце пропустило несколько ударов, взгляд все-таки сфокусировался на исполинской морде, что расположилась в нескольких метрах от неё и внимательно следила за каждым движением своим бледновато жёлтым зрачком. Усеянная сетью старых шрамов, тусклыми чешуйками, и поломанными рогами голова сместилась еще немного, чтобы узкий тёмный зрачок оказался прямо напротив девушки.       Принцесса выдохнула протяжно и устало, будто не было тех часов сна. Сознание требовало признать — всё это остатки бреда, только вот мурашки, пробегающие по коже каждый раз, как теплое дыхание достигало лица, лишь подтверждало невозможное. Глаз моргнул, а драконье тело изнутри завибрировало — дракон, словно насмехался над нерасторопностью человека.       — Ну конечно… конечно… — Рейнис прижалась щекой к тёплой чешуе на боку и внезапно засмеялась. Звонко, истерично, изредка прерываясь на кашель. Протянула здоровую руку, прижимая ладонь к месту, откуда изнутри ощущалось биение сердца. Оно должно было остановитсябольше века назад, оно не должно было гнать кровь по этому организму, но оно стучало.       Драконница не отпрянула. Она продолжала смотреть, вселяя тот самый трепет, который ощущается каждый раз, когда простой смертный прикасается к чуду. Она позволяла Рейнисэту слабость, купаясь в проявлениях нежности к собственной персоне, которые никогда ранее не испытывала.       — Хорошо, — прошептала принцесса, чувствуя, как голос срывается. Она прикусила губу, сбивая волну боли. — Хорошо… Армаан.       Имя сорвалось с губ, почти беззвучно. Дракон снова фыркнула, выдыхая жаркий воздух прямо в лицо, признавая и принимая это имя. Таргариен слабо улыбнулась, не в силах больше держаться собственное тело, плотнее прижалась к горячему боку. Устало опустила голову, чувствуя, как кровь с раны снова потекла по подбородку, в грязь, в прах, но ей было всё равно. Она слышала только тяжёлое, ровное дыхание чудовища рядом. Ощущала его тёплое, живое присутствие каждой измученной клеточкой. И больше ничто не имело значения.       Но сколько бы тепло драконицы ни манило к забвению, сколько бы тело ни ныло от боли, шепча: останься, — разум бил тревогу. Рейнис с усилием подняла голову, чувствуя, как мир вокруг покачнулся, а тело отозвалось тупой болью.       - Нужно выбираться.       Девушка чуть слышно хмыкнула.       — Пекло… — пробормотала, с трудом протирая залитый запёкшейся кровью глаз. — Я окончательно обезумела.       Её собеседником стало существо, чьи собратья канули в Лету более века назад. Чудовище древнее, дикое, что по всем законам мира не должно было здесь быть. И всё же оно было. Армаан — забытая всем миром, такая же, как и сама Рейнис.       — Я говорю с драконом. — губы едва шевельнулись, не зная для чего: то ли сдержать улыбку, то ли в попытке сдержать новый поток слёз. — И, похоже, это самый разумный разговор за последние дни.       Но шутки шутками, а выбраться отсюда было жизненно необходимо. И не только потому, что пол под ними временами вздрагивал от осыпающихся сверху камней. Не только потому, что каждый вдох пах гнилью, гарью и старой смертью. Нужно было найти выход. Нужно было жить. Ради неё самой, и отныне ради той, что позволила связать их судьбы старыми клятвами и кровью. Ради той, что склонилась над ней, будто спрашивая: «Что дальше, маленькая королева?»       Рейнис глубоко вдохнула, чувствуя, как лёгкие режет спёртый воздух. Заставила правую руку схватиться за ближайшую твёрдую опору, которой оказался один из рогов, выросших прямо из головы Армаан. С первой попытки подтянуть тело не удалось, мышцы позабыли, как правильно приводить тело в движение. Не получилось и со второй, и третья тоже заставила слёзы все-таки брызнуть из глаз, когда копчик ощутил на себе все прелести столкновения с твёрдым камнем.       — Вот уж… Вот уж кого стоило бы учить хорошим манерам.       Голос сорвался на истеричный смешок, натужно и глухо раздавшийся в пустой пещере. Дракон чуть склонила голову в сторону, так и не отводя глаз от маленького существа. Дождалась, когда Рейнис снова предпримет попытку встать на ноги, и мелено приподняла голову, помогая человеческим ногам выпрямится и крепко устоять на земле.       — Так трепать даму… — добавила Рейнис, слегка пошатываясь из стороны в сторону. Отпустила прохладную поверхность бивня, пробуя сделать коротки шаг. — Недостойно настоящей леди.       Армаан лениво следила за короткими перемещениями. «Всё ещё не веришь?» — словно говорило её молчаливое, древнее существо. Смех снова пронесся по пещере, но в этом смехе было слишком много боли и усталости, чтобы его можно было принять за настоящее веселье.       Внезапно массивная голова драконницы дрогнула, шевельнулась, и всё тело чудовища тяжело, но уверенно поднялось с земли. Рейнис только успела подумать о том, как снова ощутит спиной жестокий укол камня. Теплый, тяжёлый мир обрушился на неё — Армаан, одним стремительным движением, поддела её лапой и забросила себе под крыло. Огромная перепонка сомкнулась над головой, отсекая тусклый свет и грохочущие звуки пещеры. Под крылом было тепло, почти невыносимо жарко; пахло золой, пылью, раскалённой кровью. Остатки платья прилипли к коже, каждый порез, каждая царапина отзывались тупой, тянущей болью, но — впервые за долгое время — не было страха. Лишь странное, немыслимое чувство защищенности, от которого хотелось то ли плакать, то ли смеяться снова.       Рейнис откинулась на рыхлый, пахнущий древним огнём бок драконницы, чувствуя, как с каждый выдох согревает её через толщу чешуек. Это было всё ещё слишком дико, слишком невозможным, но от этого не менее реальным.       Армаан опять дернулась. Сначала медленно, лениво, как будто проверяя, действительно ли способна на движение после стольких лет в каменном плену. А затем, с нарастающим напором, мощь драконницы развернулась во всей своей первобытной ярости. С громовым ревом она встала на лапы, расправляя крылья с такой силой, что ветер ударил Рейнис в лицо, сбивая дыхание. Плиты земли, десятилетиями державшие пленницу под спудом, треснули и с глухим грохотом обрушились вниз. Огромная морда, венчанная изломанными рогами, взметнулась кверху и, взмахнув, ударила в своды. Принцесса сквозь щель в крыле видела, как сыплется вниз земля, как валятся куски скал, как трещины, словно живые змеи, бегут по каменным пластам.       Земля гудела. Нет. Она рыдала от силы пробуждённого чудовища.       Грохот был таким, что казалось, его должны слышать на краю мира: в Дорне, в Староместе, на вершинах Севера. Казалось, что сама твердь разверзнется, не в силах сдерживать то, что было забыто.       Армаан двигалась уверенно: она снова вдарила головой в верхний слой почвы, распахивая крылья, по которым почва соскальзывала к лапам; из глотки лилась громогласная драконья песня, а длинный хвост расшвыривал в стороны камни, что когда-то служили стенами. Внезапно Рейнисощутила, как грудь зажало в тиски, но это не было страхом, не было истеричной решимостью, нет. Грудь сдавила искра невообразимого восторга и понимания — это её дракон. Её самое главное оружие в грядущей войне, беспощадное и жаждущее крови.       С каждым ударом лап, с каждым взмахом крыльев Армаан прокладывала себе путь сквозь чрево земли, разрывая каменные недра, будто пергамент. Мир вокруг трещал, рушился, заваливался с глухим, дрожащим гулом. И вот — последний преграждающий свод с гулким треском осыпался. Брызнула пыль, разметались осколки породы, и в лицо Рейнис ударил холодный, безжалостный воздух утра.       Дракон вскинула голову, вытянув шею впервые с того дня, как тяжелый морок сна затянул сознание. Крылья, словно два изорванных паруса, развернулись по сторонам, отбрасывая гигантскую тень на землю и погружая всё живое во мрак.Солнечные лучи впервые за столетия скользнули по чешуе, потускневшей от времени, но всё ещё упрямо поблёскивающей в пепельных, золотисто-чёрных тонах. На миг повисла странная, гулкая тишина. А затем, словно разрывая само небо, Армаана взревела, и это не было обычным криком.       Это был вой — долгий, пронзительный, захлёбывающийся клокочущей яростью и древней силой. Песня зверя, который пережил собственную смерть. Гимн чуду, воплощённому в плоти и крови. Птицы панически взлетели в небеса, напуганные олени бросились глубже в лесную чащу, а люди, живущие в ближайших поселениях, замерли и воззвали к Богам.       Армаан не умолкала, она желала, чтобы каждый услышал. Чтобы каждый узнал.       Она пробудилась и вернулась в мир. Потянулась, выгибая исполинское тело в стремительном, почти грациозном движении, от которого содрогнулась земля. Каждая косточка, каждый сочленённый сустав, казалось, трещал, расправляясь после оцепенения. Крылья, растрёпанные, надорванные временем, взметнулись ввысь и с грохотом опали, поднимая облака пыли и мусора. Мускулы под тусклой чешуёй перекатывались, как волны в бурном море; мощь, до сих пор дремавшая в этом теле, теперь разливалась по каждой жиле, каждым движением бросая миру вызов.       Дракон красовалась. Красовалась перед Рейнис, словно забыв, сколько веков была заточена в каменном гробу. И в этом не было высокомерия — только безмерная, первозданная гордость за собственную силу. Принцесса стояла, не в силах отвести взгляда. Если раньше, в ту ночь ужаса и боли, ей казалось, что пасть этого существа могла бы перекусить лошадь пополам, то теперь она знала — такая могла бы сожрать самого мощного жеребца вместе со всадником, облаченным в броню, и даже не ощутить, что пища побывала в пасти.       За спиной раздался пронзительный вопль, напоминающий имя принцессы.       Рейнис резко обернулась и застыла. На выступе камня, всего в нескольких ярдах от пробитого драконницей свода, стояла Эллария. Распахнутые глаза, застывшее на губах беззвучное слово, кровь отлила от женского лица, оставив его мертвенно-бледным. За спиной дорнийки, опустившись на дрожащие колени, цепляясь за рассыпавшиеся камни, в страхе застыла Лисара. Арианна, стиснув зубы, в отчаянной попытке боролась с ножнами, выдергивая меч, будто сталь могла хоть что-то противопоставить чудовищу, стоявшему перед ними. И чуть в стороне, подле дерева, Теон Грейджой вжался в дерево, будто маленький зверёк перед хищником, в его светлых волосах, казалось, сверкнула прядь седины. Мир вокруг сжался до звука их бешеного дыхания, до скрипа пальцев, вцепившихся в рукоять мечей, до треска ветвей под тяжестью древнего страха.       И только Армаан — воплощение живой легенды — спокойно стояла, величавая и неторопливая, чуть склонив громадную голову набок, будто с ленивым интересом наблюдая за теми, кто осмелился ступить в её мир. Внезапно дракон ощетинилась, почуяв опасность, вспомнив сотни глупцов, что шли со сталью наперевес в надежде лишить жизни. Чешуя — прежде приглушённая пылью веков — поднялась мелкой волной, вставая дыбом, от затылка до самого кончика хвоста. И там, где ещё минуту назад в утренних лучах робко поблескивали золотистые отсветы, теперь царил один только угольный, глухой мрак. Солнце больше не играло на её коже. Свет сам отступил, словно боясь прикоснуться к живому ужасу, что расправил крылья. Армаан медленно скалилась, обнажая зубы — каждый размером с меч — шипя, как буря в тишине. Воздух рядом с ней дрожал, пропитанный серой и предчувствием смерти.       Все было так, как писали в древних хрониках. Так, как рассказывали седые скальды, пугая детей перед ночным сном: как только что проснувшийся Каннибал, что не щадит никого — ни человека, ни зверя, ни собственного собрата.Достаточно одного неверного движения и всё, что осталось от этого места, будет развеяно в прахе исполинским взмахом крыльев.       Армаан не нападала.       Пока.       Но каждой чертой, каждой искрой в глубинах своих раскалённых глаз говорила: ещё одно глупое движение и гнев обрушится на всех без разбора.       — Не двигайтесь, — тихо, почти шёпотом сказала Рейнис, не сводя взгляда с Армаан. Её голос был натянут, как струна, но твёрд. Ни окрик, ни приказ — нечто древнее, что звучало сейчас внутри неё самой, как эхо крови.       Арианна сжалась у дерева, так и не вытащив меча. Эллария продолжала стоять, обмякнув, с губами шевелящимися в беззвучной молитве. Лисара тихо всхлипывала, спрятав лицо в ладони. Теон же прижимался к корявому стволу, будто желая стать частью дерева. Никто не шевельнулся. Никто не дерзнул ослушаться совета?.. приказа?.. настоятельной просьбы? Рейнис знала: достаточно одному из них испугаться по-настоящему — и всё, что она выстрадала и выстраивала в этой проклятой пещере, будет разрушено одним ударом. Армаан не пощадит. Осторожно, с усилием сдерживая предательскую слабость в онемевшей руке, она шагнула вперёд. Шаг — и сухие камешки хрустнули под подошвой. Шаг — и дракон с угрожающим шипением чуть пригнула голову, выпустив когти. Принцесса остановилась в нескольких шагах. Сердце било в висках, в раненом лице натужно пульсировала кровь.       — Всё хорошо, девочка, — едва слышно произнесла она. — Всё хорошо… Я здесь. Смотри на меня.       Глаза, с вертикальными змеиными зрачками, моргнули, как если бы она перешёптывалась сама с собой — доверять или сжечь? Рейнис, чувствуя, как каждый нерв её тела вопит от страха, вытянула перед собой левую руку — ту, что ещё слушалась, раскрытую ладонью вверх. Мир затаил дыхание. Драконница наклонила голову, медленно, с величественной тяжестью.       Тот самый раскалённый нос, испускающий жар, почти коснулся вытянутой ладони. Зверь медленно втянул воздух сквозь ноздри, и вдруг, так же медленно, словно совершая обряд, ткнулся массивной головой в раскрытую ладонь. Тепло удара прошло сквозь кожу до самого сердца. Не жгло — согревало, принимало, признавало. Мир вокруг словно растворился: остались только она и Армаан.       В ответ принцесса склонила голову, чуть пригнулась в поклоне — не перед чудовищем, не перед драконом. Перед живой, уцелевшей душой, столь же искалеченной этим миром, как и она сама. За спиной, на краю зрения, люди шевельнулись, но Рейнис даже не обернулась. Сейчас между ней и драконом тянулась тончайшая, хрупкая нить, и любое неосторожное движение могло бы оборвать её.       — Ты сильная, — прошептала она. — Сильнее меня. Сильнее их всех. Армаан склонила голову ещё ниже, её чешуя на мгновение вспыхнула — на угольной черноте золотистыми искрами пробежали живые отсветы, точно звёзды, тонущие в безлунной ночи. Спустя долгое затянувшееся сердцебиение, девушка медленно, осторожно подняла руку и провела по широкой морде: горячей, шершавой, живой.       — Всё будет хорошо, — Таргариен и сама не веря своим словам. — У нас получится. У нас обязательно получится.       Дракон прикрыла глаза, издав глубокий, рокочущий звук, что-то ближе к удовлетворённому урчанию гиганта. Только тогда Рейнис позволила себе, дрожа, отступить на шаг назад. И только тогда впервые за всё время увидела — остальные тоже застыли, как статуи, не смея и пошевелиться. А над их головами, среди ветвей, уже гуляли тяжёлые струи дыма: Армаан всем своим существом заявляла миру, что она пробудилась. И уже не уйдёт обратно во тьму.       Каждый ощущал, как дрожит земля под лапами зверя. Чудовище было готово рвануться вперёд, крушить всё, что осмелится встать на пути, но ещё не время. С трудом, пересохшими губами, девушка прошептала:       — Нет, милая… нет, пока ещё рано.       Рейнис сделала шаг ближе, едва не падая от боли в израненном теле. Сначала вернула ладонь на драконью морду, провела по носу, и чуть склонила голову, чтобы коснуться собственным лбом шершавой чешуи.       — Спрячься. Прошу тебя… Спрячься глубже, туда, где никто не найдёт. Никто не уязвит. Я тебя позову. Я приду за тобой, когда придёт наш час. И тогда… — голос опустился до угрожающего шепота. Из тех, кто стоял за спиной, высокий валлирийский знала разве что Арианна, но даже ей необязательно знать, о чём всадница говорит со своим драконом. — И тогда весь мир узнает, насколько горячо твоё пламя.       В желтой радужке вновь принялись зарождаться ярко-зелёные всполохи. Брыла приподнялись, обнажая гнилые клыки, а через них потянулись тонкие струйки дыма. Где-то внутри пламя заклубилось, разогревая каждую жилку, в надежде прямо сейчас вырваться наружу. Но предупреждающий взгляд фиалковых глаз прозвучал стальным молчаливым приказом: «Не сейчас». Крылья хлопнули по земле, и девушка расценила это как знак возмущения и недовольства, но драконница начинает медленно отступать обратно в глубину разрушенной пещеры. Вряд ли она сумеет укрыться в ней, как это было до этого. Но, какой идиот рискнёт подходить к живому дракону? Мелкие камушки посыпались, а земляные пласты раскалывались под тяжестью веса. Рейнис ощущает, как тело становится ватным, ноги больше не держат, и она опускается на колени.       — Жди, Армаан. Жди, и наш час придёт. Обязательно придёт.       Ладони упираются в камни, которые продолжают вибрировать от каждого малейшего движения чудовища. Из-за спины послышалась странная возня и звуки осыпающейся земли — Эллария, не задумываясь о собственной безопасности, бесстрашно сползала по склонам изувеченного холмика к ней. Это заставляет улыбнуться одними уголками губ. На плечи опускается легкая тяжесть мягких рук, а грязное лицо утыкается в ткань походного платья. Сэндневесомо прикасается к спутанным тёмным волосам, сильнее прижимая принцессу к груди.       Губы дорнийки задрожали от тщательно сдерживаемых эмоций. Душа металась между животным ужасом, неведеньем, и осознанием.       — Что… что это было? — первым нарушил молчание Теон, голос его сорвался на писк, а пальцы судорожно сжали эфес меча, будто тот был способен защитить его от чудовища, что попыталось скрыться в недрах земли, но всё еще оставалось видимым, оттого еще более пугающим.       — Этого не может быть. — Арианна повторила эти слова несколько раз, скорее для самой себя, нежели для их небольшого отряда. Схватилась за дорожный плащ, что висел на ветке, просыхая после ночной мороси, и съехала в яму к сестре. — Это ведь сон. Дурной сон.       Лисара, всё ещё стоявшая на коленях, тряслась мелкой дрожью, прижимая к груди кулон с эмалевым солнышком — беспомощный жест, словно молитва ребёнка перед лицом чего-то, что не остановит ни бог, ни сталь. Рейнис вздрогнула в руках Элларии, позволила ей укутать себя в протянутый Мартелл плащ, и две женщины аккуратно подняли её с земли, подхватив с двух сторон.       — Не бойтесь, — сказала она хрипло, почти ласково, но каждая фраза отзывалась в груди ударом железа. — Она ушла. Она спряталась.       — «Она»?! — вскрикнул Грейджой, наконец-то отлипая от дерева. Проводил взглядом дорнийских воинов, что, совладав с шоком, тут же бросились на помощь своим госпожам. Рейнис не строит из себя сильную, она позволяет себе быть тряпичной куклой, которую передают из одних рук в другие. — Вы что, спятили?! Это же дракон! Чудовище, вашу мать!       — Нет, — Рейнис благоговейно выдыхает, припадая губами к бурдюку с чистой прохладной водой. Пришедшая в себя Лисара уже копошится в сумках с её личными вещами, большинство из которых составляют всякие травы и мази, изредка поглядывая в сторону расщелины, где скрылась драконья тень. — Это Армаан.       Умеючи один из воинов подпаливает кострище, а второй отправляется за оставшимся со вчерашнего ужина кроликом. От одной мысли о мягком теплом мясе рот Рейниснаполнился слюной, а желудок свело неприятной судорогой. Кажется, в одном из бурдюков оставалось несколько капель вина, хотя она бы не отказалась и от пары тройки кубков.       — Какая, к Харлоу пеклу, «Армаан»?! Это огромная дикая тварь, которая плюётся огнём и пожирает всё подряд! — Теон явно не готовый лицом к лицу встретиться с наследием любого из Таргариенов со звоном вытаскивает меч из ножен, делая несколько уверенных шагов навстречу к израненной девчонке. Фиалковые глаза смотрят прямо на него без тени страха на лице. Рейнис останавливает Мартелл от зеркального действия, заставляет воина замереть на месте, она не отводит взгляда от покрасневшего от ярости Грейджоя.       — Браво, миледи. — железнорождённый выплёвывает обращение сквозь зубы. — Вы обманывали меня весть путь, выдав шлюху за наследницу! В моём лице — вы обманули весь Север!       Каждый ощутил, как задрожала земля. Тень страха легла на мужское лицо, когда тяжелый вонючий дым потянулся из глубины расщелины.       — Неназываемая. А как же. — ядовитая ярость в мужском голосе звучала уже не столь уверенно, но обострённый нерв и последствие шока верно наградили северного пса бессмертием. — Вот что в твоей крови, девчонка! Пламя и безумие!       — Всё сказал? — Рейнис не узнаёт собственный голос, но именно таким он и должен звучать — холодным, властным, и чужим. От которого по коже побегут мурашки, который будет приводить в ужас похлеще драконьей тени за спиной, который заставит замолчать тысячу человек, и обратить их в слух. — А теперь слушай меня, Грейджой. Одно моё слово и эта… тварь… сожжёт тебя заживо. — Рейнис поднимается с бревна медленно, через силу заставляя позвоночник держаться идеально ровно. — А потом я прикажу кухарям ближайшей забегаловки испечь пироги. — желваки заиграли на мужских скулах, с такой силой он стиснул зубы. — И отправлю твоему королю подарок. Напомню — что бывает с теми, кто бросает вызов короне.       Девушка едва заметно вздергивает плечами. Она больше не будет звать себя наследницей, нет. Она не принцесса, не маленькая девочка, мечтающая вернуть себе жизнь. Она — всадница Армаан, дракона, что наводил ужас на своих собратьев и других существ. Рейнис Таргариен — дочь наследного принца, внучка Безумного короля, и законная королева Вестероса.       Мужчина всё еще дрожал от сдерживаемого гнева, но плечи его заметно сгорбились, а глаза, широко распахнувшись, уставились прямо на тонкую фигуру. Его меч вернулся в ножны, а лицо приняло виноватый вид — дошло, наконец. Он больше не хозяин положения, да, и не был никогда. Элларияположила руку на пылающую кожу плеча и надавила, чтобы Рейнис вернулась обратно на бревно, позволив Лисарепозаботится о самых глубоких ранах.       В воздухе повисает страшная, вязкая тишина. Остатки воинов, скосив глаза на Арианну, переглядываются, будто прикидывая, стоил ли воплотить угрозу их госпожи в действия самостоятельно, или все-таки дождаться появления очаровательной драконницы. Теон бледнеет, хотя, казалось бы, куда еще. Пшеничные волосы сбились на лоб, лицо пересохло, рот приоткрыт, но слов не вылетает. Только глупое, застывшее выражение ужаса. Один из дорнийцев, молчаливый, с узким шрамом через скулу, делает шаг вперед, развязывая на поясе нож. Грейджой судорожно сглатывает и опускается на колени, как собака, понявшая, что цепь натянулась до предела. Его голос, когда он наконец его находит, дрожит:       — Прошу… милости, миледи…       Рейнис прикрывает глаза, дышит тяжело. Тело ноет, правая рука мертвой тяжестью висит вдоль тела, боль вспыхивает с каждой новой каплей крови, просачивающейся из рассеченного лица. Но внутри — внутри вспыхивает сталь.       — Запомни этот день, Грейджой. — юношу прошибает током от той приторной сладости, которой пропитался её голос. — Последний день, когда я прощаю твою дерзость.       Она делает легкий жест пальцами, и дорнийцы, неохотно, но послушно отступают. Рейнис выжидает пару мгновений, позволяя тяжести слов лечь на тех, кто еще осмеливался сомневаться. Потом медленно выпрямляется — насколько позволяет избитое тело — и, скользнув взглядом по Теону, говорит спокойно, но с ледяным нажимом:       — И еще. Если кто-то, хоть кто-то, прознает об Армаан раньше, чем я дам на то разрешение — я позволю Оберину Мартеллу испытать на твоей шкуре всё, чему его учили великие мастера боли.       Пальцы её здоровой руки чуть подрагивают, будто вспоминая, как легко разрывается плоть под каленым железом.       — И ты сильно пожалеешь, что я не скормила тебя твари, которая плюётся огнём.       Эллария едва заметно прижимает Рейнис к себе, словно стараясь уберечь от перегрузки, но в глазах дорнийки пляшет удовлетворение: их Неназываемая стала той, кем должна быть — холодной, беспощадной, королевской. Той, которая стойко перенесёт грядущие испытания и не сломается после первой неудачи. А где-то за спиной, там, где еще дрожала земля от тяжести Армаан, в воздухе повисла неисполненная угроза.       Лисара, ощутив, что в данный момент самопровозглашенная королева не собирается больше терзать тело пытками, наконец-то приступает к своему делу. Противиться действиям шлюхи не стал, всё равно никто из присутствующих до конца не понимал, что девушка делает: пальцы ловко растирают несколько лепестков, в этой же кашице теряется желтоватый песочек, а припасенный на всякий случай кусок хлопковой ткани переносит это месиво на лицо Рейнис, залепляя мелкие ссадины и самую серьезную рану. Седовласая красавица никогда бы не променяла тот достаток, что приносили ей ночные визитеры, на дни, проведенные по уши в дерьме и чужой крови, но врачевание, которое отчего-то всегда влекло, превратила в еще один способ заработка. Женщины, особенно такие же, как и она, частенько нуждались в помощи: к кому просто простуда цеплялась, а к кому-то и кулаки посетителей липли.       Тонкие пальчики работали быстро и ловко, словно кучу раз прикасались к коже, изуродованной существом из страшных сказок. И пока все остальные справлялись с последствиями шока и сборами перед очередным днём похода, Лисара пыталась в глубине себя определить, что она может дать королеве, чтобы и самой, в конце концов, остаться в выигрыше.       Поначалу эта дорога казалась авантюрой, возможностью получить обещанное Мартеллами золото, и навсегда позабыть о необходимости склонять перед кем-то голову. По итогу, девушка своими глазами убедилась — Рейнис настроена очень даже серьёзно. А теперь на её стороне магия, древняя и кровавая. Молодая королева кривилась от боли и неприятных ощущений, но молчала, позволяя промакивать рану дурнопахнущей целебной настойкой, лишь, когда ткань прикоснулась к разорванной коже на подбородке, едва сдерживаемо дёрнулась и выругалась.       Доран бы недовольно покачал головой, а Оберин только заговорчески подмигнул.       Рядом, расположившись на камнях, Эллария не спускала глаз с Грейджоя, который вызвался смастерить узкую лангетку для неподвижной девичьей руки. Всяко лучше, чем отвалившаяся сухая конечность. Когда железнорожденный закончил и одним взглядом задал Неназываемой вопрос, собственноручно сделанное изделие сковало тонкую кисть, а остатки платья чуть смягчили внутреннее давление.       Громкое испуганное ржание лошадей не заставило сердце королевы дрогнуть — клинок прошелся по плоти, заставив шею выпустить небольшой фонтачник крови. Грузная туша еще не старого жеребца упала на землю, и еще пару раз дёрнула копытами. Дорниец вытирает лезвие о траву с тяжестью, рассматривая испускающее дух животное. Мясо бы и им самим пригодилось, кто знает, что их ждет через день, или два, но Рейнис не стала даже слушать. «Зарежьте». — один приказ, сказанный тоном, в котором не было места возражениям, и весь отряд лишился двоих лошадей. Животных, словно мешки, сбросили в глубину ямы, привлекая дракона запахом теплой и свежей пищи. На третью же, самую молодую кобылу, что несла одного из погибших в ночной стычке воинов, перевешивали скудные остатки запасов: бурдюки, наполненные набранной в ручейке водой, значительно полегчавший мешок с сухарями, оружие павших, которое еще могло сослужить службу.       Грейджой еще несколько раз аккуратно покрутил девичью руку, проверяя целостность конструкции, и тяжело выдохнул, решаясь наконец-то нарушить давящую тишину.       — Это… взрослый дракон? — Рейнис сжимает губы в тонкую полоску, но гнев на милость все-таки сменяет. Теон еще им нужен, даже со всеми его закидонами. Всегда ведь можно обернуть слабости соперника против него — пусть Грейджой разнесёт весть о девчонке Таргариенов, пробудившей в недрах земли чудовище, по рядам северного войска. Пусть паника станет основополагающий грузом, что склонит чашу весов сомнений Робба Старка.       Рейнис кивает на его вопрос. Мужские брови хмурятся, будто в его пустой голове запустился мыслительный процесс.       — И ты… — Грейджой осекается под недовольным взглядом фиалковых глаз. — Ты знаешь, откуда он здесь?       — Не имею ни малейшего понятия, — глухо отозвалась принцесса, слабо пожав плечом. — Вероятнее всего это очередная насмешка от Семерых. Одно я знаю точно — Таргариены снова ближе к богам…       Грейджой нервно сглотнул, а Рейнис жестко усмехнулась и добавила:       — Чем к людям.       — Отныне Дейенерис не единственная, кто владеет драконами. — Арианна присаживается с другой стороны от сестры, поддерживающе сжимая здоровую руку. — А откуда уж эта прелестная ящерка взялась — дело десятое.       Сегодня Мартелл в очередной раз убедилась, что на Рейниссвалилась непосильная ноша. И пусть она хоть триста раз королевой, повелевай она хоть армией драконов, Рейнис всё еще оставалась женщиной, которую мир, раз за разом, бросал в бездну, требуя взамен лишь выживания. Женщина, которая и сама не понимала, откуда взялось настоящее чудо — как не понимала, откуда ещё берутся силы вставать. Вместо лишних возмущений и перемывания косточек, Арианна тихо склонила голову, смирившись с дорогой, на которую уже ступила их королева и не пытаясь её отговорить.       Спорить с Таргариенами всё равно, что спорить с самой смертью.       Эллария чуть склонилась к девушкам, на тонких губах заиграла заискивающая улыбочка.       — Тем более, три только что вылупленных ящерки Матери Драконов вряд ли сравняются с…       — Армаан. — Сэнд кивает, принимая драконье прозвище.       — С Армаан. Даже через столетие. — голос её звучал спокойно, без вызова — просто констатацией неотвратимой истины. Факт, от которого кровь застывала в жилах. — Я не сильна в понимании драконов, но могу предположить, что она стара. Неужели это дикий дракон?       Грейджой слушал этот тихий диалог, не решаясь вставить и слова. Изредка поглядывал в сторону земного разлома, словно предмет обсуждения прямо сейчас выползет оттуда и пыхнет пламенем и превратит их в мелкие угольки.       — Более чем. –Рейнис прикрыла глаза, позволил бледной улыбке растянуться на губах. — Насколько известно, все, кто пытались оседлать Каннибала — канули в небытие бездонного желудка.       Пальцы Лисары замерли на тонкой щиколотке, которую она только что закончила осматривать. Подняла испуганный взгляд на спокойную, — даже веселящуюся, — принцессу, и осознала, что очередная волна шока довольно быстро стала массовой. Арианна резко побледнела, напоминая пресловутые снега Севера. Эллария пошатнулась — пришлось подхватить её под локоть, — и рвано выдохнула, будто по щеке прошлась хлесткая пощечина.       — Когда я жила в Пентосе. — глухой голос шлюхи прозвучал, как гром среди ясного неба. — На улице попрошайничала одна бабка. Колдунья. Дети её любили сильно, она им сказки рассказывала. Так вот, я один раз слышала, как она говорила о Танце, что сплёл в себе множество драконов.       Она прервалась, чтобы потуже затянуть узел на обвившей тонкую щиколотку повязке.       — Они убивали друг друга также легко, как убивают друг друга люди. Магия, говорила она, слабела, поэтому драконы вымирали. А когда она окончательно исчезла, погасло и пламя. Яйца перестали вылупляться, а откладывать их было уже некому. Может быть, Каннибал это чувствовал? Оттого и спрятался.       Её пальцы замирают на бинте, и она впервые поднимает взгляд, странно ясный. Тишина, словно натянутая струна, легла между всеми. Даже Армаан, всё ещё величественно восседавшая внутри расщелины, сказалась прислушивающейся.       — Здешние места… — Грейджой окинул взглядом непроглядную чащу леса, что плавными переходами становилась то холмами, то болотными низинами. — Полны горячих источников. Да и пещер подходящих тоже полным-полно, только они ближе к южным границам. А в остальном. — Теон резко поднимается, хлопая себя по ногам. — Хороша ящерица. Такая — и одного пинка хватит, чтобы снести половину Винтерфелла. Но опробовать это лучше на Красном Замке — эффектнее в разы.       Эллария фыркнула, едва сдерживая нервный смешок. Лисаравзглянула на него с явным неодобрением, а Арианна с тонкой полуулыбкой, в которой смешались испуг и восхищение, добавила:       — Только бы Армаан не решила подтвердить твои слова прямо сейчас.       Дракон, уловив общий настрой даже в глубине земной тверди, распахнула горящие зелёные глаза, несдержанно ударив хвостом по стенам, и наполнила и без того душное пространство жаром и ароматом паленой плоти.       …Следующим утром пришлось уступить неизбежному.       Как бы Рейнис ни сопротивлялась, ни шипела от унижения, ни угрожала всем карами неба и земли, — залезть на лошадь пришлось. Прямо перед Грейджоем. Почти бессильная правая рука, налитая тупой, свинцовой болью, покоилась под грудью, крепко привязанная и зафиксированная; только левая ещё слушалась, да и она предательски дрожала. Не получалось крепко сжать пальцы в кулак, чего уж говорить о поводьях и тяжелых часах в седле. Любая кочка, и полетит королёва прямиком под копыта лошади. Лицом в грязь.       Жаркое дыхание железнорожденного било в ухо, резкое, неумелое. Его судорожные рывки поводьями отдавались в каждую натянутую жилу лошади, и Рейнис приходилось скрипеть зубами, чтобы не сползти с седла прямо на промерзшую землю.       Никто из девушек не удержал бы её тяжёлое, обездвиженное тело, если бы вдруг лопнули стропы или лошадь рванула в сторону. Никто из дорнийцев не унес бы её достаточно быстро обратно в чащу, скрыв на неизведанных доселе тропах, если зашевелится угроза. И уж тем более, ни Эллария, ни Арианна, ни, тем более, Лисара — не смогли бы прикрыть в бою. Их мечи, их умения были хороши для скрытой войны и яда, но не для открытого сражения.       Только волчий пёс, опустивший голову, шагал рядом с их крошечной процессией, почти растворяясь в тени. Его грубая сила — и старковское воспитание — были надёжнее всех прочих, хотя признавать в открытую этого никто не собирался. Рейнис молча терпела, чувствуя, как ветер впивается в раны на лице, как каждый шаг лошади отзываетсяболью в позвоночнике и ключицах. И каждый раз, когда Теон дёргал поводья, она ловила себя на том, что в другой жизни — в другой истории — уже сорвала бы ему голову одним коротким движением клинка.       Они шли вдоль кромки леса, не совсем на виду, но и не уходя слишком глубоко в чащу. Двигались вдоль единственной дороги, что змеилась между холмами, усеянная гниющими телами. Здесь, в коричневой грязи, на изломанных колёсах брошенных повозок, среди клочьев алых и синих знамен, лежали воины и Севера, и Ланнистеров. Трупы уже начинали разлагаться, и воздух был тяжел от вони гнили и несмываемой крови. Шли молча. Даже Теон, обычно язвительный, теперь держал язык за зубами, понурив голову.       Войска, казалось, зализывали раны после последней схватки. Дым корчевал над далёкими лагерями, едва различимыми за полосой увядших полей. Даже воронья было меньше, чем следовало бы — слишком много смертей за раз насытило даже их. Всё застыло в глухом, натянутом ожидании следующего приказа. Пожалуй, только эта тишина, это затишье перед новой бурей, и продолжало спасать их от неминуемой гибели раз за разом. Как угольки в вымершем костре, они крались мимо остатков великой битвы, стараясь не привлекать внимания ни к своим раненым, ни к драконьему следу, что каждый день всё сильнее впечатывался в землю и небо.       Внезапный далекий топот копыт прорвал вязкую тишину, как стрела прорывает парчовую ткань. Рейнис сразу почувствовала, как Теон напрягся. Лошадь под ними всхрапнула, закусила удила, заметалась, но Грейджой грубо рванул поводья, удерживая её на месте. За спиной, среди полусгнивших знамен и скрюченных тел, уже разносился глухой ритм преследования.       — В лес, — прохрипела Рейнис, и Теон, не дожидаясь второго приказа, свернул в сторону, натягивая поводья так резко, что почти сдёрнул их обоих с седла. Эллария молча подхватила повод третьей лошади с припасами, следуя за ними. Лисара и Арианна, пригнувшись, чуть ли не припали к гривам. Их движения были быстрыми, выверенными, натренированными: в Дорне знали, когда спорить бессмысленно — оставалось только спасаться. Топот за спиной становился всё ближе, тяжелее, злее. Кто бы это ни был, он гнался за ними так, словно мстил за весь погибший в этих полях мир.       Лошадь за их спиной была свежее, сытее — это чувствовалось по ритму копыт, по тяжёлому дыханию животного, в котором не было ни капли усталости. Рейнис, почти сползая набок от боли, уловила ещё кое-что: металлический звон, тихий, как перезвон чешуек змеи — латы. Преследователь был закован в броню. Голова гудела, в глазах темнело, правая рука висела, как плеть, и каждый толчок лошади вонзал в ребра новые иглы боли. Но Рейнис хваталась за остатки воли, впивалась в хрупкое осознание происходящего. Не сейчас. Не так.       — Теон, — сипло бросила она, чуть повернув корпус, — гони. Гони же!       Он и сам уже пригибался к гриве, давая практически всем своим весом на сжавшуюся Рейнис, подгоняя лошадь шпорами, пока под копытами не захрустели редкие кусты и обломанные ветви на обочине. Кромка леса шевельнулась в полутени, грозя поглотить их. Сзади лошадь всадника всхрапнула, рванула вперёд. Латы зазвенели громче. Смерть была на расстоянии вытянутой руки. Рейнис знала: их усталые животные не смогут долго держать этот темп. Лошадь преследователя настигнет их раньше, чем лес укроет.       Внезапный оклик рассек воздух, заставив лошадь Теона нервно дернуться:       — Грейджой! Остановись!       Голос был мужской, достаточно взрослый и твёрдый, в нём звучали приказные нотки — тяжёлые, как молот по наковальне. Это был голос человека, привыкшего к повиновению, человека, который командовал не от страха, а от природной власти. Теон, словно прирос к седлу. Голос не был ему знаком, однако тот тон, которым он был пропитан, всегда принадлежал людям силы. Так окликивал его собственный отце в редких воспоминаниях. Так звал воспитанника Нед Старк, и такие же нотки с каждым выигранным боем все больше слышались в голосе Робба.       Поводья натянулись будто бы по рефлексу, настолько резко, что их лошадь поднялась на дыбы и едва не сбросила обоих. Рейнис больно ударилась коленом о седло, но перехватила дыхание и вскользь посмотрела через плечо. В тени пыльной дороги, между сломанными телами и бурыми пятнами запёкшейся крови, перейдя на легкую трусцу, к ним приближался человек. В латах, на которых не было ни гербов, ни цветов. Только сталь — тусклая, побитая, но не потерявшая достоинства. Его глаза были точно такими же: серыми, холодными и внимательными, сверлящими насквозь.       Лошадь под ним не фыркала от страха, не металась. Она стояла крепко, будто сама была выкована вместе со своим хозяином. Рейнис почувствовала, как напрягся железнорожденный. Пальцы отпустили возжи, перехватив закрепленный с левой стороны лук, правая рука уже потянулась за стрелой — доспех не пробьёт, но и беспрепятственно подойти не даст.       Человек на лошади не спешил подгонять зверя. Он двигался неторопливо, но с той уверенной тяжестью, что бывает у гор, готовых обрушиться на голову в любой миг. Латы поблёскивали редкими серебряными бликами сквозь облака пыли; при каждом шаге коня звенели кольца кольчуги, а широкий меч в простых ножнах побрякивал о седло. Остановился он в нескольких метрах лишь, когда наконечник стрелы уже нашел цель.       Мужчина был высок, широк в плечах, но не грузен. В его телосложении чувствовалась прежняя мощь, вылепленная десятилетиями битв, закалённая как клинок в тысяче пожаров. Лицо скрывала стальная полумаска, на которой не было ни герба, ни украшений — лишь ровные линии и суровый подбородок. Принцесса поддалась легкому нажиму локтя Грейджоя, сильнее вжимаясь в гриву, молодому мужчине пространство нужно, чтобы после первой стрелы, сразу за второй тянуться.       Прикрыв глаза на мгновение, девушка вдыхнула сухой, жесткий воздух. Всё внутри неё кричало, что человек этот — опасность. Слишком хищный взгляд, слишком хорошо он держался в седле, слишком спокойно смотрел на вооружённую группу, словно считал всех их уже побеждёнными. И всё же… в нём не было враждебности. Только молчаливое ожидание. Он мог быть и смертью, и спасением, в зависимости от того, как повернутся слова.       И он всё еще не обнажил меча.       Он не смотрел на подоспевшую Лисару, вмиг натянувшую на себя королевскую маску и с холодной уверенностью сжавшую окровавленные ладони. Не удостоил взглядом ни Арианну, ни Элларию, что обнажили сталь, сверкающую на солнце, словно смертельные лучи. Ему не было дела до натянутой тетивы, хотя каждый из путников за эту неделю усвоил — Грейджой не промахивается.       Он смотрел только на неё. Прямо в фиалковые глаза — ровно, спокойно, без тени страха. В этом взгляде не было ни вызова, ни преклонения, только молчаливая тяжесть, как у старых стен, переживших осады и штормы.       Воин знал, как выглядит Рейнис Таргариен.       Рейнис встретила его взгляд без дрожи, чувствуя, как в груди тяжелеет дыхание. Мир вокруг будто растворился.       — Принцесса, — произнёс он наконец. Голос был низким, полным той хриплой силы, что приходит лишь с годами. — Прошу вас, спешьтесь.       Женское тело напряглось, левая рука сильнее вцепилась в седло, а Теон за спиной резко выдохнул и задержал дыхание, сильнее натягивая тетиву. Легкий свист и стрела срывается, вонзаясь в дерево, аккурат, в то самое место, где должна была мгновение назад оказаться голова преследователя. Звякнули клинки дорнийцев, вставших перед своими леди, тетива повторно натянулась, а мужчина так и остался в седле, едва бросив взгляд в сторону впившейся в древесины стрелы.       — Принцесса, — повторил он, по-прежнему не сводя с неё взгляда. — Прошу вас. Клянусь честью, я не причиню вам вреда.       Она не ответила сразу. Лишь медленно, почти лениво скользнула по нему оценивающим взглядом — от стальных лат до простого, видавшего виды плаща на плечах. Этот человек не был молод, но в нём ощущалась несгибаемая стойкость, что редко уживается с милостью к чужим шкурам.       — Если хочешь, чтобы я спустилась, — наконец процедила Рейнис сквозь зубы, — Тебе придётся меня стащить. — Она едва заметно дернула бровью. — И тогда я утащу тебя за собой в самый ад.       Угроза повисла в воздухе, горячая и тяжёлая, как нож на горле. И всё же незнакомец… только улыбнулся. Тепло. Почти по-отечески. С той кроткой снисходительностью, с какой смотрят на разбитого в кровь, но несломленного жеребенка, впервые вставшего на ноги. В его голосе было столько усталой нежности, что у Рейнис на миг закололо под рёбрами.       — Но если вы ещё немного помучаете себя и эту бедную клячу, путь до лагеря Старка станет куда тяжелее. И для вас… и для тех, кто рядом.       Воин соскочил с седла, и сделал несколько шагов ближе. По одному только движению темноволосой головы, дорнийцы остановили себя от преждевременной схватки. Грейджой так и не отвел второй стрелы, мысленно чертыхая себя за позорный промах, и, предвкушая, всё то, что с ним сделают Мартеллы, если этот рыцарь все-таки закончит начатое Робертом Баратеоном дело. Внезапно мужчина вытянул руку, предлагая её принцессе, но она даже не взглянула на раскрытую ладонь. Девушка медленно выпрямила спину, ощущая, как Грейджой дернул ногой, врезаясь пяткой в бок лошади, но как и предрекал незнакомец — кобыла так и не сдвинулась с места, продолжала тяжела дышать, пуская желтоватую пену.       Второй погони бедняжка точно не выдержит.       — В последний раз я видел вас совсем крошечной. Вы прятались за отцом каждый раз, когда проходили мимо рыцарских рядов. — непоколебимый свет вспыхнул в старческих глазах в миг стирая с кожи липкий слой страха и недоверия. Эллария недовольно зыркнула на призадумавшуюся Рейнис, надеясь, что той хватит мозгов не доверять человеку, чей меч позвякивал при каждом движении.       В его глазах заплясали тёплые искры воспоминаний. И, чуть склоняя голову, мужчина заговорил тоном, каким рассказывают озорные байки на ушко за пиршественным столом:       — Я понимаю вашу настороженность. Но, позвольте, принцесса, рассказать вам одну историю. — мягко начал он. — Когда принц Рейгар был ещё совсем юнцом, однажды, говорят, он затеял глупую игру. Вздумал, что станет рыцарем-скитальцем, и с двумя верными товарищами выкрал лучших коней из королевских конюшен, да скрылся из города на три дня и три ночи.       — И был бы то всего лишь мальчишеский побег, но один из конюших был в ярости — донёс Королю. Эйерис велел казнить всех, кто был в ту ночь на страже конюшен. Половине снесли головы. За непокорность, за беспечность… — мужчина замолк на мгновение, всматриваясь в лицо девушки. — И лишь потом узнали, кто был истинным виновником. Да только головы на плечи не вернёшь.       Он улыбнулся чуть грустнее, спокойнее.       — В тот день Рейгар поклялся, что не допустит больше ни одного бессмысленного убийства из-за своих прихотей. И до конца своих дней помнил этот первый урок крови.       Рейнис замерла, не в силах оторвать взгляда от мужчины, словно все звуки вокруг — шорохи леса, перестук копыт, даже тяжелое дыхание Грейджоя за её спиной — слились в один далекий гул. В её глазах заискрилось что-то тёмное: смесь недоверия, замешательства и боли. Как он посмел произнести это — имя отца, имя человека, чья кровь текла в её венах, имя, что до сих пор причиняло ей боль одним только эхом воспоминаний?       — Мой отец… — голос её был сиплым, будто застрял между ожогами прошлого и трещинами теперешней усталости. — Ты говоришь о нём, как о друге.       Она медленно выпрямилась, насколько позволяла забинтованная грудь и тугая повязка на плече, глядя на незнакомца холодно, но с невольной жадностью в каждом напряжённом движении.       — И кто же ты такой, чтобы говорить о нём с улыбкой? — спросила она негромко, но в этой негромкости чувствовался раскалённый металл, который одним лишь движением мог обернуться клинком. Где-то за её спиной Арианна резко втянула воздух сквозь зубы. Эллария незаметно скользнула ближе, будто готовясь в любой миг прикрыть королеву, если в чужаке вдруг закипит вражда. Но незнакомец не двинулся. Только в уголках его глаз легли новые морщинки — от теплой, почти отцовской улыбки.       — Те, кто стояли рядом, когда наследный принц был ещё юнцом… не забывают. — ответил он тихо, почти шёпотом, будто доверяя ей тайну. — А я слишком стар, чтобы бояться воспоминаний, принцесса.       И только тогда в груди что-то дрогнуло — старое, забытое ощущение дома, которое давно стерлось под пеплом чужих земель. Рейнис смотрела на него долго, слишком долго, будто пробираясь сквозь толщу лет, сквозь обрывки рассказов матери, редкие упоминания Дорна, через собственные мечты, в которых облик отца всегда был затуманен и зыбок. На миг в её глазах мелькнула боль — острая, как игла, — но она сразу же скрылась под ледяной маской.       — Много найдётся стариков, помнящих былое, — сказала она тихо, хрипло. — И ещё больше тех, кто считает себя вправе судить о нём.       Она чуть наклонила голову, наблюдая, как незнакомец ни на мгновение не отводит взгляда. Теплая улыбка всё ещё не исчезала с его лица, но за этой простотой скрывалась несокрушимая решимость, выкованная не одним десятком лет службы. Рейнис глубоко вдохнула. Она устала, слишком устала для долгих игр в слова.       — Если ты ищешь подтверждения… — медленно, почти нехотя проговорила она. — …ты его нашёл.       И тут уголки её губ чуть тронула насмешка, как у хищника, нашедшего в сопернике достойного противника, но пока решившего поиграть.       — А теперь скажи: зачем пришёл? — спросила она. — За ребёнком Рейгара… или за его призраком?       Голос её был спокоен, но в нём скрывался хрипловатый огонь — тот самый, что однажды пробудил под землёй древнего дракона. Рейнис вздрогнула, когда мужчина шагнул вперед, легко перехватывая поводья их лошади. Дорнийцы было дёрнулись им навстречу, чтобы задержать, остановить, хоть на мгновение отсрочить попытку возможного убийства их королевы.       Его ладонь была широкой, мозолистой, но бережной, когда она скользнула под её колени и спину, словно поднимая не девушку, а самое хрупкое из сокровищ. Он снял её с лошади так, будто вся тяжесть её измученного тела была не больше пера. Запах стали и старой выношенной кожи, запах дальних дорог и ветровых перемен окутал Рейнис. Мужчина держал её так легко и естественно, словно делал это всю жизнь. На миг её голова, одурманенная усталостью и болью, склонилась к его плечу. Шершавый голос над самым ухом негромко произнёс:       — Покой, дитя. Покой, идущий за бурей.       Рейнис открыла глаза, в которых заплескалась тоска, недоверие, странная горечь тепла. Но мужчина лишь крепче сжал её, не давая упасть, и неспешно отнёс в сторону от остальных, туда, где тень старого поваленного дерева кроила землю своими ветвями. Мужчина, всё ещё держа её на руках, с мягким смешком качнул головой, словно забавляясь собственным терпением.       — Если бы я хотел убить Неназываемую, — негромко произнёс он, обращаясь скорее к ней одной, — Вы бы уже гнили в этой земле вместе со своими товарищами.       Голос его был ровным, без хвастовства, с той ледяной уверенностью, что принадлежала лишь тем, кто действительно знал цену смерти.       — Я укладывал и не такие свиты, уверяю. Два юнца с копьями, две ядовитые девицы да контуженный недоволк за твоей спиной… — Мужчина насмешливо скосил глаза напобелевшего Теона, и уголки его губ чуть дрогнули в кривой улыбке. — Не самый впечатляющий караул для той, кто метит на трон.       Он осторожно поставил Рейнис на землю, поддерживая, чтобы та не пошатнулась, и лишь тогда позволил себе в упор посмотреть на неё — оценивающе, будто взвешивая на ладони её дух, её силу… и что-то ещё, что нельзя было выразить словами. Небо над ними медленно ползло к закату, окрашивая клочья облаков в тусклое золото и кровь. Рейнис молча задержала на нём взгляд, в глубине фиалковых глаз медленно вставал вихрь догадок и воспоминаний. История о юном Рейгаре, знакомство с её взглядом, этот лёгкий укор в голосе — не насмешливый, нет, скорее… тёплый, живой. Так мог говорить только тот, кто был свидетелем прошлых дней. Тот, кто служил не домам, а людям.       — Сир? — произнесла она глухо, с трудом выговаривая слово. Мужчина, будто ожидая именно этого, склонил голову в коротком, почтительном поклоне, но не отвёл взгляда.       — Баристан, — мягко подсказал он, а затем, с уважением и без тени колебаний добавил, — Баристан Селми… Ваше величество.       В его словах не было сомнений, ни страха, ни торговли, только чистая преданность, запечатанная в простом и величественном обращении, что эхом разошлось в груди Рейнис, болезненным и пронзительным, как первое вдохновение после долгой тьмы. Молчание опустилось над дорогой, тяжёлое, как утренний туман. Даже лес вокруг будто стих, замер в ожидании. Лисара, всё ещё стоявшая чуть в стороне, машинально сжимала рукоять кинжала; Арианна, привычно гордая, опустила лезвие меча, и в её глазах впервые за долгое время сверкнула тень уважения. Эллария, не веря своим ушам, раз за разом переводила взгляд с седого рыцаря на Рейнис. Даже Теон, израненный, усталый, на мгновение выпрямился в седле, внимательно вглядываясь в лицо пришельца.       Только сир Баристан стоял спокойно, будто время над ним не властно, и в каждом его движении, в каждой складке старого плаща, натертого латах, чувствовалась старинная школа великих рыцарей — не на словах, а на деле. Он вновь опустил голову в коротком поклоне, и сказал, без утайки, прямо и просто:       — Я прибыл в порт Лансборо, — голос его был ровным, но тёплым. — Но вас там уже не было. Простите, ваше величество, я не хотел пугать, но пришлось идти следом. Вы слишком быстро передвигались, и слишком хорошо прятались.       На этих словах скользнул быстрый, почти незаметный взгляд в сторону Теона. И впервые за всё время их скитаний, в чужих глазах Грейджой промелькнул тенью признания. Он опустил голову, будто нехотя соглашаясь — не так уж плох был их путь. Баристан же стоял и смотрел только на Рейнис. Словно вся свита, весь мир вокруг были лишь блеклым фоном к её существованию.       — Я не буду скрывать… моя королева, — произнёс он с тем безупречным почтением, которое свойственно лишь тем, кто выбрал свою веру раз и навсегда, — О вашем прибытии в Вестерос мне сообщил Варис, когда я уже стоял на корабле, идущем на Восток.       Рейнис медленно моргнула, вскидывая взгляд исподлобья, и в голосе её вспыхнул яд:       — Что ж вы не отплыли туда, сир? — сухо, обжигающе. Баристан чуть склонил голову, будто признавая удар.       — Потому что мой долг — служить истинной королеве, — ответил он ровно. — Той, чья кровь, чьё право и чья судьба не требуют доказательств. Я слишком долго наблюдал, как корона становится игрушкой в руках мальчишек и безумцев.       На этих словах Эллария резко шагнула вперёд, держа кинжал так, будто хотела вонзить его первым движением. Её голос, обычно певучий, сейчас звенел ядом:       — Велика честь слышать подобное от того, кто, сперва, преклонял колени перед последним из Рогоносцев, потом служил ублюдку Джоффри, а теперь, видно, приполз к новым сапогам! Стоит ли выслушивать клятвоотступника, королева?       Рейнис не ответила сразу. То ли от того, что новое обращение, озвученное вслух, слишком сильно резало по ушам — одно дело величать себя титулом в своих мыслях, и совсем другое слышать от людей, что взрастили её, — то ли от неумолимой правды, что сквозила в словах Сэнд. Она смотрела на Баристана, изучая его взглядом, в котором не было ни раскаяния, ни оправданий, лишь незыблемая, древняя, почти болезненная преданность. А Баристан Селми стоял и ждал. Без оружия в руках. Без попыток защищаться словами. Будто сам его вид, сам его выбор говорили больше любого оправдания.       — Паук знает о моей поездке… — произнесла она низким голосом, обжигающим, как раскалённый металл. — Что ещё он знает?       Сир Баристан ответил без промедления, с той прямотой, что всегда была оружием честных людей:       — Ничего конкретного, моя королева. Он лишь намекнул, что мой меч сослужит службу той, что идёт на Север. Ни имён, ни обличий, ни намёков на ваше истинное происхождение. Варис ведёт одновременно несколько шахматных партий. — его голос остался ровным, но в нём слышался еле заметный привкус усталости. — Я не знаю, звучало ли ваше имя на заседаниях совета. К тому моменту Серсея Ланнистер уже… — он подчеркнуто чётко сделал паузу, — Освободила меня от долга перед короной.       Последнюю фразу он произнёс чуть громче, нарочито направляя её не к Рейнис, но туда, где стояли Эллария и Арианна, ещё сжимающие рукояти своих клинков. Баристанговорил для них, спокойно и прямо, давая понять, что уже давно не является слугой нынешнего Железного трона.Между ними натянулась струна, воздух задрожал от напряжения.       — Чего ты хочешь от меня, сир Баристан? — слова сорвались с губ, пропитанные холодом и металлом.       Рейнис глубоко выдохнула, попытавшись сцепить руки за спиной, дабы придать своему виду меньшей заинтересованности происходящим. Рыцарь ничего не сказал в ответ. Он просто опустил глаза, шагнул вперёд, вытащил меч из ножен, и, перевернув клинок, опустился перед ней на одно колено. Сталь легла на его ладони, вытянутые вверх, словно подношение. Голова его склонилась, седеющие волосы упали на лоб, плечи остались прямыми. Голос его прозвучал так твёрдо и спокойно, что в этой простоте была особая, неоспоримая сила:       — Если в вас есть хотя бы малейшее сомнение, прошу вас… — он чуть приподнял меч, словно предлагая его ей, — Рубите. Не оставляйте мне возможности, как цепному псу, метаться от хозяина к хозяину.       Тишина упала, вязкая и давящая, а меч в его руках оставался недвижим, словно приглашение к выбору, который нельзя будет отменить. В глазах Элларии плясало нетерпеливое, почти звериное «руби», её рука незаметно легла на эфес кинжала, словно она сама готова была закончить это за Рейнис, если та замешкается. В глазах Арианны и Теона, напротив, стояла мольба — «смилуйся». Оба они, воспитанные на старых песнях о доблести и клятвах, не могли и помыслить, чтобы тот, чьё имя десятками лет шло вровень с самой идеей чести, мог пасть так низко, чтобы заслужить смерть от руки королевы, а не от меча врага посреди боя. Рейнис, глядя на склонённого сира Баристана, хмыкнула, коротко, насмешливо. Усмешка скользнула по её губам, тенью промелькнула по лицу.       — Легенда в грязи, — тихо произнесла она, скорее себе, чем ему. — Мир всё больше трещит по швам. Даже старые песни уже не поются правильно.       Её рука коснулась рукояти меча, но не взяла его. Вместо этого Рейнис, медленно наклонившись, так, чтобы её голос был слышен только ему, сказала:       — Встаньте, сир Баристан. Я слишком люблю старые песни, чтобы лишать певцов объектов восхваления.       Рыцарь поднялся на ноги легко, будто годы не успели навалить на него свой груз. Его старые, крепкие пальцы сжали меч, но лезвие осталось опущенным к земле — знаком безоговорочной покорности. Он смотрел на Рейнис всё так же прямо, без страха и без мольбы, как смотрят на солнце, осознавая, что оно сожжёт, если приблизиться слишком близко. Голос её зазвучал звонко, словно колокол в ясный день, но под этим звоном таилась острая насмешка:       — Слушайте, сир Баристан, — фиалковые глаза полыхнули, — Если вдруг взор ваш, перед подвигами которого трепетал юный Рейгар, обратится в сторону… Я сожгу вас.       Она шагнула ближе, совсем близко, и продолжила, её голос стал тихим, как шелест ветра, но в каждом слове звучала железная клятва:       — И не в языках драконьего пламени, что мой безумный дед лил на головы невинных. — она медленно качнула головой. — Нет. Я сожгу вас тем огнём, что веками горел в сердцах Таргариенов. Тем пламенем, что не видно глазу, но жар которого не оставляет даже пепла.       Старый воин склонил голову, не в знак страха — в знак понимания. Эллария за её спиной всё ещё излучала острое напряжение, Арианна чуть подрагивала от вспыхнувшего интереса, а Теон переводил взгляд с одного лица на другое, как зверь, загнанный в ловушку. Баристан лишь тихо ответил:       — Так и должно быть, ваше Величество.       Рейнис медленно развернулась, плащ волной обвил её плечи.       — Пора двигаться, — коротко бросила она.       …Сир Баристан говорил — много, долго, неторопливо, как человек, привыкший выбирать каждое слово с тщательной осторожностью. Его голос был ровным, словно плеск воды о каменные ступени замка, и в этом неторопливом рассказе скрывалась тяжесть прожитых лет. Он рассказывал о столице, где воздух был натянут, словно струна на лютне, готовая лопнуть от одного неверного прикосновения. О флоте Станниса, что, как громадная морская змея, извивался вдоль побережья, собирая последние силы перед натиском. О кораблях, скрипящих под тяжестью орудий и припасов, о матросах, молча точивших ножи.       Он говорил о крови дорнийцев, что оросила булыжники под стенами Красного замка, когда солнце Южных земель попыталось озарить улицы Королевской Гавани — и было погашено грубой яростью. О честных, безнадёжных попытках Десницы замести следы, сокрыть тёмные пятна на белых плитах двора, скрыть растерзанные тела, спрятать остатки солнечной крови за высокими, мрачными стенами. Баристан поведал о шепотках, что гуляли по переулкам, перескакивали с рынка на рынок, пробирались сквозь щели в ставнях и окна таверен: «В войну королей вступила королева». Люди шептались в страхе и надежде, перебирая имена и предания, и ни одно из этих слов не было чуждым старому рыцарю, который шёл сейчас в тени новой повелительницы.       Рейнис слушала молча. Иные из её спутников ловили на себе его взгляд, ищущий уверенности, но сам он говорил почти только для неё, словно остальной мир отступил в серую дымку, оставив только их двоих, двух старых родичей одного сломанного мира. Шорох ветра путался в их волосах, лошади фырчали, ступая по сырой земле вдоль края леса. Каждый шаг отряда отзывался тяжестью в груди, будто само время стало вязким и податливым, подстраиваясь под ритм этих признаний. Эллария прервала тяжёлую тишину, что легла вслед за последними словами сира Баристана. Её голос был низким, сухим, словно натянутый тетивой лук, в который вложили стрелу слишком давно:       — Доран и Оберин… — медленно начала она, почти пробуя имена на вкус, — Вскрыли ларец.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые и необратимые.       — Твоё имя, королева, — продолжила Эллария, глядя в спину Рейнис, — Вероятнее всего уже кричат над всеми башнями Дорна. Уже не шёпотом, не втайне под занавесами. Громко, в лицо солнцу и ветрам, и остается только ждать, когда эти крики облетят весь Вестерос.       Её глаза были серьёзны, без обычной насмешки, с оттенком грустной готовности, той самой, что появляется у человека, который ещё надеется, но уже не ждёт пощады. Рейнис не повернула головы. Она и без того слышала эти слова в своей крови, в гулком стуке сердца, в каждом натужном вдохе, в каждой вспышке боли в сломанной плече. Услышала и приняла, как принимают солнечный ожог: без права на протест, с той неизбежностью, что приходит вместе с новым рассветом.       Баристан говорил спокойно, как в бою зачитывают приговор тем, кто уже стоит на коленях:       — Войско лорда Бейлона Грейджоя осаждает земли Севера, пробираясь к Винтерфеллу. Вероятнее всего замок будет взят в ближайшие несколько дней.       Тишина упала сразу, резко, словно кто-то перерезал тугую струну натянутого лука. Даже лес, казалось, замер, вслушиваясь в слова. Лошади остановились сами собой. Ветер, что шевелил ветви над их головами, на миг стих. И все взгляды обратились на Теона. Краски схлынули с его лица, оставив кожу болезненно бледной. Он задрожал, так, что это увидел бы и слепой — мелкой, мучительной дрожью, от кончиков пальцев до подбородка. Не пряча этого, не стыдясь. Будто что-то внутри него вдруг оборвалось, словно ржавый якорь в сердце сорвался с цепи и утянул душу в темную бездну. Рейнис не сказала ни слова. Не сказала ни слова и Эллария, что смотрела на него, как смотрят на пса, который сам себе пустил кишку. Арианна лишь сжала поводья так сильно, что пальцы побелели. Лисара вглядывалась в паренька, словно пыталась понять, какая именно боль может исковеркать человека так. Баристан лишь вздохнул и тронул поводья своей лошади, тихо продолжив движение вперёд — будто давал им всем время переварить новость, горькую и тяжёлую, как холодная сталь на сердце.       — Мне… я… мне нужно к Роббу. Срочно, я не могу больше останавливаться.       Слова вырывались у Теона обрывками, захлебываясь в горле, точно волны на штормовом берегу. Он с силой ударил пятками по тощим бокам своей лошади, словно хотел вытолкнуть её в безумную скачку, но животное едва держалось на ногах и только нервно повело ушами. Рейнис протянула к нему руку, непривычно ласково. Её голос, обычно твердый и холодный, теперь звучал мягко, почти нежно — в нём не осталось ни приказа, ни величия, лишь усталая, тяжёлая жалость к человеку, который только что потерял веру во собственные идеалы.       — Не глупи, — прошептала она. Теон судорожно сглотнул, его плечи тряслись. Он снова заговорил, еле выговаривая слова:       — Я должен… просить его о милости… помочь ему… он мой король…       Он смотрел на неё, на всех вокруг, с таким обречённым видом, будто уже ощущал на себе веревку виселицы. Арианна подъехала ближе. Её рука, крепкая, как стальная кованая перчатка, легла ему на плечо. Одним лёгким нажатием она будто вдавила его в седло, не позволяя вырваться.       — Успокойся, недобитый волчонок, — проговорила она с сухой, хриплой усмешкой. — Ты сопровождал королеву Вестероса, а не плёл интриги за спиной Старка.       Её слова звучали жёстко, но в глазах, обычно острых, как кинжал, промелькнула искра чего-то похожего на сочувствие. Даже Эллария, вечно настороженная и жестокая в своих суждениях, ненадолго смягчила взгляд. Она молчала, но в её молчании звучало меньше приговора, чем обычно. Лес вокруг них снова зашептал, словно напоминая, что дорога всё ещё тянется вперёд, а под кожей земли шевелится война. Теон опустил голову, словно тяжесть собственных проступков давила ему на шею. Ладони его вцепились в поводья до побелевших костяшек. Лошадь под ним фыркнула, переминаясь с ноги на ногу, но юноша её не слышал. Всё внутри него обрушилось, растаяло, как первый лёд под солнцем. Он сглотнул, криво улыбнулся, будто смеясь над собственной глупостью.       — Я должен был стать лордом Железных Островов. — выдавил он. — А теперь даже взглянуть Роббу в глаза страшусь.       Его голос звучал пусто, глухо, безжизненно. Будто перед ними сидел не рыцарь, не бастард-лордович, не сын Железных островов, а сломанный мальчишка, раздавленный собственной тенью. На мгновение все замерли, даже лес будто затаил дыхание. И только ветер, лениво шелестящий в кронах, казался единственным, кто ещё помнил, что мир не кончился. Рейнис легко тронула поводья своей лошади, приблизилась к Теону вплотную, так что её голос оказался почти у самого его уха:       — Страх — не клеймо, Грейджой. — её фиалковые глаза были серьёзны. — Предательство — вот, что разрушает дружбу и убивает любовь.       Он вскинул на неё взгляд полный изломанной благодарности и горечи. Впервые за долгое время в нём мелькнула искорка того Теона, каким он, возможно, мечтал быть — верным, достойным… живым, но искорка была едва заметной. Слишком слабой, чтобы осветить дорогу вперед. Рядом Арианна шумно выдохнула сквозь зубы, будто стряхивая с себя сочувствие, которое не желала признавать. Эллария лишь молча отвернулась, позволяя юноше сохранить остатки гордости. Сир Баристан, всё это время сидевший в седле молча, с достоинством склонил голову, признавая правоту в словах своей королевы.       И Теон, пригнувшись в седле, словно пряча стыд под плащом, медленно тронулся за ними. Внезапно юноша, будто не выдержав тяжести собственных мыслей, хрипло выдохнул, сам не веря, что говорит вслух:       — Робб ведь не отпустил меня на Железные острова. — вмальчишечьем голосе зазвучала странная твёрдость, будто он пытался сам себя убедить. — Он отправил меня в Дорн. Как будто чувствовал, что если я вернусь домой, то что-то случился. Окажись я там, и отец заставил бы меня вступить в войну со Старками. Винтерфелл пал бы от моей руки — он бы нашел нужные слова.       Железнорождённый произнёс это медленно, словно выковывая каждое слово из боли и стыда, желая не столько объяснить другим, сколько услышать самому. Чтобы осознать, чтобы поверить. Рейнис незаметно закатила глаза, но потянула поводья, заставляя лошадей поравняться. Принцесса ведь понимала его: у мальчишки, всю жизнь прожившего в статусе пленника, но воспитанного в суровых традициях Севера и понятиях о чести, разрушился его личный шаткий мирок.       Не самое приятное ощущение, которое Рейнис довелось испытать в совсем юном возрасте. Грейджой заслуживает и сострадания, и жалости, и поддержки, но всё это имеет предел. Молодому мужчине необходимо осознать — его вины вслучившимся нет, а значит попусту убиваться не имеет никакого смысла. Вздёрнув подбородок, Рейнис надменно склонилась к его плечу, ядовито прошептав:       — О, Теон! Будь уверен — твой отец не остановился бы на одном только захвате Винтерфелла. Ты бы своими руками перерезал глотки всем, с кем рос. Ты слаб, Грейджой, бессилен перед собственным страхом — кровь Старков окропила бы стены дома, того самого, который тебе, судя по всему, роднее своего собственного!       Она позволила этим словам упасть в тишину, тяжёлую и густую, как ночь.       — Выше нос, железный пёс, — добавила Рейнис уже веселее и звонче, — По твоим рассказам, Старк не так уж глуп, чтобы сорвать ярость на собственном друге.       Теон сжался в седле, будто каждое её слово было ударом плети. Но в глазах его, затуманенных стыдом, мелькнула тень понимания. Пусть горькая, пусть болезненная, но впервые честная. Рейнис тронула поводья, двинувшись вперёд. Остальные последовали за ней, и только Теон на мгновение задержался, глядя в спину уходящей королевы.