Иногда правды лучше не знать, Одри

      Церковь, как и сам город, увядает. Притаившись среди вековых дубов и раскидистых грабов, она прячет свою беспомощную старость от чужих глаз. Крыша поросла крепким насыщенным мхом, который питают регулярные дожди. Серо-чёрный камень стен будто терпит свои последние дни, изнывая от усталости. Его острые края стёрлись жарой и снегопадами, осыпав крошки к ногам прихожан. Храм разинул рот огромным круглым витражным окном, которое раскрашивает падающий в него свет. Презрительный взгляд Одри цепляется за металлический крест в углу фронтона. В церкви верующий должен ощущать спокойствие, смирение. Она своей намоленностью и коллективностью пропитывает его, заставляя на время забывать о невзгодах. Может, будь здесь истинные верующие, так и было бы. Но сейчас, пока ветер разметал по лицу и плечам тёмные волосы, тело кипит лишь отвращением.       Как показала профессиональная практика, чем более заброшенным выглядит храм, тем больше недвижимости имеет в собственности главарь секты.       Микаэль переступает порог первым. Ржавые пружины пронзительно скрипят, захлопывая двери, что разрывает могильную тишину. Церковь всегда ждёт людей, но сектантская церковь всегда следит, чтобы не пришёл чужак. Неф набит густым дымом, резкий запах ладана вперемешку с миррой сбивает с толку. Проникнув в лёгкие с первым выдохом, он провоцирует кашель, заставляя оценщицу закрыть нос рукавом. Глаза застилают слёзы, но девушка продолжает идти вперёд, щурясь.       На старых деревянных скамьях впереди - несколько десятков человек. Среди них женщины, мужчины, пожилые, подростки - и все они недвижимы. Издалека кажется, что они застыли в молитве. Неизвестно, как долго они находятся... в таком состоянии. Ладан и мирра расслабляют, вгоняют в состояние эйфории при длительном вдыхании. Смолы в такой концентрации уже давно бы вызвали головокружение и боль, если не потерю сознания. Столько дыма могло набраться не менее, чем за несколько часов. Что происходит?       Впереди замершей общины, словно на пьедестале, стоит мужчина в чёрной сутане. В одеянии священника, их главарь неподвижен, его спина прямая, как натянутая струна, а голова высоко поднята, обращённая к деревянному кресту на стене. Кажется, даже дым его не замечает, потому что не искривляется от его дыхания. Или этот человек… не дышит?       - Одри, эта вечеринка, конечно, не очень громкая, но будь рядом, - Давид острым взглядом обводит всех присутствующих, подходя ближе к оценщице.       - Ты хотел сказать «вечерня»?       - Я хотел сказать «полный отстой», но людям в моём возрасте уже неприлично разговаривать на сленге.       В звенящей тишине, нарушаемой лишь размеренными шагами, раздаётся требовательный голос Микаэля, отражаясь от стен:       - Где копьё?       На каменном полу сгущаются тени. Рассеиваясь, они ползут к оцепеневшим людям, а кожу стягивает холод. В арке со стороны алтаря показывается смутно знакомый силуэт, но дым не позволяет девушке разглядеть его получше.       - Его нет. Но оно здесь бы…- Рафаил выходит на свет, и его голос спотыкается, когда он замечает Одри, которая на время забывает, как дышать. Она не чувствует прикосновения Давида к своей руке, сквозь пелену пытаясь разглядеть лицо показавшегося мужчины. Она не видит, как оно искажается негодованием, когда он обращается к Микаэлю, - Зачем?!       Подвижные тёмные пятна заполоняют неф, оседая на стенах, полу, потолке. День будто резко катится к закату, хотя солнце не прячется за тучи. Температура ощутимо падает: по рукам и шее к затылку бегут мурашки. Одри понимает, что ей не кажется: дым начинает подниматься, значит, в церкви действительно становится холоднее.       Главарь секты внезапно поворачивается лицом. Его глаза безумные, дикие, свирепая улыбка разрывает рот. От его скрипучего голоса сердце оценщицы судорожно сжимается:       - Ты опоздал.       - Уведи отсюда Одри, - блондин обращается к Давиду. Девушка читает напряжение в его взгляде, он говорит быстро, однако спокойно, и коллега тянет её за руку к выходу.       Произнесённое имя служит спусковым крючком для общины, и каждый её участник оживает, поднимаясь со своего места. Все их движения резкие, бессвязные, ломаные, словно они только что пришли в себя после долгого сна, и болью пронзает каждую затёкшую мышцу. Кассиэль щёлкает предохранителем.       - Давид, нет! Мы же не оставим их одних!       - Именно это мы и сделаем.       - Их всего трое. Я понимаю, что я здесь бесполезна, и я уйду одна. Останься.       - Ещё чего, пойдём.       - Давид! - девушка упирается, в отчаянии взывая к здравому смыслу.       - Они справятся, Одри, - мужчина крепче сжимает хрупкую ладонь, уверенно заглядывая прямо в глаза и направляясь к дверям.       Сектанты позади повторяют её имя - оно эхом прокатывается по нефу. Парень лет двадцати опирается на спинку скамьи, поднимаясь. Он давит на неё пальцами, и слышится треск. Толщина дерева - больше дюйма, его невозможно просто раздавить, и психиатр в ужасе оборачивается.       По спинке бегут капли крови. Сектант откидывает щепки в сторону, но несколько остаются торчать из его ладони, и он сжимает кулак, проталкивая их ещё дальше. Он рвёт кожу, мышцы и связки, царапает кости, но будто ничего не чувствует. В его лице нет отражения боли, лишь ярость в глазах и обнажённый звериный оскал. Он забирается ногами на сидение, словно готовясь к прыжку. И после увиденного Одри не сомневается, что он достанет и её, и её коллегу.       - Далеко собралась?       Кассиэль прицеливается мгновенно. Парень успевает лишь перенести вес тела на руки, и первая пуля попадает ему в голову, останавливая. Она проходит насквозь, застревая в крепком дереве одной из соседних скамей. Громкий выстрел заставляет Одри вздрогнуть. Где-то недалеко гильза звонко бьётся о пол. Сектант безвольно падает животом на эту же спинку, которую окропил своей кровью, и на полу под ним набегает красная лужа. Места рядом с ним забрызганы багровыми ошмётками мозга и осколками костей черепа, и к горлу оценщицы подкатывает ком.       Микаэль направляется к главарю, но ему преграждают путь, вынуждая отбиваться. Сектанты нападают с нечеловеческой силой, но он отбрасывает их в сторону, будто они невесомы. От резких ударов о пол и скамьи с хрустом ломаются их кости, острые обломки вырываются из разорванной плоти, но они продолжают остервенело бежать и ползти к нему, чтобы остановить. Особо быстрые ложатся под пулями Кассиэля.       - Ничего ты не узнаешь, - человек в сутане методично извлекает из рукава ритуальный клинок, которым резко вспарывает себе горло.       Он делает это так уверенно, будто повторял это ранее сотни раз - ни страха, ни сомнения. Струя из сонной артерии заливает одеяние и белый воротник, брызги попадают на безжизненное лицо, и он летит вниз, со звоном ударяя острое лезвие о камень ледяного пола.       Последнее, что видит Одри перед тем, как за ней захлопывается дверь, - как сосредоточенный Рафаил сворачивает сектанту шею, тело которого валится на пол тряпичной куклой. Тени оплетают ноги брюнета, тянут вниз, но он бездействует, позволяя сожалению захватить его взгляд, обращённый к девушке.       Давид не отпускает её руку вплоть до автомобиля. Лишь когда церковь остаётся далеко позади, он бережно обхватывает ладонями лицо девушки, пытаясь заглянуть ей в глаза. Она в ответ цепляется за его запястья, но её набитый страхом взгляд прикован к фронтону злополучного храма.       - Одри, посмотри на меня.       - Помоги им.       - Одри…       - Давид, вернись к ним. Я видела, что ты можешь. Пожалуйста, - голос оценщицы срывается, слёзы застилают покрасневшие глаза, а дыхание углубляется, ускоряясь.       Давид крепко обнимает - прижимает к себе до невозможности сделать вдох. Успокаивающе гладит по спине, прижимается подбородком к голове девушки, когда она сдавленно произносит:       - Мне тяжело… дышать.       - Одри, тебе нельзя глубоко дышать, у тебя паническая атака. Прости, - он понижает голос почти до шёпота, делая его низким, проникающим в самую грудь, говорит медленнее. - Бумажного пакета у меня нет.       - Я не…       Где-то глубоко внутри психиатра посещает осознание, что он прав, но сейчас за эту мимолётную мысль очень сложно ухватиться, чтобы помочь себе самостоятельно и не создавать другим проблем.       - Одри, на чём стоишь?       - Что?       - Ответь на вопрос.       - Я не знаю.       - Так посмотри.       Девушка наконец отрывается от церкви и начинает оглядываться вокруг, осознавая, где она.       - На траве.       - Что под ней?       - Земля…       - Чем здесь пахнет?       Одри касается кончиком носа впадины между его ключиц, коротко вдыхая. Давид тихо смеётся, пытаясь не спугнуть. Она сейчас пребывает где-то далеко, может, всё ещё в церкви. Её нужно оттуда вернуть, и она всецело будет рядом с ним.       - Амброй… ещё точно сандалом, больше не могу разобрать.       - Прекрасно, но я имел в виду здешний воздух.       - О, - скулы оценщицы едва схватываются румянцем. - Здесь свежо.       - Что слышишь?       - Ничего. Ветер шумит в кронах.       - Сконцентрируйся и послушай.       Издалека едва различимо доносится шум воды, на дереве стучит дятел.       - Недалеко река.       - Хорошо. Пиджак у меня приятный на ощупь?       Только сейчас Одри осознаёт, что всё это время её ладони лежат на плечах Давида.       - Да…       - Из чего ткань?       - Давид, все костюмные ткани состоят примерно из одного и того же…       - Ясно. А у меня из чего?       Девушка перекатывает плотную чёрную складку лацкана между пальцев.       - Шерсть, хлопок. Жестковата - точно добавлен лён.       - Угадала.       За несколько минут дыхание Одри приходит в норму - сознание и тело успокаиваются, пусть и картина происходящего в церкви до сих пор слишком чётко воспроизводится в голове.       - Давид, спасибо. Прости, что со мной столько… сложностей. Я не должна требовать к себе столько внимания.       - Одри, перестань. Почему я не должен тебе помочь, если я хочу это сделать?       Этим вопросом он ставит девушку в тупик. Вроде ответ лежит на поверхности - протяни руку и сорви, как кувшинку из ближайшей реки, но Одри не хочет его срывать. Пусть покоится там и дальше - может, когда-нибудь надобность в нём отпадёт. Она наивно надеется, что надобность в нём отпадёт.       Оценщица медленно отнимает руки. Давиду приходится разомкнуть объятия. Он отводит взгляд - отпускать её он не хотел.       - Всё в порядке?       Кусочки витража поочерёдно вспыхивают: окно изнутри облизывает пламя. Из недр памяти Одри снова всплывает дежавю - церковь горит. Сейчас неважно, воспоминание это или лишь играющее воображение из-за слишком насыщенного дня, главное - трое её коллег всё ещё внутри. Может, они лежат на полу без сознания, надышавшись угарным газом. Огонь поднимается - скоро обвалится крыша.       - Давид…       - Одри, с ними всё хорошо.       Поток углекислого газа выбивает окно - кислород хлынул в очаг, и выбраться оттуда больше не представляется возможным. Пламя, вдохнув топливо, заполонит всё. Отчаяние сковывает рёбра, но в этот момент Кассиэль распахивает дверь.       Микаэль выходит следом, перекинув через своё плечо руку Рафаила и поддерживая его под грудной клеткой.       - Всё… всё, я могу идти сам.       - Я вижу.       Одри впервые слышит от начальника сарказм. Он отводит Рафаила подальше от горящего здания и осторожно отпускает. Куски керамической черепицы на изнемогающей крыше падают прямо в огонь, открывая путь вверх густому чёрному дыму.       - Одри, Вы в порядке?       Микаэль снова хладнокровен. Ничего в нём не говорит о том, что ещё минуту назад он побывал в кровавом побоище и пожаре, разве что несколько светлых прядей из-за резких движений выбились из низкого хвоста, обрамляя лицо.       “Нет, я не в порядке.”       - Да, спасибо.       Рафаил замирает, позволяя ветру перебирать его тёмные пряди. Плечи опущены, брови тревожно приподняты. От его измотанного взгляда в груди оценщицы что-то ощутимо переворачивается. Между ними не больше десяти шагов, и, когда он осторожно сокращает это расстояние ещё на один, сердце сбивается с ритма резким вдохом, а по спине будто пробегает мороз.       - Не подходи, - Давид проговаривает медленно и излишне чётко, а его серые глаза из-под суженных век чуть ли не искрят.       Рафаил не отвечает ему, однако мгновенно застывает на месте, опуская взгляд себе под ноги. В этот момент он делает какой-то вывод, и он наверняка снова не в его пользу.       - Скоро здесь будут пожарные, - Кассиэль говорит будто невзначай, безразлично наблюдая, как огонь всё безжалостнее пожирает кровлю.       - Одри, уезжайте с Давидом.       - А как же вы втроём?       - Я объясню всё позже, - Микаэль безучастно отворачивается от церкви. Оценщице хочется что-то ему сказать, но в последний момент все слова теряют важность, и она передумывает. - Я обещаю.       После его ответа Рафаил становится мрачнее тучи.       - Ты подвергаешь её опасности.       - Кассиэль, мы не будем обсуждать это сейчас. И я уже принял решение.       - Хреновое реш…       - Я попробую посмотреть, куда унесли копьё, - Рафаил перебивает, поворачиваясь к спору коллег.       - Ты едва стоишь на ногах.       - Микаэль, завтра на это понадобится больше времени.       Давид открывает переднюю дверь, и Одри спешно садится в машину. Когда салон наполняет объёмный гул двигателя, она вдруг решается оглянуться. Троица смотрит им вслед, а с рухнувшего фронтона падает крест.