Неспортивное поведение

      Сильверстоун никогда не менялся. Это место обладало своим собственным, скверным характером, который гонщики ненавидели и обожали одновременно. Гран-при Великобритании всегда был лотереей, где главным крупье выступала погода.              Небо над Нортгемптонширом напоминало огромный, налитый свинцом синяк. Тучи висели так низко, что казалось, они цепляются брюхом за шпили крыла «Сильверстоун Уинг». Дождь начался внезапно, словно кто-то дернул небесный рубильник, превратив финальный сегмент квалификации (Q3) в хаос.              Шарль Леклер едва успел закончить свой быстрый круг, когда трасса превратилась в каток. Впереди, в повороте «Стоу», Ландо Норрис не удержал свой McLaren и вылетел на гравий, уткнувшись носом в барьеры.              – Красный флаг, красный флаг, – голос гоночного инженера Брайана Боцци в наушниках прозвучал спокойно, но с нотками обреченности. – Возвращайся в боксы, Шарль. Сессия остановлена.              Шарль выругался, ударив рукой по рулю. Адреналин, смешанный с разочарованием, бурлил в крови. Он был на хорошем круге, он мог взять поул. Но теперь все зависело от того, закончится ли дождь и успеют ли маршалы убрать машину Ландо.              Он закатил свой Ferrari в гараж, чувствуя, как влажный холод английского лета пробирается даже сквозь слои огнеупорного белья и комбинезон. Механики тут же облепили машину, накрывая её чехлами и устанавливая вентиляторы охлаждения.              – Тебе нужно на взвешивание, Шарль! – крикнул кто-то из делегатов FIA, пробиваясь сквозь шум дождя, барабанящего по крыше пит-лейна.              Шарль кивнул, вылезая из кокпита. Он стянул шлем, встряхнув мокрыми от пота волосами, и направился в сторону технической зоны FIA.              Коридор, ведущий к комнате взвешивания, был узким, мрачным и забитым людьми. Здесь пахло сыростью, резиной и нервозностью. Операторы с камерами пытались протиснуться мимо механиков, кативших тележки с оборудованием. Хаос красного флага был в самом разгаре.              Шарль шел быстро, глядя под ноги, пытаясь сохранить ментальную концентрацию. Ему нужно было оставаться в «зоне». Не думать о дожде. Не думать о…              – Осторожно!              Кто-то резко дернул его за руку, вырывая из потока людей. Шарль потерял равновесие, но не упал. Чья-то сильная рука перехватила его поперек груди и с силой впечатала в бетонную стену коридора.              Удар выбил воздух из легких. Шарль инстинктивно поднял руки, чтобы оттолкнуть нападавшего, но замер.              Перед ним стоял Макс Ферстаппен.              Он стоял непозволительно близко, нависая над Шарлем, как грозовая туча. Его комбинезон Red Bull был расстегнут до пояса, рукава завязаны узлом на бедрах, открывая обтягивающую темно-синюю огнеупорную футболку, которая не скрывала рельеф мышц.              – Макс? – выдохнул Шарль, моргая.              – Тише, – Макс не отстранился. Наоборот, он придвинулся еще ближе, упираясь предплечьем в стену прямо над плечом Шарля, создавая для него своеобразную клетку. – Там тележка с шинами. Тебя бы раздавило, Liefje.              Шарль скосил глаза. Действительно, мимо них с грохотом пронеслась массивная тележка с дождевыми комплектами резины, занимая почти всю ширину прохода.              Опасность миновала. Тележка проехала. Логика подсказывала, что Макс должен отойти. Выпустить его. Вернуться к своему обычному состоянию ледяного соперничества.              Но Макс не сдвинулся ни на миллиметр.              Они оказались в полумраке технического коридора, отрезанные от остального мира шумом дождя и суетой за поворотом. Здесь было тихо, если не считать тяжелого дыхания Шарля.              – Тележка проехала, – заметил Шарль, стараясь, чтобы голос звучал твердо, но он предательски дрогнул.              – Я вижу, – лениво ответил Макс. Он смотрел на Шарля сверху вниз, и в его глазах снова плясали те самые опасные огни, которые Шарль видел в Австрии. Только теперь к ним добавилось что-то темное, голодное.              Макс был близко. Слишком близко. Шарль почувствовал его запах, и этот запах ударил по рецепторам сильнее, чем перегрузка в повороте «Копс». Это был тот самый коктейль, который сводил с ума: резкий, маскулинный запах высокооктанового топлива, въевшийся в кожу, смешанный с дорогим, сложным парфюмом (что-то древесное, с нотками сандала) и естественным запахом разгоряченного тела после заезда.              Этот аромат был пьянящим. Он был запахом опасности. Запахом скорости. Запахом Макса.              – Ты дрожишь, – констатировал Ферстаппен. Он не спрашивал, он утверждал.              – Здесь холодно, – огрызнулся Шарль, плотнее прижимаясь спиной к холодной стене, словно пытаясь слиться с ней и исчезнуть. – Это Англия, Макс.              – Холодно? – Макс склонил голову набок. Прядь мокрых волос упала ему на лоб. – А мне кажется, тебе жарко.              Он медленно опустил взгляд. Шарль почувствовал, как этот взгляд физически касается его – скользит по шее, по груди, которая вздымалась от частого дыхания.              – Макс, квалификация скоро возобновится, – Шарль попытался воззвать к разуму, к тому единственному, что было свято для них обоих – к гонкам. – Нам нужно на весы.              – У нас есть время, – голос Макса упал до шепота, вибрирующего где-то в грудной клетке Шарля. – Маршалы еще возятся с машиной Ландо.              Ферстаппен сделал еще одно, почти незаметное движение. Он вставил свое колено между ног Шарля. Не касаясь паха, нет, но намекая. Угрожая. Обещая.              Шарль судорожно сглотнул. Его руки, прижатые к стене, сжались в кулаки. Он должен был оттолкнуть его. Он должен был сказать что-то дерзкое, продолжить свою «стратегию соблазнения». Но все заготовки вылетели из головы. Сейчас он не был соблазнителем. Он был добычей, загнанной в угол хищником, который наслаждался каждой секундой своего превосходства.              – Ты ведь хотел поиграть, Шарль? – тихо спросил Макс. Его лицо оказалось так близко, что Шарль мог разглядеть крошечные крапинки в радужке его глаз. – Тебе нравилось трогать меня взглядом на параде. Тебе нравилось говорить про мои… понтоны.              Шарль вспыхнул. Воспоминание о том позоре обожгло щеки.              – Я не…              – Тш-ш-ш, — Макс поднес палец к губам Шарля, но не коснулся их. Он замер в миллиметре, и от этого бесконтактного касания у Шарля перехватило дыхание. – Не оправдывайся. Мне понравилось.              Макс ухмыльнулся, и эта ухмылка была не доброй. Она была торжествующей.              – Но знаешь, в чем твоя проблема, Liefje? – продолжил он, и от этого прозвища, произнесенного с такой интонацией в полумраке коридора, у Шарля подкосились ноги. – Ты начинаешь гонку, не прогрев шины. Ты слишком торопишься.              – Я не понимаю, о чем ты, – прошептал Шарль.              – Понимаешь, – Макс наконец коснулся его. Его пальцы скользнули по линии челюсти Шарля, жестко, властно, заставляя поднять подбородок. – Ты все прекрасно понимаешь. Ты затеял игру, правил которой не знаешь. А я… я люблю учить новичков.              Сердце Шарля колотилось так громко, что, казалось, перекрывало шум дождя. Он чувствовал жар тела Макса, его мощную энергетику, которая подавляла и манила одновременно. Ему хотелось сбежать, и одновременно ему хотелось, чтобы Макс перестал болтать и, наконец, сделал то, что читалось в его глазах.              Шарль приоткрыл губы. Воздуха катастрофически не хватало.              – Макс… – это прозвучало не как протест, а как мольба.              Ферстаппен уловил эту перемену. Его зрачки расширились. Он наклонился, его губы почти коснулись губ Шарля.              – Скажи это, – потребовал Макс шепотом. – Скажи, чего ты хочешь на самом деле. Для себя.              Шарль замер. Мысли путались. Запах бензина и сандала дурманил.              – Я хочу… – начал Шарль, глядя на губы Макса, как загипнотизированный.              – Хей! Есть кто живой? Трассу открывают через две минуты!              Громкий, жизнерадостный голос Даниэля Риккардо прозвучал как выстрел стартового пистолета, разбивая хрустальный купол напряжения вдребезги.              Макс мгновенно отстранился. Не дернулся, не испугался, а просто плавно, с грацией большой кошки, разорвал дистанцию, возвращаясь в свое личное пространство. Через секунду он уже поправлял воротник и выглядел так, словно просто изучал трещину на стене.              Шарль же остался стоять, пригвожденный к стене, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.              Из-за поворота вынырнул Риккардо, жуя энергетический батончик.              – О, вот вы где! – воскликнул он, заметив их. – У вас тут тайное собрание клуба любителей дождя? Макс, Хорнер тебя ищет, он выглядит так, будто сейчас сам сядет в болид.              – Иду, – спокойно ответил Макс. Он даже не выглядел запыхавшимся.              Перед тем как уйти, он бросил на Шарля последний взгляд. В этом взгляде не было насмешки. Там было обещание.              – Не опоздай, Шарль, – бросил он через плечо. – Будет скользко. Я бы не хотел, чтобы ты вылетел… раньше времени.              Он подмигнул – зеркально повторив жест Шарля на параде – и скрылся за поворотом вместе с Риккардо.              Шарль сполз по стене, закрывая лицо руками. Его колени дрожали так сильно, что он сомневался, сможет ли нажать на педаль газа.              Он понял, что находится в беде. Большой беде. Потому что в тот момент, когда Макс прижимал его к стене, когда его запах заполнял легкие, Шарль забыл о споре. Он забыл о розовых волосах. Он забыл о костюме банана.              Единственное, чего он хотел – это чтобы Макс не останавливался.              – Соберись, Леклер, – прорычал он себе, отлепляясь от стены. – Ты гонщик Ferrari. Ты не позволишь ему выиграть.              Но где-то в глубине души он знал: он уже проиграл. Вопрос был лишь в том, насколько сладким будет это поражение.              Шарль глубоко вздохнул, пытаясь выгнать запах Макса из легких, и шагнул навстречу дождю и квалификации, которая теперь казалась самой незначительной частью его проблем.       

***

      Воскресное утро в Сильверстоуне выдалось обманчиво спокойным. После вчерашнего хаоса с дождем и красными флагами природа решила взять паузу: небо все еще было затянуто серым войлоком облаков, но воздух стал суше, а ветер – чуть теплее.              Но внутри Шарля Леклера шторм только набирал силу.              Он проснулся с ощущением тяжести в груди, которое не проходило ни после контрастного душа, ни после чашки крепкого кофе. Это было странное, зудящее чувство незавершенности. Сцена в коридоре – когда Макс прижимал его к стене, а его горячее дыхание опаляло кожу – прокручивалась в голове Шарля снова и снова, как заезженная пластинка.              Он помнил каждое слово. «Ты начинаешь гонку, не прогрев шины». «Ты затеял игру, правил которой не знаешь».              Шарль знал, что должен чувствовать страх перед разоблачением или азарт от продолжения спора. Но вместо этого он чувствовал… голод. Ему не хватало Макса. Это было пугающее открытие: проснувшись, он первым делом схватил телефон не чтобы проверить сообщения от инженера или Пьера, а чтобы увидеть, в сети ли Ферстаппен.              – Ты сходишь с ума, Леклер, – сказал он своему отражению, застегивая командное поло. – Это просто адреналин. Тебе просто нужно выиграть этот чертов спор.              Но он врал сам себе. И понял это спустя два часа, в зоне паддока.              До старта гонки оставалось еще много времени. Пилоты слонялись между моторхоумами, раздавали интервью и пытались убить время. Шарль, сославшись на то, что ему нужно найти своего тренера, Андреа, направился в сторону главной «площади» паддока, где обычно собирались все.              Он искал не Андреа. Его глаза сканировали толпу в поисках темно-синей кепки с прямым козырьком.              И он нашел его.              Макс стоял возле входа в моторхоум McLaren. Но он был не один.              Рядом с ним, практически вися на его плече, стоял Ландо Норрис. Британец что-то оживленно рассказывал, активно жестикулируя, и его лицо сияло той самой легкой, непринужденной улыбкой, которую все так любили.              Но ударом под дых для Шарля стало не присутствие Ландо. Ударом стала реакция Макса.              Ферстаппен смеялся.              Это была не та ухмылка хищника, которой он одаривал Шарля последние дни. Не тот холодный, оценивающий взгляд, от которого кровь стыла в жилах. Это был настоящий, открытый, искренний смех. Макс запрокинул голову, его глаза щурились от удовольствия, а рука расслабленно лежала на плече Ландо.              – …и тогда я сказал ему, что если он не заткнется, я выкину его шлем в озеро! – донесся до Шарля звонкий голос Норриса.              Макс снова рассмеялся и, что было уж совсем невыносимо, легонько толкнул Ландо кулаком в плечо.              – Ты идиот, приятель, – сказал Макс, но в его голосе было столько тепла, столько дружеской привязанности, что Шарля словно окатили кипятком.              Внутри что-то оборвалось.              Это было иррационально. Глупо. Дико. Но Шарля накрыла волна черной, густой, удушающей ревности.              Почему Макс так улыбается Ландо? Почему с Ландо он выглядит нормальным парнем, с которым можно пить пиво и играть в FIFA, а с Шарлем он ведет себя как герой эротического триллера? Почему Ландо позволено касаться его так просто, без всякого подтекста, и Макс не отталкивает его, а принимает это касание?              Шарль почувствовал, как сжимаются кулаки. Ногти больно впились в ладони.              Он вспомнил вчерашний день. Liefje. Касание к колену. Слова о том, что он «любит вводить постепенно». Всё это было игрой? Макс просто развлекался с ним, как кошка с мышкой, а настоящие эмоции, настоящую улыбку приберегал для других? Для «своих»?              Шарль не успел подумать. Ноги сами понесли его вперед. Логика кричала: «Стой! Не позорься!». Но эмоции взяли штурвал на себя. Он шел на таран.              – Привет, парни, – голос Шарля прозвучал резче, чем он планировал. Холодно. Почти враждебно.              Смех оборвался. Ландо и Макс одновременно повернули головы.              – О, привет, Шарль! – Ландо, как всегда, был лучезарен и не заметил напряжения. – Мы тут обсуждали вчерашний заплыв Джорджа на надувном фламинго. Ты видел фотки?              Макс молчал. Он медленно убрал руку с плеча Ландо, но не отступил. Его лицо мгновенно изменилось. Открытая улыбка исчезла, сменившись той самой непроницаемой маской. Голубые глаза сузились, сканируя лицо Шарля.              – Привет, Шарль, – спокойно произнес Макс. – Ты выглядишь… взвинченным. Не выспался?              – Выспался отлично, – соврал Шарль, вставая так, чтобы оказаться чуть ближе к Максу, оттесняя Ландо. Это было детское, примитивное желание пометить территорию. – Просто удивился, увидев вас. Думал, Макс, ты сейчас настраиваешься на гонку. Медитируешь в своей ледяной пещере.              Ландо хихикнул, но, почувствовав, что воздух между двумя пилотами начал искрить, чуть попятился.              – Ледяная пещера? – переспросил Макс, и уголок его губ дернулся вверх. – Я предпочитаю живое общение. С людьми, которые умеют шутить, а не только… создавать напряжение.              Это был камень в огород Шарля.              – Я умею шутить, – процедил Леклер, чувствуя, как внутри закипает обида. – Просто, может быть, у нас с тобой разное чувство юмора.              – Возможно, – согласился Макс. Он снова посмотрел на Ландо, но теперь этот взгляд был демонстративным. – Ландо вот понимает меня с полуслова. Да, приятель?              Макс протянул руку и поправил воротник на рубашке Норриса. Точно так же, как он поправлял воротник Шарля в Австрии. Тот же жест. Те же пальцы.              У Шарля потемнело в глазах.              Он видел, что Макс делает это специально. Он видел этот дьявольский блеск в глазах голландца. Макс провоцировал его. Макс проверял, где у него кнопка «Взрыв».              И он её нашел.              – Ландо, тебя там Зак Браун искал, – выпалил Шарль первое, что пришло в голову. Это была наглая, очевидная ложь.              Норрис удивленно моргнул.              – Зак? Серьезно? Он же вроде на встрече с инвесторами…              – Он выглядел взволнованным. Наверное, что-то очень срочное, – надавил Шарль, сверля Ландо взглядом, в котором читалось: «Исчезни. Немедленно».              Ландо перевел взгляд с побелевшего лица Шарля на спокойного, как удав, Макса, и, кажется, начал что-то понимать. Его брови поползли вверх.              – А-а-а… ну, раз срочно… – протянул британец, хитро улыбаясь. – Ладно, не буду мешать вашей… дискуссии. Удачи в гонке, парни!              Ландо быстро ретировался, напоследок бросив на Макса многозначительный взгляд.              Они остались одни посреди людского потока, но для Шарля вокруг образовался вакуум.              Макс медленно повернулся к нему всем корпусом. Теперь он не улыбался. Он смотрел на Шарля с интересом исследователя, который только что обнаружил новый вид ядовитой лягушки.              – Зак его искал? – тихо спросил Макс. – Врать нехорошо, Шарль. Тебя мама не учила?              – Мне не нравилось, как он на тебя виснет, – вырвалось у Шарля прежде, чем он успел прикусить язык.              Повисла пауза. Тягучая, плотная.              Макс сделал шаг вперед.              – Тебе не нравилось? – переспросил он, понижая голос. – А какое тебе дело, кто на мне виснет? Мы соперники, Шарль. Или ты забыл?              – Я… – Шарль задохнулся.              Действительно, какое ему дело? По условиям спора он должен соблазнить Макса. Ревность не входила в условия. Ревность – это чувство собственника. Ревность – это признак того, что тебе не всё равно.              И в этот момент, стоя напротив Макса Ферстаппена в пасмурном Сильверстоуне, Шарль Леклер осознал страшную истину.              Ему было плевать на спор.              Ему было плевать на сто тысяч долларов. Ему было плевать на костюм банана. Черт, он готов был надеть этот костюм прямо сейчас и пробежать в нем круг почета, если бы это гарантировало, что Макс будет смотреть только на него.              Ему нужен был Макс. Не как трофей. Не как галочка в списке побед. А как человек, который единственный в этом мире понимал его на скорости 300 километров в час.              Эта мысль была настолько ошеломляющей, что Шарль отступил на шаг назад, словно от физического удара.              – Ты ревнуешь, – констатировал Макс. Это был не вопрос. В его голосе прозвучало удивление, смешанное с… удовлетворением?              – Не говори ерунды, – слабо огрызнулся Шарль, но его щеки пылали, выдавая его с головой.              Макс сократил дистанцию. Он снова вторгся в личное пространство Шарля, разрушая все защитные барьеры.              – Ты ревнуешь, – повторил он увереннее. – Ты прогнал Ландо, потому что хотел, чтобы я смотрел на тебя. Только на тебя.              – Макс, прекрати…              – Зачем, Шарль? – Макс наклонился к его лицу. Его взгляд стал серьезным, почти жестким. – Зачем ты это делаешь? Это всё ещё часть твоего плана? Часть той дурацкой игры, которую ты ведешь с четверга?              Макс давал ему шанс. Шанс перевести все в шутку. Сказать: «Да, я просто вживаюсь в роль».              Но Шарль не смог. Слова застряли в горле. Он смотрел в эти невозможные голубые глаза и понимал, что больше не может играть.              – Я не знаю, – прошептал он честно. – Я просто… я не хотел, чтобы ты улыбался ему так.              Макс замер. Кажется, он ожидал дерзости, флирта, шутки. Но не этой обезоруживающей, жалкой искренности.              Выражение лица Ферстаппена смягчилось. На долю секунды маска надменного чемпиона треснула, и из-под неё выглянул тот Макс, которого знал только узкий круг близких.              – Ты идиот, Леклер, – выдохнул Макс, но в этом оскорблении не было злости. Была странная, почти болезненная нежность.              Он протянул руку и, к ужасу и восторгу Шарля, коснулся его щеки. Большим пальцем провел по скуле, стирая невидимую пылинку.              – Ландо – друг, – тихо сказал Макс, глядя прямо в душу Шарлю. – А ты… ты – головная боль. Моя персональная, красивая, раздражающая головная боль.              Шарль закрыл глаза, подаваясь навстречу прикосновению. Его сердце билось где-то в горле.              – Но знаешь что? – голос Макса снова стал тверже, в него вернулись дразнящие нотки. – Мне нравится, когда ты злишься. В тебе появляется огонь. Используй его в гонке, Liefje. Потому что я не собираюсь поддаваться только из-за того, что ты сделал мне сцену ревности посреди паддока.              Макс убрал руку. Тепло исчезло, оставив кожу холодной на ветру.              – Увидимся на старте, – бросил он, разворачиваясь.              Шарль открыл глаза. Макс уходил. Уверенный, сильный, непобедимый.              Шарль стоял один, чувствуя себя опустошенным и одновременно наполненным до краев. Он проиграл битву с самим собой. Он влюбился в своего злейшего врага. И, судя по всему, враг об этом догадывался и наслаждался каждой секундой этого поражения.              – Головная боль, – повторил Шарль, и слабая улыбка тронула его губы. – Ну что ж, Макс. Я стану твоей мигренью.              Теперь ему не нужен был спор, чтобы действовать. Теперь у него была личная мотивация. И она была куда сильнее страха перед костюмом банана.              Шарль поправил кепку, глубоко вздохнул и направился в боксы Ferrari. Впереди была гонка, и он собирался показать Максу, что «головная боль» может быть очень, очень быстрой.       

***

      Вечер опустился на Сильверстоун тяжелым, сырым одеялом. Гонка закончилась несколько часов назад. Паддок, днем напоминавший растревоженный муравейник, теперь медленно погружался в состояние ленивого, утомленного похмелья. Команды паковали оборудование, механики катили огромные полетные кейсы к грузовикам, а воздух был пропитан запахом остывающего асфальта, пролитого шампанского и выхлопных газов.              Шарль Леклер сидел на диване в зоне отдыха Ferrari, бессмысленно глядя в экран своего телефона. Вокруг него царила суета сборов, но он находился в собственном вакууме. Гонка прошла неплохо – подиум, очки, – но эмоционально он чувствовал себя выжатым, как лимон, попавший под колесо грузовика.              Напротив него, развалившись в кресле и поедая пасту из пластикового контейнера, сидел Пьер Гасли. Француз выглядел подозрительно довольным, что само по себе настораживало.              – Ты слишком тихий, – заметил Пьер, указывая на друга вилкой. – Обычно после подиума ты болтаешь без умолку. А сейчас сидишь так, будто увидел призрака Энцо Феррари. Или… – Пьер хитро прищурился, – ты думаешь о ком-то конкретном?              Шарль вздрогнул.              – Я думаю о деградации шин на последнем отрезке, – соврал он, даже не пытаясь придать голосу убедительности.              – Конечно, – фыркнул Пьер. – А я думаю о квантовой механике. Шарль, прекращай. Я видел, как вы с Максом смотрели друг на друга на стартовой решетке. Там искры летели такие, что можно было зарядить все батареи ERS на пелотоне.              Шарль открыл рот, чтобы огрызнуться, но в этот момент его телефон, лежащий на колене, коротко завибрировал.              Экран загорелся, высветив уведомление. Одно сообщение в WhatsApp.              Имя отправителя заставило сердце Шарля пропустить удар, а затем забиться в горле с удвоенной скоростью.              Max Verstappen.              Шарль замер. Он смотрел на эти буквы, как сапер смотрит на красный провод, не зная, перерезать его или бежать.              – Кто там? – Пьер мгновенно уловил перемену в настроении друга. Он подался вперед, вытягивая шею. – Это он? Скажи мне, что это он.              Шарль медленно разблокировал экран. Пальцы предательски дрожали.              Сообщение было коротким. Лаконичным. И абсолютно, невыносимо двусмысленным.              «Зайди в мой моторхоум. Прямо сейчас. Надо обсудить... гоночные траектории».              Многоточие. Это чертово многоточие. Макс Ферстаппен, человек, который обычно выражался прямыми, как прямая в Монце, предложениями, поставил многоточие.              – Покажи! – Пьер буквально вырвал телефон из рук оцепеневшего Шарля.              Секунда тишины, пока Гасли читал текст. А затем моторхоум Ferrari огласил сдавленный вопль восторга.              – О, mon Dieu! – Пьер вскочил на ноги, чуть не опрокинув пасту. – Шарль! Ты видишь это? «Гоночные траектории»! Это же код! Это самый очевидный код в истории человечества!              – Тише ты! – зашипел Шарль, в ужасе оглядываясь. К счастью, механики были заняты погрузкой и не обращали внимания на двух пилотов. – Какой еще код? Может, он правда хочет обсудить инцидент в четвертом повороте?              Пьер посмотрел на него как на умалишенного.              – Шарль, ты идиот или притворяешься? – Гасли ткнул пальцем в экран. – Макс Ферстаппен никогда не обсуждает гонки после финиша с соперниками. Он идет играть в FIFA или пить джин-тоник. Он зовет тебя к себе. Ночью. В свою личную комнату. Чтобы обсудить «траектории». Ты понимаешь, какие именно изгибы он хочет изучить?              Шарль почувствовал, как кровь отливает от лица, а потом резко приливает обратно, заставляя щеки гореть.              Конечно, он понимал. После Liefje, после руки на колене, после того, как Макс прижал его к стене в коридоре… Это приглашение было логическим завершением уик-энда. Финальным аккордом.              Но если раньше, в начале недели, Шарль воспринял бы это как шанс выиграть спор, то теперь… Теперь всё было иначе.              Он боялся.              Он боялся не того, что проиграет Пьеру. Он боялся того, что произойдет, когда дверь за ним закроется. Потому что сегодня днем он признался сам себе: он хочет этого. Он хочет быть рядом с Максом. И это делало его уязвимым. Макс был хищником, который почуял запах крови, а Шарль добровольно шел в его логово.              – Я не пойду, – выдохнул Шарль, забирая телефон. – Это плохая идея. Я устал. Я…              – Ты пойдешь! – Пьер схватил его за плечи и встряхнул. – Ты пойдешь туда, Шарль Леклер! Это твой шанс! Ты выигрываешь этот чертов спор и получаешь свои $100,000 плюс моральное удовлетворение, либо… – голос Пьера смягчился, – либо ты получаешь то, чего хочешь на самом деле.              Шарль поднял глаза на друга. Пьер не улыбался. В его взгляде было понимание.              – Ты же видишь, что происходит, – тихо сказал Гасли. – Тебе уже плевать на костюм банана. Тебе нужен он. Так иди и возьми его. Или позволь ему взять тебя. Какая разница, если в итоге вы оба будете счастливы?              Слова Пьера попали в цель. Бежать было некуда.              Шарль глубоко вздохнул, собирая волю в кулак.              – Хорошо, – сказал он, вставая. Ноги казались сделанными из ваты. Колени подгибались, как на последних кругах при изношенной резине. – Я пойду.              – Вот это дух! – Пьер хлопнул его по спине, подталкивая к выходу. – Давай, тигр! Не забудь про защиту… резины!              Шарль показал ему средний палец, не оборачиваясь, и вышел в прохладу английской ночи.       

***

      Путь от гостеприимного дома Ferrari до Red Bull Energy Station занимал от силы три минуты, но Шарлю казалось, что он идет на эшафот через весь континент.              Паддок погрузился в сумерки. Огромные прожекторы освещали грузовики, создавая длинные, причудливые тени. Ветер усилился, трепля флаги команд, но Шарль не чувствовал холода. Его бросало в жар.              Каждый шаг давался с трудом. В голове роились мысли, перебивая друг друга.              «Что я ему скажу?»       «А если там кто-то еще?»       «А если это просто шутка, и он реально достанет телеметрию?»       «А если он поцелует меня?»              Последняя мысль заставила его остановиться на полпути. Он прислонился плечом к стене моторхоума Mercedes, пытаясь выровнять дыхание.              Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке.              «Ты Леклер, – напомнил он себе. – Ты пилотируешь болид на скорости 340 км/ч. Ты выдерживаешь перегрузки в 5G. Ты можешь зайти в комнату к парню, который тебе нравится».              Он отлип от стены и заставил себя идти дальше.              Вот он. Red Bull Energy Station. Огромное, монументальное деревянное строение, которое в этом году выглядело особенно внушительно. Оно возвышалось над паддоком, как крепость темного властелина. Из окон лился теплый, приглушенный свет.              У входа стояла охрана. Крупный мужчина в форме Red Bull, увидев Шарля, не удивился. Он даже не попросил пропуск.              – Мистер Леклер, – кивнул охранник, отступая в сторону и открывая проход. – Макс ждет вас наверху. В своей комнате.              «Ждет».       «В своей комнате».              Это звучало как приговор. И как приглашение в рай одновременно.              – Спасибо, – голос Шарля прозвучал хрипло, чужой для него самого.              Он поднялся по лестнице. Ступеньки казались бесконечными. В коридоре второго этажа было тихо. Здесь пахло деревом, дорогим кофе и той самой фирменной энергетикой победителей, которая всегда раздражала Шарля, но сегодня казалась пугающе притягательной.              Он знал, где комната Макса. Дверь в конце коридора.              Шарль остановился перед ней. На табличке значилось просто: M. Verstappen.              Внутри было тихо. Ни звуков музыки, ни голосов.              Рука Шарля зависла над дверью. Ему захотелось развернуться и убежать. Спрятаться в своем отеле, выключить телефон и забыть обо всем. Но он знал, что если уйдет сейчас, то будет жалеть об этом всю жизнь.              «Гоночные траектории», – мысленно усмехнулся он.              Он постучал. Два коротких, неуверенных удара костяшками пальцев.              – Входи, открыто, – голос Макса прозвучал мгновенно. Спокойный, низкий, бархатный. Он не звучал удивленным. Он знал, что Шарль придет.              Шарль нажал на ручку. Дверь поддалась бесшумно.              Он шагнул внутрь.              Комната Макса была погружена в полумрак. Основной свет был выключен, горели только прикроватные лампы и подсветка огромного игрового симулятора в углу.              Макс не сидел за симулятором.              Он полулежал на небольшом кожаном диване у стены, вытянув длинные ноги. Он уже переоделся после гонки: на нем были простые серые спортивные штаны и белая футболка, которая обтягивала широкие плечи. В руках он вертел телефон, но, как только дверь открылась, отложил его в сторону.              Макс поднял глаза.              В этом взгляде не было той насмешки, которая преследовала Шарля весь уик-энд. Не было игры на публику. Был только темный, сосредоточенный интерес и спокойная уверенность человека, который получил именно то, что хотел.              – Ты пришел, – просто сказал Макс.              Шарль остался стоять у двери, сжимая ручку так, что побелели костяшки пальцев.              – Ты сказал… насчет траекторий, – начал Шарль. Его голос дрогнул, и он проклял себя за это.              Макс медленно, грациозно поднялся с дивана. Он казался огромным в этом небольшом пространстве. Он сделал шаг навстречу Шарлю, и пространство между ними начало искрить, как оголенные провода.              – Да, – кивнул Макс, не сводя глаз с лица Шарля. – Траектории. Есть пара поворотов, в которые я никак не могу вписаться идеально. И я подумал…              Он подошел вплотную. Шарль почувствовал тот самый запах – сандал, свежесть и что-то неуловимо горячее.              Макс протянул руку и мягко, но настойчиво накрыл ладонь Шарля, которая все еще сжимала дверную ручку. Его пальцы были теплыми.              – …я подумал, что ты единственный, кто может мне помочь разобраться, где именно нужно тормозить, а где – давить на газ до отказа.              Макс надавил на руку Шарля, заставляя его отпустить ручку двери.              Щелк.              Дверь закрылась, отрезая их от внешнего мира, от паддока, от Пьера, от ставок и от всего остального.              Остались только они двое. В полумраке. И воздух, который стал таким густым, что его можно было резать ножом.              – Ну так что, Liefje? – прошептал Макс, склоняясь к лицу Шарля. – Покажешь мне мастер-класс?              Шарль посмотрел в эти невозможные глаза и понял: назад дороги нет. Да он и не хотел назад.              – Покажу, – выдохнул он, делая шаг навстречу своей гибели. Или своему счастью.