И жили они долго и несчастливо

Ремонт в комнате Феликса завершился к вечеру. Комната сияла стерильной новизной, но была мертва, как манекен в витрине. Именно поэтому Феликс снова сидел в гостиной, но не рисовал. Он просто смотрел на свои картины, чувствуя, как тишина особняка давит на виски, а воздух становится густым от всего несказанного за эти месяцы. Из восточного крыла донесся ритмичный, тупой удар. Раз. Пауза. Раз. Феликс, ведомый глухим, необъяснимым импульсом, пошёл на звук. Дверь в спортзал была приоткрыта. Хёнджин бил по груше. Голый по пояс, в одних спортивных штанах, его тело было тугой пружиной, готовой сорваться. Каждый удар был точным, сконцентрированным, но в зеркале Феликс видел его лицо — искажённое не просто яростью, а отчаянием, которое не имело права на существование в их мире. Это был Хёнджин без кожи, без брони. Феликс застыл, заворожённый. И Хёнджин, поймав его отражение, резко замер. В глазах на мгновение мелькнула паника вторжения, затем — привычная ледяная стена. — Подслушиваешь? — голос был хриплым, прерывистым. — Воздуха, — выпалил Феликс, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Нечем дышать. Хёнджин вытер лицо полотенцем, изучая его. — «Дышалка», — бросил он. — Когда нельзя сломать то, что ненавидишь. Бьёшь по груше и дышишь. Хочешь попробовать? Феликс кивнул, не в силах выговорить ни слова. Хёнджин натянул футболку, достал бинты. Он взял руку Феликса и начал бинтовать. Профессионально, быстро. Но прикосновения этих тёплых, уверенных пальцев к его коже, в этой напряжённой тишине, были как удары током. — Представь, что это всё, что тебя душит, — тихо сказал Хёнджин, завязывая последний узел. — И бей. Феликс встал в стойку. Сжал кулаки. Сделал первый неуверенный удар. Слабо. — Сильнее, — просто сказал Хёнджин, стоя сзади. — Никто не увидит. И Феликс ударил снова. И ещё. Сначала вяло, потом, по мере того как в голове всплывали образы — холодная улыбка матери на подписании бумаг, пустой взгляд отца Хёнджина, их собственный безжизненный поцелуй, сотни глаз гостей, — его удары становились жёстче, отчаяннее. Груша отскакивала с глухим стуком. А потом пошло что-то другое. Не ярость. Что-то горькое и щемящее. Удар. «Тебя не спрашивали!» Удар. «Кем ты хочешь быть?» Удар. «Хотел ли ты этого?» Слёзы подступили к глазам внезапно, предательски. Они застилали взгляд, смешиваясь с потом. Он бил сквозь них, яростно, беспорядочно, пытаясь загнать эту слабость обратно внутрь. Но слёзы не останавливались. Они текли по его разгорячённым щекам, капали на забинтованные кулаки. Его дыхание стало сбивчивым, не от нагрузки, а от рыданий, которые он отчаянно пытался подавить. Он пропустил удар, и груша больно отлетела, задев его плечо. Феликс замер, опустив руки. Всё тело тряслось. Он стоял, сгорбившись, и тихие, надрывные всхлипы, наконец, вырвались наруху, разрывая гнетущую тишину зала. Он плакал. Плакал от бессилия, от тоски по жизни, которая могла бы быть, от ужаса перед будущим, которое уже наступило. Шаги. Быстрые. Хёнджин оказался перед ним. Его лицо было лишено привычной маски. На нём было недоумение, тревога и что-то ещё — растерянность. — Феликс? Что… что такое? Что случилось? Феликс не мог остановиться. Слова полились сквозь рыдания, горькие, неотфильтрованные, как кровь из раны. — Они никогда не спрашивали! Никто! Никто не спросил, кем я хочу стать! Хотел ли я выходить замуж! Хотел ли жить в этой… этой тюрьме из мрамора! Меня просто… поставили перед фактом! Как вещь! Я хотел рисовать! Хотел жить у моря! Хотел… — его голос сорвался в новый приступ рыданий. Он вытирал лицо забинтованными руками, оставляя на коже полосы от слёз и пота. — А теперь я должен улыбаться и лгать про любовь! И я даже не могу по-настоящему злиться! Потому что я… я даже злиться не умею правильно! Он замолк, задыхаясь, потрясённый собственной вспышкой. Он только что вывалил на Хёнджина, своего «супруга» и сокамерника, всю свою жалкую, неприкрытую правду. Хёнджин стоял неподвижно, его лицо было каменным. Потом он тихо, почти неразборчиво, сказал: — Иди ко мне. Феликс яростно помотал головой, отступая на шаг. — Нет. Нет, не надо. Просто… оставь меня. Я сейчас уйду. Извини. Но Хёнджин не оставил. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. И прежде чем Феликс успел что-то понять, его обняли. Крепко. Не как любовник, и не как утешитель. Словно пытаясь удержать разваливающиеся на части берега. Феликс замер, его тело напряглось от неожиданности. Затем рыдания снова накатили с новой силой, и на этот раз он не сопротивлялся. Он уткнулся лицом в ткань футболки Хёнджина, в его плечо, и дал волю слезам. Он плакал за всё потерянное, за всё украденное, за себя маленького, которого никто не спросил. Хёнджин не говорил ничего. Он просто стоял и держал его. Одной рукой обхватив его спину, другой — поддерживая за голову. Его щека касалась виска Феликса. Он был тёплым и твёрдым. И в этой твёрдости была не жесткость, а опора. Молчаливая, неловкая, но настоящая. Прошло несколько минут. Плач стал тише, перешёл в прерывистые всхлипывания. Феликс попытался отстраниться, сгорая от стыда. — Прости… я не… — Заткнись, — тихо сказал Хёнджин, не отпуская его сразу, а дав ещё пару секунд этой странной, вынужденной близости. Потом он медленно разжал объятия. — Никто не спрашивал и меня, — произнёс он, глядя куда-то поверх головы Феликса. Его голос был низким, ровным, но в нём дрожала какая-то стальная жила. — Никто не спрашивал, хочу ли я возглавлять корпорацию, в которой меня интересует только отдел архитектурного проектирования. Хотел ли я жениться на человеке, которого видел пять раз на светских раутах. Мы оба… вещи в их коллекции. Просто моя упаковка крепче. Он вздохнул, провёл рукой по лицу и посмотрел прямо на Феликса. Его глаза были усталыми, но чистыми ото лжи. — Злиться ты умеешь правильно. Слезы — это тоже часть злости. Когда она уже не помещается внутрь. Феликс, всё ещё дрожа, кивнул. Он чувствовал себя опустошённым, но странно… лёгким. Как будто вынес из комнаты тот самый опрокинутый шкаф, который давил ему на грудь. — Руки, — сказал Хёнджин, его тон снова стал практичным. — Разбинтуем. А то заноют. Он снова взял его руку и начал осторожно разматывать мокрые от слёз и пота бинты. На этот раз его прикосновения были не просто функциональными. Они были… бережными. — Завтра всё тело будет болеть, — повторил он, как в прошлый раз. — И голова от слёз, — хрипло добавил Феликс, пытаясь улыбнуться. — Это пройдёт быстрее, — Хёнджин свернул бинты. Он посмотрел на Феликса, на его опухшие, красные глаза. — В следующий раз… приходи сразу. Не жди, пока будет душно до слёз. Он не сказал «иди ко мне» снова. Он не извинился. Он просто дал понять, что дверь в этот зал, в эту «дыхалку», теперь открыта и для него. Не как для гостя, а как для того, кому здесь тоже есть что выбить из груди. Феликс кивнул, не в силах говорить. Он вышел из спортзала, чувствуя под ногами шаткий пол, а в груди — незнакомое, тёплое пятно там, где ещё недавно была ледяная пустота. Хёнджин видел его самое жалкое, самое неприглядное состояние. И не отвернулся. Он обнял его. Это не меняло договор. Не отменяло брака. Но это меняло всё остальное. Потому что в этой золотой клетке теперь был не просто сосед по несчастью. Был кто-то, кто знал цену его слезам. И это знание было страшнее и ценнее любой выдуманной истории о любви.

***

Приглашение пришло на день рождения дочери владельца крупнейшей сети отелей — событие обязательное для их статуса. Вечеринка проходила в пентхаусе с панорамным видом на Ханган, и атмосфера была нарочито «расслабленной»: живая джазовая музыка, коктейли, молодые наследники и светские львицы смешивались в толпе под приглушённым светом. Феликс чувствовал себя чуть увереннее после вечера в спортзале. Неловкость от слёз сменилась странным спокойствием. Хёнджин был где-то рядом, ведя деловой разговор с отцом именинницы. Феликс же прилип к стойке с фрешами, просто чтобы занять руки и не выглядеть потерянным. Именно там его и нашел тот самый тип. Мужчина лет тридцати, в безупречном, но слишком ярком для этого вечера костюме, с самоуверенной улыбкой и взглядом, который скользил по Феликсу, как по меню. — Не часто вижу здесь новые лица, — начал он, подходя так близко, что нарушал личное пространство. От него пахло дорогим виски и наглостью. — Вернее, вижу-то часто, но такое красивое… редкость. Я — Минсок. Из «Чхве Констракшн». Феликс вежливо, но холодно кивнул, отпиваясь из бокала. — Феликс. — Феликс? Милое имя. Австралийское? — Минсок сделал ещё шаг, его взгляд стал оценивающим. — Сложно здесь освоиться? Могу показать все интересные уголки… и не только этого пентхауса. Феликс почувствовал, как по спине пробежали мурашки от отвращения. — Спасибо, не нужно. Я здесь не один. — А с кем же? — Минсок притворно огляделся. — Никого не вижу рядом. Может, твой… спутник тебя не ценит? Оставил такого одного. Феликс попытался отойти, но мужчина мягко, но настойчиво заблокировал ему путь к выходу из угла у стойки. — Извините, мне нужно… — Полное имя, красавчик? Хоть узнаю, к кому наведываться. Феликс, желая поскорее отвязаться, коротко бросил: — Хван Феликс. Минсок задумчиво кивнул, его глаза сузились. — Хван… Понятно. А Хёнджин… — он сделал паузу, и в его голосе зазвучал неприкрытый, гадкий интерес. — Хёнджин… твой…? Феликс почувствовал, как кровь ударила в лицо от унижения и злости. Он открыл рот, чтобы резко ответить, но его опередили. Твёрдая, тёплая рука легла ему на талию, властно притягивая к знакомому, твёрдому боку. Запах сменился — теперь это был холодный цитрус, кожи и что-то неоспоримо его. Хёнджин. Он встал между Феликсом и Минсоком, не отпуская руки с талии Феликса. Его лицо было абсолютно спокойным, но глаза — ледяными, как сталь под полярным солнцем. Он смотрел прямо на Минсока, и его взгляд заставил того невольно отступить на полшага. — Хван Хёнджин— произнёс он ровным, чётким голосом, в котором не было ни капли приветствия. — Его муж. Слово «муж» прозвучало не как констатация факта, а как предупреждение. Как оскал. Хёнджин не стал ждать ответа. Он повернулся к Феликсу, и его лицо, обращённое к нему, смягчилось на градус — не до нежности, а до чего-то владеющего, уверенного. Он наклонился и твёрдо, не оставляя места для сомнений, поцеловал Феликса в щеку. Губы были тёплыми, а прикосновение — быстрым, но намеренно демонстративным. Для окружающих это выглядело как милая, спонтанная демонстрация привязанности молодожёнов. Но Феликс, к которому было прижато всё тело Хёнджина, чувствовал напряжение в его руке, сжимающей его талию, и ту едва уловимую дрожь ярости, которую тот сдерживал. — Извини, что заставил ждать, солнышко, — громко сказал Хёнджин, всё ещё глядя в глаза Феликсу, и в его голосе появились те самые сыгранные, тёплые нотки из интервью. — Мистер Чхве увлёк тебя разговором? Он наконец повернул голову к Минсоку, и его улыбка стала острой, как лезвие. — Надеюсь, он был любезен, Минсок? Тот, окончательно смущённый и понявший, что перешёл черту не с тем человеком, забормотал что-то невнятное про «приятную беседу» и «не хотел беспокоить», прежде чем быстро ретироваться в толпу. Когда он скрылся из виду, рука Хёнджина на талии Феликса не ослабла, а, кажется, сжалась ещё сильнее на секунду, прежде чем он её убрал. Он отстранился, и маска спала. На лице была только усталость и холодное презрение, направленное в спину удаляющемуся Минсоку. — «Чхве Констракшн». Мелкие шавки, которые мечтают получить контракт от кого-то из наших. Видимо, решил начать с самой слабой, по его мнению, точки, — он выдохнул, и его взгляд стал пристальным, изучающим. — Ты в порядке? Феликс кивнул, всё ещё ощущая на щеке жар от того поцелуя, а на талии — призрачное давление его руки. — Да. Просто… неприятно. — Таких будет много, — Хёнджин взял со стойки бокал с минералкой и отпил. Его движения были резкими. — Будут видеть в тебе не союзника «Солар», а красивую игрушку, которую, как они думают, можно отобрать. Или хотя бы потрогать— Он поставил бокал. — Впредь, если кто-то подойдёт к тебе с таким взглядом, сразу говори «мне нужно к мужу». И иди. Не вступай в диалог. — Я пытался, он заблокировал путь, — тихо возразил Феликс, чувствуя странную обиду. — Тогда громко скажи «прошу меня пропустить». Настолько громко, чтобы это услышал я или кто-то из наших, — Хёнджин посмотрел на него, и в его глазах вспыхнула та самая ярость, которую Феликс видел в спортзале. — Ты не обязан быть вежливым с теми, кто не видит в тебе человека. Ты не приложение к контракту. Ты… — он запнулся, будто подбирая слова, которые не нарушат их хрупкие, негласные правила. — Ты часть этого альянса. И я не позволю, чтобы с тобой обращались как с дешёвым трофеем. Феликс смотрел на него, и в груди что-то ёкнуло — болезненно и сладко одновременно. Это была не ревность. Это было… заявление о праве собственности, но сказанное так, что звучало почти как защита. «Муж». Не «партнёр», не «спутник». Муж. В устах Хёнджина, сказанное этому мерзкому типу, это слово обрело вес и остроту. — Спасибо, — прошептал Феликс. — Не за что, — автоматически ответил Хёнджин, но на этот раз он не отвернулся. Он стоял, глядя на Феликса, и его взгляд скользнул по его щеке, куда он только что поцеловал. — Придётся дотерпеть до конца вечера. Но теперь… — он снова, уже менее властно, положил руку Феликсу на спину, направляя его в сторону балкона, подальше от любопытных взглядов, — теперь у нас есть публичная демонстрация нежности как предлог, чтобы держаться вместе. Используем его. Они вышли на прохладный ночной воздух. Хёнджин убрал руку, но остался стоять рядом, близко, их плечи почти соприкасались. Они смотрели на огни города, и Феликс чувствовал, как щека, которую поцеловал Хёнджин, всё ещё горит. Это был поцелуй-щит, поцелуй-метка. Фальшивый для всех, но в своей грубой эффективности оказавшийся самым настоящим жестом, который Хёнджин когда-либо ему делал. И Феликс поймал себя на мысли, что для вида, для этой самой «публичной демонстрации», он мог бы сейчас положить голову ему на плечо. И это уже не казалось бы такой уж невыносимой ложью. Потому что после сегодняшнего вечера тишина между ними была уже не пустой. Она была наполнена невысказанными словами «слабак», «муж» и тёплым призраком поцелуя на щеке. Балкон был островком относительной тишины в море приглушённого гула вечеринки. Холодный ночной воздух обжигал разгорячённые щёки, и Феликс был ему безмерно благодарен. Он стоял, опираясь на парапет, и чувствовал, как напряжение медленно покидает его плечи. Рядом, в полушаге, молчал Хёнджин. Его присутствие было больше не угрозой, а… щитом. Странно, но факт. — Ты хорошо это сделал, — тихо, не глядя на него, сказал Хёнджин. Феликс удивлённо поднял брови. — Что именно? Дать тому идиоту свой номер телефона? — в его голосе прозвучала горькая ирония. — Нет. То, что не дал ему пощёчину. Хотя я видел, что ты этого хотел, — Хёнджин повернулся к нему, прислонившись к холодному стеклу балконной двери. — В нашем мире открытый скандал — оружие слабого. Ты сохранил лицо. Заставил его сделать первый неверный шаг. И дал мне повод вмешаться. Он говорил об этом как о шахматной партии. Как об очередном протоколе. — А поцелуй в щеку? Это тоже часть протокола? — спросил Феликс, и сам удивился своей смелости. Хёнджин замер. Его взгляд стал непроницаемым. — Это была демонстрация права собственности, — ответил он честно, без прикрас. — Самый быстрый и понятный для таких, как он, язык. Чтобы даже мысли не возникло повторить попытку. Работает лучше, чем слова. «Право собственности». Слова должны были ранить. Но почему-то сейчас, после всего, они звучали не как унижение, а как… факт. Неприятный, грубый, но честный. Они были друг у друга в собственности. Как акции, как особняк. — Жестокий язык, — прошептал Феликс. — Зато эффективный, — парировал Хёнджин. Он вытащил из внутреннего кармана пиджака тонкую серебряную фляжку, отпил и протянул её Феликсу. — Выпей. От нервов. Феликс, после секундного колебания, взял. Жидкость внутри оказалась не виски, а каким-то острым, пряным имбирным ликёром. Он обжёг горло, но согрел изнутри. — Спасибо, — он вернул фляжку. Их пальцы снова едва коснулись. — Не стоит, — Хёнджин убрал фляжку, и в его движениях появилась какая-то странная нерешительность. — Феликс. То, что ты сказал тогда… в спортзале. Про море. Про рисование. Феликс напрягся. Они не возвращались к той вспышке откровенности. Это было слишком сыро, слишком уязвимо. — Что с этим? — спросил он, глядя в темноту. — Это всё ещё… твоя мечта? — голос Хёнджина звучал непривычно тихо, почти неуверенно. Феликс фыркнул, но в звуке не было веселья. — Какая разница? Мы оба знаем, что мечты — это непозволительная роскошь для таких, как мы. Для «активов». — Просто ответь. Феликс закрыл глаза. Образ сиднейского побережья, запах соли, скетчбук в руках — всё это было таким ярким, таким болезненно реальным. — Да, — выдохнул он. — Всё ещё. Я иногда… рисую в планшете. Виды океана. По памяти. Наступила долгая пауза. Хёнджин смотрел куда-то вдаль, на огни моста. — У «Кваньян Групп» есть исследовательская станция на Чеджу. Совместный проект с океанографическим институтом. Мало кто о ней знает. Там нужен… кто-то, кто мог бы вести визуальную документацию. Зарисовывать образцы, процессы. Это не рисование у моря, но… море там точно есть. Феликс резко повернулся к нему, сердце замерло. — Что ты говоришь? — Говорю, что могу договориться. Устроить тебя туда. Ненадолго. Месяц. Два. — Хёнджин наконец посмотрел на него. Его лицо было серьёзным, без тени насмешки. — Это будет выглядеть как благотворительный проект от нашего фонда. Поддержка искусства и науки. Вполне в духе нашего «светлого образа». Это было невероятно. Это был просвет в бетонной стене их жизни. — Почему? — вырвалось у Феликса. — Почему ты стал бы это делать? Хёнджин отвернулся. Его профиль в свете изнутри казался резким и уязвимым одновременно. — Потому что у меня не было выбора стать архитектором. Но я всё равно стал им, пусть и в узких рамках. — Он сделал паузу. — И потому что в тот день, в спортзале… ты был самым настоящим человеком, которого я видел за последние годы. И жаль, если этот человек совсем исчезнет под слоем светского грима и фальшивых улыбок. Миру хватит одного такого, как я. Он говорил это с такой горькой, самоуничижительной прямотой, что у Феликса перехватило дыхание. Это была не жалость. Это было признание. Признание в том, что они оба — жертвы одной системы, и что, возможно, в их силах хоть немного ослабить её хватку для другого. — А что взамен? — спросил Феликс, потому что в их мире ничто не давалось просто так. Хёнджин покачал головой. — Ничего. Просто… когда вернёшься, нарисуй что-нибудь для этой стены в гостиной. Чтобы она не была такой пустой. — Он вздохнул и выпрямился, снова становясь тем Хёнджином, которого знал свет. — Но это пока лишь идея. Нужно всё обдумать, подготовить. Не надейся слишком сильно. Но было уже поздно. Надежда, маленькая и хрупкая, как первый росток, уже проросла сквозь лёд в груди Феликса. Он смотрел на Хёнджина, на этого сложного, закрытого, жестокого и неожиданно щедрого человека, и не знал, что чувствовать. — Нам пора возвращаться внутрь, — сказал Хёнджин, открывая стеклянную дверь. Шум вечеринки снова нахлынул на них. — Игра ещё не окончена. Придётся изображать счастливую пару ещё пару часов. Феликс кивнул и последовал за ним. Проходя через порог, он на секунду задержался. Его взгляд упал на руку Хёнджина, лежавшую на дверной ручке. На ту самую руку, что так властно обнимала его талию и так бережно разматывала боксёрские бинты. Он сделал шаг вперёд и, прежде чем потерять смелость, мягко положил свою руку на локоть Хёнджина. Не как влюблённый супруг, а как… спутник. Как тот, кто принимает правила игры, но начинает играть в неё осознанно. Хёнджин слегка вздрогнул от неожиданного прикосновения, но не отстранился. Он лишь кивнул, и они вместе вошли в шумный зал — двое людей, связанных договором, ненавистью, необходимостью и теперь ещё чем-то неуловимым, похожим на начало странного, вынужденного перемирия. Перемирия, в условиях которого однажды мог вырасти настоящий мир. Или что-то, очень на него похожее.