И жили они долго и несчастливо

Особняк поглотил их, как всегда — безупречный, холодный, равнодушный к человеческим драмам. Феликс не помнил, как добрался до своей комнаты. Он просто оказался там, отключившись от реальности, как компьютер после сбоя. Он скинул пиджак, сел на край кровати и уставился в стену, ту самую, которую уже ремонтировали. Теперь в ней требовался ремонт другого рода — в нём самом. Он не плакал. Не ломал вещи. Он был пуст. Картинка в коридоре — Хёнджин, потный, с пустыми глазами, и эта девушка — проигрывалась в голове на повтор, но не вызывала эмоций. Это был просто факт. Как подписанный контракт. Как дата свадьбы. Ещё один пункт в списке унижений их сделки. Спустя час, может два, он услышал шаги в коридоре. Тяжёлые, неуверенные. Они остановились у его двери. Послышалась тишина, будто кто-то замер, прислушиваясь. Потом мягкий скрежет — как будто лбом прислонились к дереву. Феликс замер, затаив дыхание. Но дверь не открылась. Шаги медленно удалились в сторону крыла Хёнджина. Потом послышался отдалённый, приглушённый звук — будто что-то тяжёлое и хрупкое разбилось о стену. Или о пол. Потом ещё один. Феликс не пошёл проверять. Зачем? Чтобы увидеть ещё одну версию падения Хёнджина? Он уже видел самую отвратительную. Утром его разбудил стук в дверь. Не Хёнджин. Госпожа Чой, с каменным лицом и подносом с кофе и тостами. — Господин Хван… просил передать, что уехал по неотложным делам. На неопределённое время, — её голос был бесцветным, но Феликс уловил в нём отголоски ночного шума. — Также он сказал, что… вы свободны. Вам не нужно никуда являться. Никаких совместных мероприятий не предвидится. «Свободны». Слово прозвучало как приговор. Как констатация краха всего их тщательно выстроенного фасада. — Спасибо, — монотонно ответил Феликс. Он целый день провёл в своей комнате. Не рисовал. Не читал. Сидел у окна и смотрел, как дождь заливает сад. Его телефон молчал. Молчали и чаты команды, и ассистентки, и пресс-службы. Будто все одновременно получили приказ игнорировать его существование. К вечеру он всё же спустился. В гостиной всё было на своих местах. Кроме одной вещи. Его картины со стены исчезли. Все три. На их месте остались только бледные прямоугольники, где краска была чуть ярче. Хёнджин приказал убрать их. Стерть даже этот след. Феликс почувствовал, как что-то в нём, последнее, что ещё держалось, надломилось. Он подошёл к бару Хёнджина, взял первую попавшуюся бутылку — что-то крепкое, шотландское — и налил полный стакан. Выпил залпом. Огонь прошёл по горлу, но не согрел. На следующий день пришла мисс Ким. Она была ещё более официальной, чем обычно. — Господин Хван поручил мне передать вам документы, — она положила на стол в гостиной плотную папку. — Это варианты. — Варианты чего? — спросил Феликс, даже не глядя на неё. — Разъезда. Юридического оформления… раздельного проживания. Без расторжения брака, разумеется. На данном этапе это невозможно. Но можно минимизировать контакты. Также есть предложение о приобретении для вас отдельной резиденции в любом городе на ваш выбор. За пределами Кореи, если пожелаете. Он медленно открыл папку. Юридический язык, пункты, подпункты. «Сторона А обязуется… Сторона Б получает право…» Его тошнило. Это был новый контракт. Контракт на роспуск их фальшивой семьи. — Он что, даже поговорить со мной не может? — тихо спросил Феликс, поднимая глаза на мисс Ким. В её глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на жалость, но оно тут же исчезло. — Господин Хван… не в состоянии вести переговоры. Он считает, что это наиболее рациональный выход для всех. «Не в состоянии». Значит, он где-то сидит, вероятно, так же потрёпанный и опустошённый, и отдаёт приказы через секретаршу. Трус. — Передайте господину, — сказал Феликс, закрывая папку, — что я не подпишу ни одного из этих документов. Если ему нужно от меня избавиться, пусть приходит и говорит сам. Или пусть подаёт на развод и объясняет всё нашим родителям и акционерам. Я больше не играю в его молчаливые игры. Мисс Ким кивнула, не выражая удивления. — Я передам. Она ушла, оставив папку на столе. Феликс взял её и отнёс в камин. Бросил внутрь. Бумага занялась не сразу, но потом пламя охватило её, пожирая сухие, бездушные слова. Он понял, что сейчас — его самый большой шанс сбежать. Взять предложение, уехать в Сидней, в Лондон, куда угодно. Исчезнуть. Начать новую жизнь, пусть и с клеймом «бывшего мужа». Но мысль об этом вызывала не облегчение, а ярость. Ярость белого каления. Потому что это означало бы дать Хёнджину лёгкий выход. Позволить ему откупиться и спрятаться. После всего, что было. После их странного, болезненного перемирия. После той ночи, когда он обнимал его, пока тот рыдал. После Чеджу. После их совместной победы на интервью. Нет. Он не даст ему так просто сбежать. Если это конец, то конец должен быть громким. Или не концом вовсе. Он поднялся в кабинет Хёнджина. Дверь была заперта. Феликс ударил по ней кулаком. — Хван Хёнджин! Выходи! Я знаю, ты там! Тишина. — Выходи и посмотри мне в глаза, как тогда в коридоре! Или ты можешь только прятаться и присылать слуг?! Дверь резко распахнулась. Хёнджин стоял на пороге. Он выглядел ужасно. Более ужасно, чем в ресторане. Он был бледен, как полотно, глаза ввалились, вокруг них были тёмные круги. На нём был смятый халат, и он пах… он пах потом, виски и отчаянием. — Что тебе нужно? — его голос был хриплым шёпотом. — Я дал тебе выбор. Уезжай. — Мне нужны ответы, — сказал Феликс, не отступая. — Зачем? Зачем ты это сделал? Ты что, настолько меня ненавидишь, что готов был развалить всё, что мы строили, ради пяти минут с официанткой? Или ты просто идиот? Хёнджин сжал кулаки. В его глазах бушевала буря — стыд, ярость, боль. — Ты думаешь, я хотел этого? — он прошипел. — Ты думаешь, я планировал опозорить нас обоих самым дешёвым способом? — А что ещё мне думать? Я видел! — Ты ничего не видел! — Хёнджин крикнул, и его голос сорвался. Он сделал шаг назад, провёл руками по лицу. — В том виски… было что-то. Я не… я не контролировал себя. Она… знала. Феликс замер. Мысль о подставе, о провокации мелькнула в ту же секунду, но была задавлена гневом. — Очень удобно! Теперь ты ещё и жертва? Ты, Хван Хёнджин, который всех переигрывает? — Да, я жертва! — взорвался Хёнджин. — Жертва своей же гордости! Я думал, что контролирую всё! А они просто подлили мне в бокал какого-то дерьма, и я превратился в животное! И да, я предал тебя! Предал наш проклятый договор, предал всё, к чему мы шли! И я вижу это в твоих глазах каждый раз, когда закрываю свои! Он тяжело дышал, его плечи тряслись. — И теперь у тебя есть выбор. Уехать. Или остаться и наблюдать, как я разваливаюсь на части. Но я не вынесу, если ты останешься. Потому что каждый твой взгляд будет напоминать мне, кто я есть на самом деле. Подонок. Который не смог защитить даже ту пародию на брак, что у нас была. Он говорил с такой горькой, саморазрушительной искренностью, что гнев Феликса дал трещину. Он видел не оправдания. Он видел человека, раздавленного собственным падением. — А если это правда? — тихо спросил Феликс. — Если это была провокация… «Чхве Констракшн»? — Какая разница? — Хёнджин горько рассмеялся. — Я клюнул. Я проиграл. И проиграл тебя в придачу. Самое смешное, что они, наверное, даже не рассчитывали на такой эффект. Они просто хотели скомпрометировать меня. А я… я сам себя уничтожил. Он посмотрел на Феликса, и в его взгляде была такая глубокая, бездонная боль, что Феликс почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. — Так что выбирай, Феликс. Свободу. Или камеру с тюремщиком, который ненавидит себя больше, чем когда-либо мог возненавидеть тебя. Хёнджин захлопнул дверь прямо перед его носом. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Феликс остался стоять в пустом коридоре. Гнев ушёл, оставив после себя ледяное, ясное понимание. Враги ударили точно в цель. Они не просто опозорили Хёнджина. Они разрушили последние зачатки чего-то, что могло бы стать… не любовью. Но уважением. Доверием. Теперь между ними стояла не стена неловкости или ненависти, а пропасть отвращения и стыда. Но, стоя перед этой захлопнутой дверью, Феликс вдруг понял самый ужасный парадокс. Он не хотел свободы, которую ему предлагали. Потому что свобода означала признать, что эта война, этот брак, этот сложный, раненый человек по ту сторону двери — не стоили борьбы. А они стоили. Оказалось, что стоили. Он не знал, что будет дальше. Не знал, как можно жить после такого. Но он знал одно: он не уйдёт. Не потому, что любит. А потому, что ненавидит идею дать врагам и Хёнджину то, чего они хотели: его капитуляцию. Он спустился в гостиную, подошёл к бару и налил себе ещё один стакан. На этот раз он пил медленно, глядя на пустую стену, где раньше висели его картины. Война вступила в новую фазу. Самую грязную. И он только что решил в ней остаться. Не ради спасения брака. Ради мести всем, кто думал, что их можно так легко сломать. И ради странного, извращённого долга перед человеком, который, ненавидя себя, всё же попытался дать ему шанс уйти.

***

Особняк превратился в поле ледяной войны. Они делили одно пространство, но были двумя отдельными, враждующими галактиками. Феликс остался, но это было не присутствие. Это была осада. Он не уезжал, но и не разговаривал. Он появлялся за ужином, ел в молчании под ледяным взглядом Хёнджина, а потом исчезал в своём крыле. Никаких совместных мероприятий. Только тишина, густая и режущая, как битое стекло. Хёнджин, в свою очередь, стал призраком. Он выходил из своего кабинета только по ночам. Феликс иногда слышал его шаги в коридоре, или звук льда в стакане у бара. Они не пересекались. Но напряжение росло с каждым днём, как давление перед извержением. И оно прорвалось. Банально, глупо. В гостиной. Феликс искал книгу, которую, как оказалось, взял Хёнджин. Та самая, по архитектуре мостов. Она лежала на журнальном столике в его крыле. Феликс, не думая, зашёл туда. И столкнулся с Хёнджином, который как раз шёл из душа, с полотенцем на плечах, в одних низко сидящих спортивных штанах. Они замерли в нескольких шагах друг от друга. И всё, что копилось неделями — унижение, ярость, предательство, жажда ответить ударом на удар — вырвалось у Феликса наружу одним, ядовитым словом: — Вор. Хёнджин нахмурился, его взгляд стал опасным. — Что? — Книга. Моя. Ты всё воруешь, да? Свободу. Покой. Даже книги теперь? Или это твой новый способ почувствовать себя человеком — брать то, что тебе не принадлежит? Это было ниже пояса. Глупо. Но Феликс видел, как эта фраза попала в цель. Хёнджин побледнел, его челюсть напряглась. — Выйди отсюда, Феликс. — Или что? Позовёшь свою новую подружку официантку, чтобы вывела меня? — шипел Феликс, делая шаг вперёд. Его сердце бешено колотилось. Он хотел этой ссоры. Хотел боли. — Или сам попробуешь? Как тогда, когда тебе нужно было доказать всем, что ты хозяин? Только хозяин из тебя, как я погляжу, дерьмовый. Даже в грязной интрижке тебя подставили, как последнего идиота! Это был предел. Хёнджин двинулся. Быстро. Он схватил Феликса за руку, пытаясь вытолкать за дверь. — Заткнись и убирайся! Но Феликс вырвался. И вместо того чтобы уйти, он размахнулся и ударил. Всей силой отчаяния и ярости. Кулак пришелся Хёнджину в челюсть с глухим, костным стуком. Хёнджин отшатнулся, пошатнулся, прижав руку к лицу. В его глазах вспыхнул не гнев, а что-то первобытное, дикое. И тогда он ответил. Это не был бой. Это было избиение. Два человека, не умеющие драться по-настоящему, выплескивали всё наружу тупыми, нескоординированными ударами. Они сцепились, упали на холодный мраморный пол, сбивая по пути низкий столик. Стекло разбилось с мелодичным звоном. Феликс оказался сверху. Его гнев был слепым, яростным. Он бил кулаками по плечам, по груди Хёнджина, не видя ничего, кроме красной пелены. Хёнджин сначала пытался блокировать, потом схватил его за запястья, но Феликс вырвался, его костяшки разбились в кровь о скулу Хёнджина. — Прекрати! — хрипел Хёнджин, захлёбываясь кровью, вероятно, из разбитой губы. — Сам прекрати! Сам! — рычал в ответ Феликс, нанося ещё один удар. Он не знал, что говорил. Какие-то обрывки фраз: «ненавижу», «никогда», «предатель». Каждое слово было новым ударом. Его руки были в крови — своей и чужой. Он схватил Хёнджина за волосы, приподнял его голову с пола, чтобы врезать ещё раз, посмотреть в эти глаза, полные той же боли, что и у него. И в этот момент, в эту секунду безумия, когда их взгляды встретились — оба запыхавшиеся, избитые, с разбитыми лицами и кипящей ненавистью, — Феликс не ударил. Он поцеловал его. Жестко. Грубо. Так, чтобы было больно. Он вжал свои окровавленные губы в его разбитый рот. Это был не поцелуй. Это было нападение. Ещё одна форма насилия. Попытка передать через боль всю ярость, всё отчаяние, всю невыносимость этого ада, в котором они оказались вместе. Хёнджин замер под ним. Не ответил. Не оттолкнул. Он просто лежал, и его тело напряглось, как струна. А потом… потом что-то щёлкнуло. Не в голове Феликса. В самой атмосфере. Хёнджин выдохнул в его рот — резкий, прерывистый звук. И его руки, до этого пытавшиеся оттолкнуть, схватили Феликса за бока. Не чтобы сбросить. Чтобы притянуть. Притянуть ближе, с такой силой, что рёбра Феликса болезненно хрустнули. И Хёнджин ответил на поцелуй. Не грубостью, а чем-то более страшным — отчаянием. Он целовал его, как тонущий целует воздух. Его пальцы впивались в ткань рубашки Феликса, в его плоть под ней. В этом поцелуе не было ни капли нежности. Была только соль крови, металл разбитых губ и жгучее, всепоглощающее признание — они оба сломаны. И они сломали друг друга. И нет никого, кроме них двоих, в этой пустоте. Они лежали на холодном мраморе среди осколков стекла, истязая друг друга губами и зубами, пока в лёгких не кончился воздух. Феликс первый оторвался, задыхаясь. Капли его крови упали на лицо Хёнджина, смешавшись с его кровью. Они смотрели друг на друга, тяжело дыша. Гнев никуда не делся. Он просто преломился, превратившись во что-то неузнаваемое, тёмное и пугающе интимное. Хёнджин медленно поднял окровавленную руку и провёл большим пальцем по разбитой губе Феликса. Жест был не нежным. Он был констатирующим. «Вот кто мы.». Феликс сполз с него, откатился на спину рядом, уставившись в потолок. Боль приходила сейчас — в руки, в лицо, в бок, где остались синяки от пальцев Хёнджина. Он слышал, как тот рядом тяжело дышит. — Ненавижу тебя, — хрипло сказал Феликс в пустоту, но слова уже не имели прежней силы. — Знаю, — так же хрипло ответил Хёнджин. — Я тоже. Но это была другая ненависть. Не та, что была в начале. Та была чистой, простой, как лёд. Эта была горячей, липкой, как их кровь на полу. В ней была ярость, стыд и какое-то чудовищное, непостижимое понимание. Они лежали так, может, минуту, может, десять. Потом Хёнджин с трудом поднялся на ноги. Он пошатнулся, протянул руку Феликсу. Не как примирение. Как необходимость. Феликс посмотрел на эту руку — с окровавленными костяшками, длинными пальцами, которая только что держала его так, будто хотела сломать пополам. И взял её. Хёнджин помог ему встать. Они стояли друг напротив друга, избитые, в разорванной одежде, посреди разрухи в гостиной. Никто из слуг не появлялся. Их крики и звуки драмы, видимо, заставили всех затаиться. — Нужно… вызвать врача, — прошептал Хёнджин, касаясь пальцами своей распухшей губы. — Нет, — резко сказал Феликс. — Никаких врачей. Никаких слуг. — Он посмотрел на Хёнджина. — Мы сами. Он повернулся и пошёл в сторону своей ванной, не оглядываясь, но чувствуя на спине взгляд Хёнджина. Они не помирились. Они не поняли друг друга. Они просто дошли до дна. И обнаружили, что дно — это не конец. Это просто ещё один, самый тёмный уровень их общего ада. И спускаться в него дальше можно только вместе. Потому что раздельно они уже не могли существовать. Их связывала уже не бумага. Их связывала общая рана. И этот поцелуй, который был больше похож на укус двух раненых зверей, пытающихся понять, живы ли они ещё. В ванной комнате Феликса царила сюрреалистичная тишина, нарушаемая только шумом воды и его тяжёлым дыханием. Он стоял перед зеркалом, снимая с себя разорванную, окровавленную рубашку. Каждое движение отзывалось болью — в рёбрах, в плече, в разбитых костяшках. В отражении он видел не себя, а призрака с пустыми глазами и окровавленным ртом. Он слышал, как в соседней ванной Хёнджин включил воду. Звук был таким же громким, как его собственное сердцебиение. Феликс медленно промывал ссадины, прикладывая к лицу холодное полотенце. Его руки дрожали. От адреналина. От ярости. От того поцелуя, который всё ещё горел на его губах, как ожог. Это было не желание. Это было безумие. И тем страшнее было осознавать, что в этом безумии было больше правды, чем во всех их светских играх. Он не стал забинтовывать руки. Просто натянул чистую футболку и вышел из ванной. В гостиной он наткнулся на Хёнджина. Тот стоял у разбитого столика, спиной к нему, в одних мокрых от воды спортивных штанах. Его спина была покрыта свежими царапинами и уже темнеющими синяками — работа кулаков Феликса. Над лопаткой красовался старый шрам, о котором Феликс не знал. Хёнджин держал в руках свой окровавленный воротничок, снятый с рубашки, и просто смотрел на него. Услышав шаги, он медленно обернулся. Его лицо было страшным: скула распухла и пошла синевой, губа рассечена, на подбородке — запёкшаяся кровь. Но его глаза... В них не было ни злости, ни боли. Была пустота. Та самая пустота, что бывает после шторма, когда всё выжжено дотла. Феликс остановился, метрах в трёх от него. Воздух снова стал густым и колким. — Доволен? — хрипло спросил Хёнджин, кивая в сторону разгрома. — Выпустил пар? — Сам виноват, — ответил Феликс, и его голос прозвучал холодно и ровно, будто он констатировал погоду. — Ты сам всё это начал. Своим предательством. Своей ложью. Своей... слабостью. Он повернулся, чтобы уйти обратно в своё крыло. Ему было физически больно находиться рядом. — Феликс. Один шаг. Его рука была схвачена. Не грубо, но твёрдо. Пальцы Хёнджина обхватили его запястье там, где уже был синяк от их борьбы. Феликс резко дёрнулся. — Отпусти. — Нет. Хёнджин потянул его к себе. Феликс попытался вырваться, но Хёнджин оказался сильнее, особенно сейчас, когда им обоим было не до благородства. Он развернул его и прижал спиной к своей груди, обвив рукой вокруг талии. Феликс почувствовал на своей шее его прерывистое, горячее дыхание. — Отпусти, чёрт возьми! — взревел Феликс, пытаясь ударить его локтем. — Замолчи, — прошептал Хёнджин ему в ухо, и в его голосе была странная, сломленная нежность, от которой по спине Феликса пробежали мурашки. — Просто... замолчи на секунду. И он снова поцеловал его. Но не в губы. Он прижал свои окровавленные губы к его шее, чуть ниже уха. Это был не поцелуй-нападение. Это был поцелуй-метка. Поцелуй раскаяния? Отчаяния? Феликс не понимал. Его тело застыло, разрываясь между яростью и чем-то другим, тёмным и пугающим, что клубилось внизу живота. Он вырвался. Развернулся. И ударил. Не кулаком. Открытой ладонью. Звонкая, унизительная пощёчина прозвучала в тишине гостиной. Хёнджин отклонил голову от удара, но не отступил. На его щеке заалел свежий отпечаток пальцев Феликса поверх синяка. — Не наглей, — прошипел Феликс, его голос дрожал от бешенства. — Ты потерял на это право. Он видел, как в глазах Хёнджина что-то умерло. Последняя искра. Тот просто опустил руки и отступил на шаг, давая дорогу. Феликс прошёл мимо него, не оглядываясь. Он дошёл до лестницы, поднялся в свою комнату и запер дверь на ключ. Потом сполз на пол у кровати, прижал колени к груди и закусил кулак, чтобы не закричать. Его щека, куда прикасались губы Хёнджина, горела. Его рука, которой он ударил, ныла. На следующее утро особняк проснулся другим. Слуги, бледные и испуганные, убрали следы драмы. Но атмосферу было не скрыть. Теперь они не просто молчали. Они излучали холод, который был ощутим физически. Феликс вышел к завтраку. Хёнджин уже сидел за столом, безупречно одетый в тёмный костюм, скрывающий синяки. На лице у него был тонкий слой тонального крема, маскирующий худшее. Он читал газету и не поднял глаз, когда Феликс сел. Госпожа Чой подавала еду с такой осторожностью, будто боялась, что они снова бросятся друг на друга. Феликс пил кофе, глядя в окно. Через десять минут мисс Ким вошла и почтительно склонилась перед Хёнджином. — Господин Хван, машина готова. Совещание в десять. — Спасибо, — коротко кивнул Хёнджин. Он отпил кофе, положил салфетку и встал. Только тогда его взгляд скользнул по Феликсу. Он был абсолютно пустым. Ни ненависти, ни вызова, ни той ночной, сломленной страсти. Просто лед. — Я буду поздно, — сказал он. Не просьба, не предупреждение. Констатация. — Не жди. Он вышел. Феликс услышал, как хлопнула входная дверь. Он остался сидеть за столом, в одиночестве, в центре огромной, белой столовой. Теперь это была не просто холодная война. Это была зима. Вечная мерзлота, в которую превратилось всё между ними. И тот поцелуй, тот окровавленный, безумный поцелуй, теперь казался последним всплеском жизни перед тем, как всё окончательно замёрзло. Он поднял свою чашку и увидел, как в чёрном кофе дрожит его отражение — такое же разбитое, как лицо Хёнджина вчера вечером. Он понял, что перешёл черту. Ударив его. Ударив пощёчиной. Он опустился до того же уровня. Но что страшнее — он ответил на тот поцелуй. Сначала ударом. А потом... позволив ему прикоснуться. И это было хуже любой драки. Потому что в драке можно обвинить ярость. А в том, что последовало за ней... не было виновато ничего, кроме их изломанных, спутанных чувств, которые уже невозможно было распутать. Он вышел в гостиную. На полу, несмотря на уборку, он разглядел крошечный, почти невидимый осколок стекла, сверкающий на солнце. Он поднял его. Острый. Холодный. Как их отношения сейчас. Он пошёл к своему планшету, взял его и открыл новый холст. Но вместо моря он начал рисовать хаос. Красные и чёрные линии, спутанные, как их тела на полу. Без формы. Без смысла. Только боль, перенесённая в цифру. И где-то в городе, в своём стеклянном кабинете, Хёнджин смотрел на город через панорамное окно, прикасаясь пальцами к едва заметному под тональным кремом синяку на скуле. Он не думал о сделках. Он думал о том, как звучала пощёчина Феликса в тишине их дома. И о том, как тёплой была его кожа под губами секунду до этого. И впервые за всю свою жизнь Хван Хёнджин, наследник империи, не знал следующего хода. Потому что все правила их игры были разбиты вдребезги. Осталось только тихое, леденящее ожидание того, что же вырастет на этом выжженном поле.