И жили они долго и несчастливо

Их общение, если это можно было так назвать, свелось к редким, необходимым пересечениям, где каждое слово было обточенным осколком льда. Сцена 1: Прихожая. 7:30 утра. Хёнджин застегивал перчатки. Феликс спускался по лестнице, собираясь на утреннюю пробежку (новое, нервное увлечение). — Не забудь, в семь вечера приедет инженер по системам вентиляции в твоё крыло, — сказал Хёнджин, не глядя на него. — Будешь дома? — А у меня есть выбор? — Феликс потянулся к шнуркам. — Нет. Но если твоё присутствие слишком обременительно, могу сказать, что у тебя мигрень. Опять. Феликс резко выпрямился. — Не надо врать от моего имени. Я буду. Может, хоть воздух станет чище, раз вентиляцию будут чинить. — Сомневаюсь, — Хёнджин открыл дверь. Холодный воздух ворвался в прихожую. — Некоторые токсины въедаются намертво. Дверь закрылась. Феликс ударил кулаком по балюстраде. Сцена 2: Ужин. 20:00. Они сидели на разных концах стола. Госпожа Чой подала запечённого сибаса. — Мать звонила, — неожиданно сказал Хёнджин, разрезая рыбу. — Спрашивала, почему ты не ответил на её сообщение о благотворительном бале. — Я его удалил. Ещё до того, как прочитал. — Рационально. Но невежливо. Она оплатила твое место за полмиллиона вон. — Пусть сходит сама. Или возьмёт тебя. Вы прекрасно смотритесь вместе, — Феликс отпил воды. — Две ледяные статуи. — Она предложила купить тебе студию. Отдельную. В городе. Чтобы ты «мог творить в уединении». Феликс замер с вилкой в воздухе. Потом медленно опустил её. — Скажи спасибо. И передай, что моё «уединение» здесь меня вполне устраивает. Пока что. — «Пока что» — ключевые слова, — заметил Хёнджин. — Её терпение не безгранично. Моё — тем более. — О, угрозы! Как оригинально. Ты уже пробовал подсыпать мне что-нибудь в виски, чтобы ускорить процесс? Может, я сам сбегу с какой-нибудь горничной. Тишина стала звонкой. Хёнджин отложил нож и вилку с тихим, но чётким лязгом. — Осторожнее в своих предположениях, Феликс. Ты можешь не понравиться тому, что выкопаешь. — А тебе уже не понравилось то, что ты «выкопал» в той VIP-комнате? — парировал Феликс, наслаждаясь бледностью, проступившей под тональным кремом на лице Хёнджина. — Ужин окончен, — встал Хёнджин. — Приятного аппетита. Остаткам. Сцена 3: Библиотека. Поздний вечер. Феликс искал книгу по морской биологии. Хёнджин сидел в кресле у камина (ненастоящего, электрического) с отчётом. — Ты её брал? — спросил Феликс, не обращаясь напрямую. — Кого? — не отрываясь от бумаг, спросил Хёнджин. — Книгу. «Глубоководные экосистемы». Синяя обложка. — Нет. Мои интересы лежат ближе к поверхности. К тому, что можно потрогать и сломать. — Нашёл, — пробормотал Феликс, замечая книгу на верхней полке. Слишком высоко. Он потянулся. — Позови слугу, — сказал Хёнджин, всё ещё глядя в отчёт. — Или построй себе лестницу из своего высокомерия. Должно хватить. Феликс, уже балансируя на цыпочках, резко обернулся. — А ты не мог бы просто встать и помочь, вместо того чтобы изрыгать очередную порцию своего яда? Хёнджин медленно поднял на него глаза. — Почему я должен? Какая статья нашего договора обязывает меня помогать тебе дотянуться до чего бы то ни было? — Никакая! Потому что наш «договор» — это кусок дерьма, а ты — его главное содержание! Феликс потянулся снова, книга пошатнулась и упала, ударив его по плечу, а затем с грохотом шлёпнулась на пол. Хёнджин фыркнул. Сухой, беззвучный смешок. — Видишь? Даже неодушевлённые предметы от тебя шарахаются. Феликс, красный от злости, поднял книгу и швырнул её прямо в кресло Хёнджина. Тот поймал её на лето, одной рукой, даже не вздрогнув. — Спасибо, — сказал он, кладя книгу на столик рядом. — Как раз хотел почитать что-нибудь… примитивное. Феликс вышел из библиотеки, хлопнув дверью так, что с полки слетели несколько фарфоровых безделушек. Он слышал, как они разбиваются. Надеялся, что они были дорогими. Сцена 4: Коридор на втором этаже. Ночь. Они столкнулись буквально нос к носу, выходя из своих ванных комнат. Оба в халатах, с влажными волосами. Запах мыла, пара и напряжённости. Феликс попытался пройти, не задевая его. Не вышло. Плечо задело плечо. — Прости, — автоматически бросил Феликс, ненавидя себя за эту вежливость. — Не стоит, — так же автоматически ответил Хёнджин, делая шаг назад и указывая рукой вперёд. — Проходи. Разве ты не всегда первый? — Только когда убегаю, — сказал Феликс, проходя мимо. — А ты, как я заметил, мастер по захлопыванию дверей. И не только дверей. Хёнджин схватил его за локоть. Не сильно. Но достаточно, чтобы остановить. — Хватит, — его голос прозвучал тихо, но в нём была стальная усталость. — Хватит этих иголок. Они уже не колются. Они просто надоели. — Тогда отпусти меня, и ты их больше не услышишь, — Феликс попытался вырваться, но хватка не ослабла. — Это не выход. — А что выход, Хёнджин? — Феликс повернулся к нему. Их лица были близко. Слишком близко. — Снова поколотить друг друга? Или, может, снова поцеловаться, чтобы потом дать пощёчину? Мы прошли уже все круги этого ада. Что дальше? Равнодушие? Я уже почти научился. Хёнджин смотрел на него. В его глазах, в этой близи, Феликс увидел не холод, а измождение. Глубокую, всепоглощающую усталость от этой войны. — Равнодушие было бы милостью, — наконец сказал Хёнджин и отпустил его локоть. — Спокойной ночи, Феликс. Спорим, тебе приснится море. А мне — эта чёртова лестница, по которой мне никогда не добраться до верха. Он развернулся, чтобы уйти. Но что-то сорвалось внутри Феликса. Какая-то последняя тетива, удерживавшая разум от безумия, лопнула. — Да, тебе не добраться! — его голос сорвался на шёпот, полный яда и отчаяния. — Потому что ты даже не пытаешься! Ты просто стоишь внизу и смотришь, как я падаю с каждой попытки! Хёнджин замер. Плечи его напряглись. Медленно, очень медленно, он обернулся. В его глазах не было усталости. Там бушевал шторм. Безмолвный, сокрушительный. — Ты думаешь, я не пытался? — его голос прозвучал низко и опасно. — Каждый день. Каждую секунду в этом аду. Пытался найти хоть что-то, за что можно было бы зацепиться. Кроме ненависти. Он сделал шаг вперёд. Феликс не отступил, подняв подбородок в вызове. — И что ты нашёл? Предательство? Подставу? — Я нашёл тебя! — вырвалось у Хёнджина, и он резко, не оставляя выбора, прижал Феликса спиной к холодным перилам лестницы. Его руки схватили его за бока, пальцы впились в ткань халата. — Такого же сломленного. Такого же злого. Такого же… настоящего. И это хуже всего. Их лица были в сантиметрах друг от друга. Дыхание смешалось — горячее, прерывистое, пахнущее мятой зубной пасты и горечью. — Отпусти, — прошипел Феликс, но в его голосе не было убедительности. Была только хриплая дрожь. — Нет. И Хёнджин поцеловал его. Не как тогда, на полу, в ярости. Сейчас это было похоже на падение. На сдачу последнего рубежа. Его губы были грубыми, требовательными, они не просили — они брали. И Феликс… Феликс сдался. Не разуму, который кричал «НЕТ!», а тому дикому, тёмному вихрю, что закрутился у него внизу живота. Он вцепился руками в мокрые от недавнего душа волосы Хёнджина и притянул его ещё ближе, до боли, до хруста, стирая последние миллиметры между ними. Он ответил на поцелуй с такой же яростной отдачей, открыв рот, позволив языкам встретиться. Это был не поцелуй. Это было сражение на новой, запретной территории. Языки исследовали, боролись, вкус был знакомым — соль, мятная свежесть, и что-то глубокое, невыразимо его. Руки Хёнджина скользнули под халат, ладони прижались к оголённой коже на его спине, и Феликс вздрогнул от шока — от холода рук и жара, который они несли. Мозг отчаянно сигналил, бился о стену отрицания. Нельзя. Он предал. Он ненавидит. Ты ненавидишь. Это конец. Это безумие. Но тело не слушало. Тело помнило ту жестокую близость на полу, помнило вес другого на себе, и теперь требовало больше. Феликс впился пальцами в мощные плечи Хёнджина, его собственный халат сполз, обнажив плечо. Губы Хёнджина сместились туда, оставляя влажный, жгучий след на коже. Они дышали в унисон, тяжёлые, сдавленные звуки заглушали тиканье часов в холле. Касания становились более смелыми, более отчаянными. Хёнджин приподнял Феликса, усадив его на широкие перила, став между его раздвинутых ног. Новый ракурс, новая опасная близость. Феликс обвил его бёдра ногами, притягивая к себе, стирая все границы. Их лбы соприкоснулись. Они смотрели друг другу в глаза, тяжело дыша, губы опухшие, взгляды полные того же непонимания и ужаса, что и внизу, на полу. В этом не было любви. Не было нежности. Была только всепоглощающая, разрушительная необходимость. Как у двух людей, замерзающих в снегу, которые вдруг понимают, что единственный источник тепла — это тело ненавистного врага. — Мы… сходим с ума, — выдохнул Хёнджин, его голос был хриплым от желания. — Давно уже, — прошептал Феликс в ответ и снова нашёл его губы, глубже, отчаяннее, как будто пытаясь в этом поцелуе найти ответ на все вопросы, которые никогда не будут заданы вслух. Они целовались у лестницы, ведущей в никуда, в полной тишине спящего особняка, и каждый прикосновение, каждый вздох был одновременно и капитуляцией, и новой декларацией войны — войны против самих себя, против правил, против всего, что пыталось их разлучить. И в этой пугающей, бездонной близости было больше правды, чем за все предыдущие месяцы их брака. Страшной, неудобной, опасной правды, от которой уже не было пути назад. ———— Хёнджин не просто повёл его. Он снял Феликса с перил, и его движение было властным, не терпящим возражений — одной рукой обхватив за талию, другой продолжая держать за шею, как будто боясь, что тот одумается и сбежит. Они не шли, а почти парили по тёмному коридору, спотыкаясь о собственные халаты, их губы расставались лишь на секунду, чтобы перевести дух, и тут же смыкались вновь в ещё более жгучем, ещё более отчаянном поцелуе. Дверь в спальню Хёнджина захлопнулась, отрезав путь к отступлению. В густой тишине, нарушаемой только их тяжёлым дыханием, Хёнджин развернул Феликса и снова прижал к стене, но теперь не было ярости — была лишь невыносимая, густая напряжённость. Его руки скользнули под халат Феликса, ладони прижались к оголённым бокам, и от этого прикосновения — холодного и в то же время жгучего — по телу Феликса пробежала судорога. Хёнджин целовал его, как будто пытался вдохнуть жизнь в самого себя, а Феликс отвечал с той же отчаянной самоотдачей, запустив руки в его влажные волосы, стирая дистанцию до нуля. Они споткнулись, продвигаясь к кровати, сбрасывая с себя халаты. Ткань зацепилась, упала под ноги, но они не обращали внимания. Весь мир сузился до пространства между их телами. На краю широкой кровати Хёнджин прижал Феликса к матрасу, его колени упёрлись по бокам от его бёдер. В лунном свете его профиль был резким, а глаза — непроницаемо тёмными, но в них горела решимость. Он потянулся к прикроватной тумбе, одним движением вытащил оттуда маленький серебряный пакетик и зажал его в зубах, наклоняясь, чтобы разорвать. И в этот момент Феликс поднял руку. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы остановить. Его пальцы обхватили запястье Хёнджина, мягко, но недвусмысленно уводя его руку в сторону. Хёнджин замер, его взгляд стал вопросительным, почти растерянным. Вместо слов Феликс притянул его к себе. Он обхватил его шею, подтянул вниз, пока их лбы не соприкоснулись, а дыхание не смешалось в один горячий вихрь. Он вытащил пакетик из его зубов и отбросил куда-то в темноту, не глядя. — Не надо, — прошептал Феликс прямо в его губы, и в его голосе не было страха, а была та же безумная ясность, что охватила их обоих. — Просто… не надо преград. Никаких. В глазах Хёнджина промелькнула буря — шок, предупреждение, а затем — слепая, всепоглощающая капитуляция. Он выдохнул, и этот выдох был похож на сдачу. И тогда всё изменилось. Его следующее движение было не захватом, а падением. Он опустил голову, приник губами к шее Феликса, и этот поцелуй уже не жег, а обжигал — медленно, исследующе. Его руки, которые до этого сжимали, теперь скользили по бокам, по рёбрам, по изгибу спины, как будто заново открывая каждый сантиметр. Это была не нежность в привычном смысле. Это была необходимость. Жажда ощутить всё, дотронуться до самой сути, до той хрупкой человечности, которую они так тщательно прятали друг от друга. Феликс выгнулся навстречу, его собственные руки искали опору на мощных плечах, на напряжённой спине. Когда Хёнджин, наконец, вошёл в него, это не было резким захватом. Это было медленное, неумолимое погружение, заставлявшее Феликса вскрикнуть — тихо, сдавленно, — но не от боли. От присутствия. От невыносимой полноты этого момента, когда все стены рухнули, и остались только они — обнажённые, уязвимые, безумные. Движения их тел нашли ритм — не яростный, а глубокий, гипнотический. Каждый толчок был не ударом, а вопросом. Каждый ответный вздох — исповедью. Хёнджин целовал его плечо, ключицу, уголок губ, и в этих поцелуях была странная, неумелая нежность, словно он впервые в жизни пытался выразить что-то без слов, без цинизма, без расчёта. Он смотрел ему в глаза, и в его взгляде больше не было льда. Там была буря — страсть, да, но и растерянность, и что-то очень похожее на мольбу. Мольбу о том, чтобы этот миг, этот союз в безумии, был взаимным. Чтобы Феликс был здесь не только телом. А Феликс… Феликс отдавался этому потоку. Он обвил его ногами, притягивая глубже, закинув голову на подушку. Всё его существо было сосредоточено на точке, где они соединялись, на жарком дыхании на своей коже, на весе этого тела, довлеющего над ним, но и дающего опору. Это было безумие, самое чистое и опасное. Движение Хёнджина стало глубже, медленнее, но от этого ещё более неумолимым. Каждый толчок достигал какой-то новой, невыносимо чувствительной точки внутри Феликса, заставляя его стонать в сжатые зубы, цепляться за простыни, терять связь с реальностью. Это был уже не секс, не сражение и даже не безумие. Это было разобщение. Полное растворение границ его «я». И тогда Хёнджин сделал это. В самый пик, когда мир для Феликса сузился до этого жгучего, пульсирующего соединения, Хёнджин вышел из него. Полностью. Оставив его пустым, дрожащим, вопиюще незавершённым. Феликс открыл глаза, на миг не понимая, что происходит. А Хёнджин… Хёнджин прижался к нему. Горячей, твёрдой, влажной плотью к его животу, к его внутренней стороне бедра. И начал двигаться. Медленно, с таким же гипнотическим, сокрушительным ритмом. Он терся о него, о его кожу, об их смешавшийся пот, и каждый жесткий, плавный толчок его бёдер передавался Феликсу, резонируя в каждой клетке, но не давая того единственного, завершающего давления внутри. Это было пыткой. Самой изощрённой. Феликс зарычал, дикий, нечеловеческий звук, вырвавшийся из самой глубины его горла. Его тело выгнулось в дугу, пальцы впились в плечи Хёнджина, пытаясь притянуть его обратно, в эту пустоту, которую тот создал. — Войди… — хрипло выдохнул он, почти моля. — Боже, войди обратно… Но Хёнджин не слушал. Он смотрел на него сверху, его лицо было искажено не просто страстью, а какой-то дикой, экстатической властью. Он видел эффект. Видел, как Феликс теряет рассудок под этим неприкосновенным, но бесконечно интимным трением. Он контролировал не только своё удовольствие, но и его. Доводил его до самой грани, держал на краю, не позволяя упасть. — Джинни… — имя сорвалось с губ Феликса стоном, мольбой, проклятием. В ответ Хёнджин только сильнее прижался к нему, углубив движение, и одной рукой обхватил Феликса там, в том же невыносимо чувствительном месте, но снаружи, синхронизируя давление ладони с толчками своих бёдер. Мир для Феликса взорвался в белом, беззвучном катаклизме. Не от полноты, а от этого чудовищного, вывернутого наизнанку напряжения. Это был не оргазм, а нервный срыв, воплощённый в плоти. Его тело затряслось в судорогах, не находя разрядки, только бесконечно нарастающую волну, которая не могла разбиться. Слёзы — от ярости, от беспомощности, от непостижимого, извращённого наслаждения — хлынули из его глаз. И только когда сам Хёнджин достиг своего пика, с тихим, сдавленным рыком, обжигая кожу Феликса горячей волной, напряжение наконец отпустило и его. Конвульсии стали мягче, перейдя в долгую, изматывающую дрожь. Хёнджин рухнул на него всем весом, тяжело дыша. Феликс лежал под ним, совершенно опустошённый, разобранный на атомы. В его ушах звенела тишина, а в груди бушевала пустота, смешанная с чем-то тёмным и липким — благодарностью за эту пытку? Ненавистью за дарованную потерю контроля? Он не знал. Он чувствовал только тяжёлое, влажное тело на себе и понимал одну, простую и страшную вещь: Хёнджин только что доказал ему, что может довести его до сумасшествия, даже не проникая в него. Что его власть над ним не физическая, а психическая. И что отныне между ними нет никаких границ. Никаких. Даже самых интимных и незыблемых. Он был обнажён не только телом. Он был обнажён душой, разумом, самой своей уязвимостью. И этот человек, лежащий на нём в полном изнеможении, был одновременно и его палачом, и единственным свидетелем этого абсолютного падения.