Коллекция Ривена: проект «Милосердие»

      Воздух в зале аукционного дома «Гиперион» был до омерзения приятным. Такое обилие ароматов в одном месте можно было разобрать по нотам. Верхние ноты —ледяные, отдающие свежестью, потоки воздуха от скрытых в стенах кондиционеров; средние ноты — терпкий, пряный аромат, выдержанного дольше, чем жизнь любого омеги на сегодняшнем аукционе, коньяка, и густой, сладковатый дым кубинских сигар; а под всем этим, как прогнивший, смердящий деревянный пол под позолоченным фасадом, пряталась одна-единственная базовая нота — сладковато-горький, медово-пряный, свеже-удущающий смрад. Чистый животный страх, что годами впитывался в дорогую древесину стен и бархатную, бордовую обивку кресел.       Небольшой, но изысканный зал искусственно погружался во мрак. Единственным источником света были массивные бра в форме факелов, что отбрасывали дрожащие блики на позолоченную лепнину. Тьма — роскошь, привилегия, ширма, за которой можно расслабиться и отдаться инстинктам. И лишь пространство перед массивным дубовым помостом было залито белым, хирургическим светом мощных прожекторов.       В ложе номер шесть, расположенной на самом верхнем ярусе, в гордом одиночестве, восседал мужчина. Он был физическим воплощением слов «спокойствие» и «непоколебимая уверенность». От него не исходил привычный, тяжёлый шлейф силы и доминирования. Напротив, от него веяло холодом: не морозной свежестью, а вечной мерзлотой, могильным холодом. Глаза, цвета выдержанного пятидесятилетнего виски — тёмно-янтарные, почти золотистые при бликах «факелов» — были обращены не к сцене, а к залу. Он не притрагивался к хрустальному бокалу, наполненного коньяком, не курил сигару, не обменялся ни словом с соседями по ложам. Он изучал. Внимательно. Методично. Взгляд скользил по фигурам внизу, отмечая микродвижения рук, державших бокал; улавливая малейшие изменения интонации в голосе; считывая истинные намерения и слабые стороны, скрытые под напускной, скучающей позой. Глаза всегда говорили о том, о чём молчало тело.       Лоты мелькали один за другим, как карты на быстрой раздаче. Лицо мужчины в ложе номер шесть не выражало абсолютно ничего — ни интереса, ни азарта, ни удовольствия.       Он выжидал.       — Лот номер тринадцать! — голос ведущего, тучного, лоснящегося беты по имени Кристофер, зазвучал слишком уж сладко. — Вишенка на торте сегодняшнего вечера! Гвоздь программы, который не оставит равнодушным истинного ценителя!       Под барабанную дробь позади него распахнулись алые портьеры.       Их вытолкали вперёд, на самый край сцены.       Трое. Завёрнутые в одинаковые, безразмерные халаты из грубого полотна, напоминавшего самую дешёвую плащёвку. Грязные, босые и синеватые от холода ноги оставляли на полированном дереве влажные следы. Яркий свет прожекторов ослепил их, дезориентировал, заставив инстинктивно сбиться в дрожащий клубок спинами друг к другу.       Первый — высокий, болезненно худой, угловатый: острые ключицы, резкие линии скул, слишком тонкие запястья, напоминавшие птичьи кости. Казалось, на скелет натянули чужую кожу. Но огромные, светлые глаза, цвета чистейшего летнего неба выбивались из всей отвратительной картины; они казались неземными, маленьким лучиком света в этой грязи. Взгляд лихорадочно прыгал по залу, цепляясь за лица, двери, охранников, выискивая пробоину, лазейку, хоть какую-то надежду. Тонкие, бледные губы беззвучно шевелились, бормоча то ли молитву, то ли проклятия.       Второй — полная противоположность. Широкоплечий, приземистый с мощной, короткой шеей и тяжелой, квадратной челюстью, покрытой тёмной щетиной. Он стоял, слегка расставив ноги, выдвинув вперёд левое плечо — живой щит для тех, кто за его спиной. В тёмных, глубоко посаженных глазах бушевал неподдельный животный страх, который он так старательно пытался скрыть за кипящей яростью.       Третий казался почти ребёнком рядом с ними. Почти на голову ниже своих товарищей. Худенький, с неухоженными, вьющимися, каштановыми кудрями. В отличие от двух других, он не смотрел по сторонам. Взгляд был прикован к собственным ногам. Тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь, что сопровождалась громкими, периодическими всхлипами, которые он безуспешно пытался унять, кусая губы.       — Начальная цена — шестьдесят шесть тысяч! — провозгласил ведущий.       — Семьдесят! — хриплый бас с первых рядов.       — Девяносто пять. — явно уверенный в своей победе мужчина.       — Сто! — рявкнул кто-то из центра.       С каждым выкриком, будто от удара плетью, вздрагивал худощавый омега. Маленький съёживался всё сильнее, пытаясь стать как можно незаметнее. Кулаки широкоплечего, спрятанные под грубой тканью, сжимались до хруста суставов.       Торги, набрав обороты, неожиданно застряли на отметке в сто двадцать тысяч. Толстый, краснорожий альфа в первом ряду, развалившись в кресле, самодовольно затянулся и выпустил в сторону помоста кольца дыма. Уголки мясистых губ ползли вверх, складываясь в мерзкую, довольную улыбке. Казалось, победа в кармане.       Именно в этот момент, когда эта отвратительная улыбка достигла своего пика, вверх плавно, почти лениво поднялась рука. С самого верха. Из ложи номер шесть.       Интонация Кристофера мгновенно сменилась на неестественно почтительную:       — Ложа номер шесть... Сто двадцать пять?       Силуэт в тени едва заметно кивнул. Загадочный мужчина даже не удостоил ведущего взглядом. Фокус был на сцене. На трёх жалких фигурах в центре светового круга. Точный, аналитический взгляд считывал их язык тела. То, как длинные, тонкие пальцы худого омеги впились в грубый рукав маленького, передавая через прикосновение часть своего спокойствия. То, как широкоплечий, почти незаметно, сместился на полшага, чтобы лучше заслонить их обоих своим телом, приняв основную часть взглядов на себя.       — Сто тридцать! — проревел толстяк внизу, мерзкое удовольствие сменилось раздражённой хмуростью. Он явно не ожидал такой конкуренции.       Чёрная, матовая табличка с номер ложи снова поднялась.       — Сто сорок, — объявил Кристофер, в голосе играл азарт.       — Сто пятьдесят!       Толстяк начал багроветь. Толстые, украшенные массивными перстнями пальцы, вцепились в бархатные подлокотники кресла. Табличка из ложи номер шесть продолжала подниматься с пугающей регулярностью.       — Сто девяносто! — прохрипел наконец жирный, уже почти крича.       В зале воцарилась гробовая тишина. Стих даже редкий шёпот. Инкогнито на балконе медленно, с показной аккуратностью, снял кожаную перчатку. Бледная, с чёткими сухожилиями и длинными, утончёнными пальцами рука на мгновение замерла в воздухе, будто наслаждаясь долгожданной прохладой. Затем плавно поднял табличку. Холодный голос, что не терпел возражений, растягивая каждый слог, произнёс:       — Двести. Пятьдесят. Тысяч.       Молоток ведущего ударил по дубовой стойке.       — Продано! — голос Кристофера сорвался на визгливый от восторга вопль. — Лот номер тринадцать уходит загадочному покупателю из ложи номер шесть!       Прожекторы на сцене, будто по команде, вспыхнули с удвоенной силой, болезненной яркостью, заливая три жалкие фигуры безжалостной белизной. Не церемонясь, их взяли подмышки и выволокли за кулисы.       Он ждал их в подземном паркинге, прислонившись к длинному, чёрному лимузину с тонированными стёклами. Охранники, доставившие лот, молча отступили на несколько шагов назад, сливаясь с интерьером парковки.       Когда стихло эхо тяжёлых шагов, мужчина плавно, будто нахождение здесь докучало ему, оттолкнулся от автомобиля и сделал пару шагов вперёд. Он был высок, строен, одет в безупречно сидящий костюм цвета мокрого асфальта. Запах достиг их первым — холодная сталь, только что вынутая их морозильной камеры. Обволакивающее, успокаивающее морозное облако.       — Смотрите на меня.       Фраза, произнесённая ровным, тихим, беспристрастным тоном, как ни странно, успокаивала. Их взгляды, неохотно, поднялись и встретились с глазами цвета старинного золота или холодного янтаря.       — В машину.       Он открыл тяжёлую дверь лимузина и отошёл в сторону, скрестив руки на груди. Поза, что дала им ясно понять: пути назад никогда не будет.       Спотыкаясь о высокий порог, они забрались в просторный салон. Кожаная обивка сидений приятно охлаждала кожу, даже сквозь мешковатую, плотную робу. Альфа сел на переднее пассажирское сиденье, рядом с водителем. Двери захлопнулись. Мотор заревел.       В салоне царила гробовая тишина, нарушаемая лишь глупым бормотанием радио из магнитолы и шумом вечернего города.       Высокий и худой Кайл сидел, вцепившись пальцами в сиденье. Острый, аналитический ум, отчаянно работавший на адреналине, изучал профиль незнакомца в зеркале заднего вида. Пытался выискать малейшую тень эмоции, но перед ним сидела непробиваемая скала. Страх, резавший внутренности, начал притупляться. Холодный, металлический запах, заполнивший салон, действовал, как анестетик. Он проклинал реакцию своего тела.       Широкоплечий Брандан сидел, насупившись. Сжатые кулаки лежали на коленях, в любую секунду готовые нанести удар. Внутри бушевала знакомая, яростная буря — желание вырваться, разбить стекло, проломить череп холодному незнакомцу, сбежать. Но с каждым километром, с каждым вдохом, насыщенным феромонами альфы буря отступала, сменяясь тяжёлой, беспомощной апатией. Маленький Лорес вжался в угол, закрыв глаза. Дрожь, сотрясавшая его с самого утра, начала немного стихать, но не потому что страх отпустил его, а виной всему всепоглощающий, ледяной покой, что исходил от альфы. Он не хотел этого спокойствия — оно казалось чужим, опасным, но тело, измученное часами эмоциональных пыток с благодарностью цеплялось за эту передышку.       Три омеги, постепенно погружающиеся в спокойствие феромонов своего альфы. Не облегчение. Новая изощрённая форма плена, где даже собственные чувства больше им не принадлежали.       Лимузин остановился у широких каменных ступеней. Дверь открылась, и в салон ворвался чистый, свежий, пахнущий хвоей и мокрым асфальтом, воздух. Хозяин вышел первым, и не оглядываясь, направился к входной двери. Спотыкаясь на непривычно ровных и скользких плитах, они последовали за ним.       Холл был огромен, с высокими потолками и полом из полированного чёрного мрамора, в котором до омерзения жалко отражались их искажённые фигуры. Ни картин на стенах, ни цветов, ни бестолковых украшений. Лишь несколько кресел и диван у холодного, пустого камина. Воздух был напитан тем же стальным, ледяным ароматом.       Со второго этажа, по парадной лестнице, спустился мужчина в безупречном чёрном костюме-тройке.       — Господин Руфлесс. Комнаты подготовлены в соответствии с вашими указаниями.       Он кивнул, взгляд скользнул по омегам.       — Размести их. По отдельности. Западное, северное и восточное крыло. Пусть приведут себя в порядок. Полчаса на всё. Затем — в мой кабинет.       Фраза «по отдельности» прозвучала как удар под дых. Они инстинктивно потянулись друг к другу. Движение не ускользнуло от внимания господина Руфлесса, но не вызывало никакой реакции.       Управляющий, развернувшись, бросил через плечо:       — Пожалуйста, следуйте за мной.       Их развели сразу. Управляющий жестом указал Брандану следовать за другим слугой, который направился в тёмный, арочный проход справа. Сам он взял под локоть Лореса, чья дрожь усилилась от прикосновения, и мягко, но уверенно повёл налево, к широкой лестнице, ведущей наверх. Кайлу оставалось стоять и ждать, пока не появился третий помощник, чтобы сопроводить его прямо через холл, вглубь особняка. Ровно через тридцать минут, вымытые, переодетые в простые, но чистые одежды из мягкого темного хлопка, они вновь сопровождаемые помощниками, встретились в кабинете.       — Садитесь.       Вокруг стола, полукругом расположились три глубоких, кожаных кресла. Достаточно далеко от друга и от него. Он позволил им прочувствовать новую дистанцию, как физическую, так и эмоциональную.       — Вы находитесь здесь не вместе, а по отдельности. Сила — не в толпе. Сила — это единица. Единица уникальности в каждом из вас. Чтобы стать эффективным инструментом, оружием, а не жертвой, вы должны научиться стоять, думать и выживать в одиночку. Понять собственные пределы и найти в них опору. Только тогда ваше будущее взаимодействие будет не инстинктивной хваткой утопающего, а осознанным, стратегическим решением. Он лениво поднялся и подошёл к окну, повернувшись к ним спиной, глядя на заходящее солнце.       — Система, которая продала вас, как скот, должна пасть. Она иррациональна и расточительна. Она уничтожает лучшие умы, калечит сильнейшие тела, разрывает самые чуткие души. Я не приемлю этого.       Он резко развернулся. Глаза в свете лампы переливались золотом.       — Но нельзя просто что-то разрушить снаружи, когда это огромная, укоренившаяся империя. Но её можно подорвать изнутри. Для этого нужны люди, которые прошли бы через её ад, вызнали бы изнутри.       Стальной, тяжёлый взгляд скользнул от одного лица к другому.       — Ты, — он кивнул в сторону Кайла, — один из лучших аналитических умов, за которыми я только наблюдал. Система хотела сделать из тебя игрушку для скучающей элиты. Я вижу в тебе стратега. Ключ к их базам данных, к их логистике, к их алгоритмам контроля.       — Ты, — взгляд переместился на Брандана, — сила, которую система боится и потому стремится раздавить первой. Я вижу в тебе щит и молот. Того, кто сможет выдержать любой натиск их охраны и найти в ней слабину.       — А ты, — он посмотрел на Лореса, и в его глазах на миг мелькает что-то похожее на понимание, — чувствуешь боль этого мира тоньше, чем кто-либо. Система считает это слабостью, уязвимостью. Я знаю — это оружие. Оружие, которое может чувствовать намерение врага еще до того, как оно оформится в мысль.Гасить панику в союзниках и вселять неуверенность в противников.       Он вернулся в кресло.       — Я выкупил вас, потому что вместе вы — идеальный инструмент для того, чтобы вскрыть эту гниющую систему по швам. Я предлагаю вам не свободу. Свобода в мире, который они построили — иллюзия. Я предлагаю вам месть. Цель. Смысл. Шанс использовать то, что вы есть, не для служения тюремщикам, а для того, чтобы разрушить тюрьму. Чтобы через год, пять, десять лет ни один омега больше не стоял на том позорном помосте.       Он откинулся на спинку кресла.       — Меня зовут Ривен Руфлесс. Для вас — господин или сэр Ривен.