Коллекция Ривена: проект «Милосердие»

      Тишина в комнате Лореса не приносила покоя, она давила на барабанные перепонки, заставляла слышать всё: жужжание тока в проводах за стенами, стук собственного сердца. Единственный лучик заходящего солнца прорезал щель между тяжёлыми бархатными портьерами, рассекая полумрак.       Лорес сидел на краю массивной кровати с балдахином, подобрав под себя ноги.       Ривен сказал, что придёт. А Ривен никогда не врал. Каждая секунда была отсчётом до взрыва.       Щелчок дверной ручки прозвучал как выстрел. Дверь отворилась, впустив в комнату высокую, чёрную фигуру, которая на мгновение застыла в проёме, сливаясь с темнотой коридора. Ривен вошёл и закрыл дверь за собой. Ловушка захлопнулась.       Он остановился, прислонившись спиной к дубовым панелям двери, и позволил глазам привыкнуть к полумраку. Взгляд скользил по комнате, как луч сканера: по корешкам старинных книг за стеклом шкафа, по дрожащим ресницам Лореса, по складкам покрывала. Он изучал обстановку, словно охотник, оценивающий территорию. Затем снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула у туалетного столика, тщательно расправил плечики, будто готовился к важной церемонии.       — Твоя комната, — произнёс он наконец. — Уютная. Безопасная. Здесь только твои вещи. Твои запахи. Твой страх. Интересно, как они смешиваются.       Он сделал первый шаг. Туфли по густому ворсу ковра не издали ни звука. Он казался призраком, материализующимся из теней. Лорес инстинктивно вжался в матрас, сузив плечи, стараясь стать меньше. Пальцы побелели от напряжения, почти срослись с тканью пижамы.       — Первый урок будет посвящён фундаментальному различию, — продолжил Ривен, остановившись в полушаге от него. От него пахло холодом — не зимним морозом, а чистотой высокогорного воздуха, мокрого камня в пещере, охлаждённого металла. — Мы будем учиться различать виды боли. Боль внешнего мира — грязная, лишённая всякого смысла. И боль, которую даю я. Она… чиста, стерильна. Как дистиллированная вода. Как скальпель хирурга. Она несёт в себе намерение. И всегда — завершение.       Рука мелькнула в полоске света — ладонь с резким, смачным звуком отпечаталась на щёке Лореса. Голова дёрнулась в сторону, прядь каштановых волос упала на лицо. Сначала онемение, потом в щёку впились тысячи раскалённых игл, разливаясь жгучим, пульсирующим пятном по всей левой стороне лица. Слёзы брызнули мгновенно, оставляя солёные дорожки на пылающей коже.       Ривен не дал ему прийти в себя. Грубо взял за подбородок, пальцы впились в нежную кожу так, что под ногтями остались белые, а затем багровеющие отпечатки. Он повернул лицо Лореса обратно к свету, к себе, заставив встретиться взглядом. Он изучал быстро краснеющую кожу, дрожащие ресницы, искажённую гримасу на пухлых, детских губах.       — Хорошо, — выдохнул он, и тёплое дыхание коснулось влажной, пылающей кожи. — Чистая, честная реакция. Боль локализована. Эмоция — страх, замешанный на унижении. Идеально.       И тогда он наклонился. Губы, прохладные и удивительно мягкие, коснулись той же самой, распухающей на глазах щеки. Нежный, почти благоговейный поцелуй. Он длился несколько секунд, губы лежали на пылающей коже, охлаждая и одновременно прожигая её насквозь. Лорес замер, дыхание спёрло от шока, от чудовищного противоречия, от невыносимой смеси жгучей боли и этой леденящей, неземной ласки.       Ривен отстранился.       — Понимаешь разницу? — прошептал он, губы оказались в сантиметре от уха Лореса. — Я могу причинить. И я могу утешить. Во мне одном живут и боль, и бальзам. И только в моих руках они обретают смысл. Запомни это. Ты не должен бояться боли от меня. Ты должен жаждать её. Потому что за ней всегда, неизменно, последует это. Это закон. Мой закон.       Он взял Лореса за руку и поднял с кровати. Ноги юноши подкосились, но железная хватка не позволила упасть. Ривен подвёл его к туалетному столику с большим овальным зеркалом.       — Смотри, — приказал он, и голос опустился на полтона, стал бархатным, безумным, опасным. — Смотри, что я умею.       И он ударил снова. На этот раз тыльной стороной ладони, ребром, по губам. Удар был жёстким, точным. Губы мгновенно распухли, заныли тупой болью, хлынула кровь, залившая подбородок.       — Видишь? — Ривен стоял сзади, его руки лежали на плечах Лореса, не давая тому упасть или отвернуться.       В зеркале Лорес видел своё искажённое отражение: распухшую, алеющую щёку, кровавую полосу на губах, глаза, огромные и полные непонимания и ужаса. И за своим плечом — спокойное, прекрасное, как холодный мрамор, лицо Ривена. Их взгляды встретились в зеркале. Один — растерянный, затравленный. Другой — абсолютно ясный, владеющий ситуацией.       Потом Ривен обнял его. Притянул Лореса спиной к своей груди, одной рукой обхватив за талию, а другой — осторожно коснулся окровавленной губы большим пальцем. Он собрал каплю крови, поднёс её к свету, рассмотрел на кончике пальца красный, алый оттенок, а затем поднёс палец к губам Лореса.       — Попробуй. Это твоя боль. Твоя кровь. Вкуси её.       Лорес, в трансе, в кошмаре, который был наяву и который он уже не мог отличить от реальности, высунул кончик языка — маленький, розовый, дрожащий — и слизал каплю с пальца. Металлический, солёный вкус собственной крови смешался со вкусом слёз.       — Хорошая девочка, — прошептал Ривен, и губы снова приникли к коже — теперь к шее, туда где под почти прозрачной кожей пульсировала сонная артерия. Он целовал медленно, влажно, оставляя следы, которые были одновременно и лаской, и клеймом.       Холодные, уверенные пальцы расстёгивали пуговицы на пижаме Лореса одну за другой. Лорес зажмурился, чувствуя, как ткань соскальзывает с плеч, обнажая тело, которое казалось ему сейчас до жути хрупким и беззащитным. Прохладный воздух в комнате заставил кожу покрыться предательскими мурашками.       Ривен замер.       Тяжёлый, изучающий взгляд скользнул по обнажённым рёбрам, впалому животу, выпирающим ключицам. Он поднял руку и провёл ладонью от ключицы вниз, по грудной клетке. Прикосновение вышло лёгким, как будто проверяющим.       Лорес сглотнул ком, затаив дыхание. Всё в нём напряглось в ожидании удара. И удар пришёл. Но не ладонью.       Пальцы Ривена вдруг сжались, впиваясь в мягкую, нежную кожу на боку, чуть выше талии. Боль вспыхнула острой, тупой волной. Из горла вырвался сдавленный, детский визг, и он инстинктивно рванулся прочь, изгибаясь.       — Сидеть!— голос, не терпящий пререканий. Хватка стала твёрже, пригвоздив Лореса к месту. Боль усилилась. Слёзы брызнули из глаз. Но почти сразу тот же голос смягчился, стал убедительным, почти утешительным:       — Тише, мой сладенький. Это просто сигнал. Боль — язык твоего тела. Не борись с ней. Прислушайся. Вот, смотри.       Губы Ривена коснулись того же самого места. Сначала просто прикосновение. Потом — влажный, шершавый язык провёл по воспалённой коже. А затем он начал целовать синяк, который даже не успел проступить. Целовать медленно, с какой-то странной, почти нежной настойчивостью. Контраст был оглушительным. Жгучая, унизительная боль — и вдруг эта… ласка?       Дальше всё понеслось по накатанной, пугающей колее. Ривен вёл его, как марионетку. Укладывал на кровать, ставил на колени у кресла, прижимал к холодному стеклу окна. И везде — один и тот же жуткий, мерзкий дуэт из боли и утешения.       Выкручивал руку до хруста в суставе, до той пронзительной боли, от которой темнеет в глазах. Лорес кричал, задыхаясь. А через миг те же самые сильные пальцы уже разминали онемевшее запястье, а губы приникали к внутренней стороне ладони, целуя каждый пальчик.       — Вот видишь? Я могу причинить, — шёпот был горячим и тихим прямо в ухо. — Но я же могу и исцелить. Всё в моих руках.       Прикладывал холодную стальную пряжку ремня к головке члена и держал, пока холод не прожигал кожу. Лорес дрожал мелкой дрожью, скуля от непривычного, пронизывающего ощущения. Потом Ривен отбрасывал ремень, опускался на колени и согревал то же место своим дыханием, а следом шёл долгий, влажный поцелуй.       — Холод и жар, — бормотал он, губы плавно скользили по всей длине члена. — Два полюса. И я единственный, кто может провести тебя между ними. Вжимал лицо в подушку, грубо захватывая волосы на затылке. — Не шевелись. Ты сейчас — просто вещь, — звучал сверху безжалостный, ровный голос. Лорес замирал, побеждённый и униженный. И минуту спустя та же рука лежала на его голове, ласково перебирая пряди, а губы, касаясь уха, шептали что-то тёплое и чудовищное:       — Ты не представляешь, как ты прекрасен, когда покоряешься. Твои слёзы… они бесценны. Ты отдаёшь мне самое сокровенное.       Лорес потерял счёт времени. Его дар — проклятая чувствительность, обычно распылённая на весь мир, теперь была сфокусирована на одном человеке.       Когда на теле Лореса не осталось, кажется, ни одного нетронутого места — только алые отпечатки пальцев, наливающиеся синевой синяки и влажные следы от губ, — Ривен остановился. Он дышал чуть чаще обычного. Молча уложил Лореса на спину среди смятых простыней и лёг рядом, опершись на локоть, просто наблюдая. Смотрел, как тот лежит, раскинувшись, грудь тяжело вздымается, а слёзы медленно скатываются по вискам.       — Ты выложился сегодня, — сказал он наконец, голос звучал немного хрипло. — Отдал много. Ты умница, моя девочка.       Он наклонился и поцеловал Лореса в лоб. Этот поцелуй был самым простым и самым непонятным из всего, что было до этого.       — Спи. Ты в безопасности. Пока ты здесь, в этих стенах, ни один волос не упадёт с твоей головы без моего желания. А я желаю, чтобы ты был жив, цел и… мой. Совершенно мой.       Ривен поднялся, поставил на тумбочку стакан чистой воды и маленький тюбик дорогой мази для чувствительной кожи.       — Выпей. Помажь самые болезненные места, если захочешь, — бросил он, уже стоя в дверях.       Дверь закрылась. Лорес лежал неподвижно, глядя на узор на потолке. Отголоски прикосновений, ударов и шёпота всё ещё висели в воздухе. Он медленно поднял руку, дотронулся до распухшей, горячей губы, провёл пальцами по липким, уже подсыхающим следам на шее.       Взгляд упал на тюбик, стоявший рядом со стаканом. Дорогая мазь. Чтобы убрать синяки, чтобы кожа снова стала гладкой и чистой, как будто ничего и не было. Как будто сегодняшнего вечера не было.       Он потянулся к тюбику. Поверхность была неприятно прохладной. Он выдавил на кончик пальца каплю белой, полупрозрачной субстанции. Запах был нейтральным. Поднёс палец к синяку на боку — к тому месту, где пальцы Ривена впивались в кожу, а потом губы смывали боль странной, ледяной лаской.       И остановился.       Опустил руку. Осторожно поставил тюбик обратно на тумбочку. Потом прикрыл ладонью тот самый синяк на боку, почувствовав под пальцами пульсацию воспалённой кожи.       Нет. Он не будет это замазывать. Пусть синяки нальются тёмно-лиловым, пусть побаливают при каждом движении. Пусть завтра, когда он проснётся, они будут первым, что он почувствует. Они будут его напоминанием. Его якорем в этом новом, перевёрнутом мире. Доказательством, что всё было на самом деле. Что он выдержал. Что он принадлежал. Принадлежал своему единственному Богу — Ривену Руфлессу.