Несправедливости на марше

Свет по-брусиловски резко прорывался сквозь портьеры и щипал глаза, наполненные не то морским песком, не то стеклянной пылью. Желудок — раздутый и тяжёлый, как бурдюк с вином — угрюмо ворчал и огрызался всплесками изжоги вдоль пищевода. Жара липла клеем к щекам, лбу и едва способным пошевелиться пальцам, от которых исходил кошачий концерт запахов — крабового филе, устричного сока, шампанского и нестиранного носового платка.   ­­ — Сельтерской, ваше превосходительство? — мальчишеский голос у изголовья сочился язвительностью. — Умыться? Стошниться?   — Арсений! — осадил его строгий голос из недалёкого, будоражившего бестолковым жеребячьим ликованием прошлого. — Я не прошу уже вести себя прилично: хотя бы не издевайтесь над человеком, если сочувствие вам недоступно!   Александр попытался помассировать виски — пульс бил в уши копытами табуна, словно вены пытались вырваться из-под кожи. Вонь с пальцев хлестнула плёткой — рука опустилась на шелково гладкую поверхность простыни. Веки зажмурились, сопротивляясь наступавшему по всем фронтам зрелому дню. Через несколько секунд тьма наполнилась многоцветием то вспыхивающих, то растворяющихся в серо-чёрной мгле фиолетовых, зелёных и рыжих солнц — ярких, как прошлый вечер.   — Зачем же так, Леонид Борисович! Я не Настя, дурында малолетняя, в конце концов! — бурчал Арсений. — А ведёте себя… Приятно было бы, если б вас после ночи, когда вы скакали, как козёл, не спали, терпели фрак, в котором ни охнуть, ни вздохнуть, так донимали? Ещё и с подобными мерзкими шуточками? Вот то-то. А теперь, молодой человек, пока мысли от вас не ускользнули, идите в ресторан. Попросите там какой-нибудь sparkling water… ой, вы же не понимаете, простите. Попросите минеральной воды и холодной овсянки.   Александр набрался смелости открыть глаза: Арсений, изрядно пристыженный и втянувший голову в плечи, удалялся из комнаты, в то время как Леонид Борисович, уже в свежей рубашке и жилетке в гусиную лапку, устраивался на пуфе с резными ножками. Бледно-золотистая обивка под тигровую шкуру сливалась с ковром цвета выжженной саванны, на котором ярко выделялись тёмно-бордовые министерские ботинки. Жираф-гравюра в рамке на стене взирал на хищника и охотника с испуганной завистью существа, которому никогда не дано попробовать на вкус полную жизнь.   — Вам полегче? Я немного понимаю в такого рода помощи, — глаза министра иностранных дел ДВР теплились терпеливым сочувствием. — В пределах, необходимых дипломату. — Благодарю, со мной, — Александр хотел сказать «всё в порядке», но захлебнулся сухим кашлем. Тигровые пуфы — собратья осёдланного Леонидом Борисовичем — косились из-под журнального столика выжидающе, хоть и были задуманы гордыми охотниками, а не падальщиками. — Ничего-ничего! — аккуратные руки, шедшие не то хирургу, не то пианисту, сжались в замок. — Если потребуется, попрошу микстуры. Заболеть не стыдно, а вот молчать, скрываться и таить, когда нужна помощь — в этом нет ничего хорошего. Вы вчера сами это прекрасно показали! — Показал?   Картины вечера в посольстве медленно продирались сквозь джунгли головной боли и беспорядочных мыслечувств. Первой всплыла Юлия Шамилевна в питоньей зелени своего платья. Она одновременно впечатляла и предупреждала, дарила красоту и почти кричала о своей опасности. Так грозят голодным птицам ядовитые жуки. Так пестрят змеи — не родные таёжные, а экзотические, заморские, те, которым место в зоопарке или за океаном. И всё же из её рук было благодатно принимать один за другим бокалы розоватого шампанского и вкушать рядом крабовые лапки — настоящие, живые, не искорёженные консервированием.   — Жена посланника была, как бы сказали французы, enchantee. — Особенно после того соревнования с бразильской племянницей… — Бразильской племянницей? — Вы что, правда совсем ничего не помните? — слегка скривился Леонид Борисович. — Простите, — Александр почему-то почувствовал себя виноватым. — На самом деле, начинаю припоминать…   Ближе к десяти вечера, когда гимназистки исполнили весь свой репертуар, а обсуждать неудачное покушение и слухи о соблазнении Кудасовой надоело, в зале появилось тропическое чудо. «Мануэла фон Майнхардис-Пена», — приветственно подавало оно руку в тонкой нитяной перчатке и царственным кивком принимало приглашение на «эти современные» танцы. Шитое жёлтым и голубым стеклярусом платье сияло в отблесках света, изящные салатовые туфельки бодро отбивали ритм, перья на старомодно большой и непозволительно шикарной шляпке покачивались в такт музыке, заставляя любопытные глаза следить за каждым своим кивком.   — Попка-дурак! — качали головами полноватые хабаровские кумушки. — Синее с жёлтым, зелёное с розовым... Японцы нас хоть элегантности научили. — Кто-то просто ничего не понимает в стиле, — трясли короткими стрижками «засеченки»-курянки в платьях до середины икр. — Нынче в моде свобода, откровенность, лёгкость. После ужасов войны и свинцово-белильных мерзостей многовекового угнетения мы этого заслужили. — Война шла за право наряжаться, как кокотки? Не знали, — старомодные московские лорнеты хмуро косились на белгородские блузы-«разлетайки» с полупрозрачными рукавами и кровью кирпичного цвета вышивок вокруг глубоких декольте. — На себя посмотрите, старые мракобески! — декольте и боа зашипели на пелерины и шлейфы. — Из-за вас мы рядом с военной диктатурой живём. — Хамки трамвайные! — огрызнулись южанки. — У нас, в отличие от вашего меньшевистского болота, женщины в кабмине заседают. — Вы про генеральскую дочку Де Боде? — кривились засеченки. — Или про жабу Нестерович-Берг? У нас в парламенте настоящий глас народа, а не отрыжка николашкиного царствования! — Ваши кухарки, управляющие государством, ногтя Марии Антоновны не стоят! Если б их мужья не трусились от похмелья, сидели б они за тазами и люльками. — А ведь в белгородском парламенте республики половина мандатов за женщинами, — шептались чуть поодаль суомийки. — Нужно поднять вопрос о побратимстве… сестринстве, точнее. — Тазами и люльками, значит? — вклинились воронежские. — На трибунах проповедуете старорежимное «киндер-кюхе-кирхе», Смольный институт возрождать хотите, а за женственное и материнское презираете? Самим не мерзко? — Добавьте вопрос о праве решать, сколько рожать детей и с кем оставлять их при разводе, — «хельсинкская группа» в серых шерстяных платьях с кружевными воротниками уже составляла план повестки. — Царица Небесная, что баракают! Можно ли! — охали раскрасневшиеся поморские дамы в парчовых юбках до пола. — Мы так никогда на больницы в Семиречье не соберём, — качали головами представительницы Киргизской автономии. Они держались поодаль, окружив защитным кольцом «дочь полка» — юную и вечно печальную Лизочку Букейханову.   Александр косился на неё из ниши в дальнем углу зала. Острая боль чуждости и празднику, и спору лизнула под диафрагмой. Мысли кусали друг друга за хвосты: на Ратенау всем плевать, он списан со счетов. Списаны со счетов контракты, брошены в камин проекты договоров. От телеграмм в Петроград и Хапаранду можно прикурить: на большее они не годны. Как и он, Александр Богданович Казыгашев, не годен ни в дипломаты, ни в дельцы, ни в приват-доценты, ни в учителя немецкого. В революционеры приняли по недобору — только и всего!   Из посольского гвалта, какофонии платьев, пиджаков и фраков, а главное — чувства вышвырнутости на обочину жизни, что снова и снова возвращалось драным майским загульным котом, хотелось сбежать. Скрыться. Залечь на дно. Нырнуть поглубже. А в Шпрее или в алкоголь — какая разница?   Суп страстей и старых болей между тем начинал закипать: — Je m’interesse, когда настанут холода, чем будут питаться наши гордые мартовки и восьмомартовки — святой свободой? — цокали астраханки языками. — Как поживает ваш комитет по финско-шведскому обучению? У меня была мысль — пригласить воронежских поделиться опытом, — продолжали шептаться хельсинкские. — Гнилую жердёлу жевать будут! Соловья Бебелем не кормят! — хмыкали ростовские. — Знание — сила, жаль, что вам не понять, не осознать своего несчастья! — вздёрнула тонкая курянка в «ошейнике» из искусственных рубинов. — У мужа иль отца в голове ветер переменится — в богадельню миску похлёбки просить пойдёте! — Ох жонки дурны… Их бы на рыбный посол — вся фанаберия бы и выветрилась! — зевала старшая из поморок. — А что, ваш паром уж в заветёри? — Если Киото не перестанет давить по вопросу побережья, мы перезаключим контракты с американцами. Поводов волноваться нет, — мурлыкала Цыбикова, окружённая иностранцами, наблюдая поверх голов за происходящим. — Это определённо нечестно: их солдатня топтала наши поля, зато теперь в гептархии! — распалялась густо накрашенная белгородчанка. — Тоже мне, амазонки-воительницы! Кичитесь бабьим царством. Радуетесь, что мужчины ваши — бледная калечная немощь. La honte de la Roussie! — скептически подняла бровь калмычка в длинном платье с национальными узорами. — О нашей культуре можно и нужно говорить, но немцы уже закормлены «восточной экзотикой». Так мы на больницы в Семиречье никогда не соберём, — плечи у «киргизского кружка» разом поникли. — Слова токмо попусту тратить, — пытались разрядить обстановку архангельские. — Сударыни, нонцё нать за наши церкви взятися. Год нехто не озаботился! — Бесполезно! Этих успокоит только новый поход наших генералов против красной и розовой заразы! — южанки распалились и больше никого не слушали. — Mesdames, тост! За новопоходников и новопоходниц! — Вот видите?! — сверкали глазами засеченские. — Кровопийцы! Им не место в демократической конфедерации! Вышвырнуть, пока не научатся жить цивилизованно!   Александр пил без всяких тостов. За вечер он успел осушить три бокала — не «блюдца» на тонких ножках, а высоких стаканов. От шампанского на полупустой желудок мутило. Перед глазами мелькали мушки-конфетти. В какую-то минуту они потонули в волнах розового киселя, на волнах которого качались красные карпы.   — Держите, — зашуршал рядом шифон. В ладонь легла тарталетка с икрой. — Вы почти не ели, и это заметно. — Катерина! Вот вы где! — семенила, обмахиваясь новым веером, Цыбикова. — Нужно что-то делать, пока эти дипломатические кумушки не развалили нам Боррею! — Что случилось? — подошёл к ним Леонид Борисович. — Небо упало на Землю, четыре всадника вышли из пламени, фунт рухнул до одной керенки? — СЮР и засеченские сцепились. Опять, — вздохнула Катя. — Покричат и уймутся, — взял Леонид Борисович тарталетку, которая чуть не соскользнула из ладони Александра на пол. — Традиция, что поделать. А вот едой бросаться нехорошо.  — Мне бы вашу уверенность, товарищ министр, — поправила Цыбикова жемчужную сетку на волосах. — Они скоро вцепятся друг другу в глотки! Это ведь будет и наш позор тоже. — Положим, вы правы, Харита Климовна, — улыбнулся Леонид Борисович. — Тогда, если драка неизбежна, её надо начинать. А, как известно, нет грациозней драки, чем танец. Устроим между ними соревнования. Пусть судят наши немецкие гости — самая непредвзятая юстиция и юрисдикция. — А с кем им танцевать? — растерялась Катя. — У засеченской делегации кавалеров и вовсе нет, забыли? — Мартов опять свалился в постель? — улыбка сползла с лица Леонида Борисовича. — Я бы и сам оказал услугу товарищам по прогрессу, вот только эти ботинки — сущее наказание!   Александра подняла странная сила — не земная и не небесная, не благая и не пропитанная злобой. Его несло в центр зала безразличие, извергнутое из уст божественных — не горячее, не холодное, но тёплое, липкое и скользкое, как мокрота, завязшая в горле с утра. Руки Мануэлы ласково холодили. Пальцы пахли ладаном, старой церковной книгой с титлами над священными словами и очищающей лёгкостью, окрылявшей на воскресенье, чтобы в понедельник утром быть растоптанной гвалтом одноклассников и стуком указки по доске.   — Овсянку и воды принесут сюда. Яблоко пока бушь? — Арсений грабительски вломился в воспоминание. Рот его был чем-то набит — кажется, печеньем или крекерами с мелкими икринками. Зелёный плод на ладони жирно блестел, несмотря на лёгкую примятость.   — В фойе взяли? — усмехнулся Леонид Борисович. — Так оно искусственное! Подарок отелю от нашей республики и одной американской компании. Хотят выйти на рынок, несмотря на дешёвые и недешёвые драмы последних лет. Теперь в каждом холле «Эдена» такие псевдолакомства, прямо как в Хабаровске. Скоро и Красноярск украсят, и Минусинск… если всё пойдёт по плану, не так ли?   — Нешто? — выкатил Арсений глаза на Леонида Борисовича. — А на ощупь как настоящее. Саш, потрогай!   Александр коснулся поверхности. Небольшие бугорки вернули в летние каникулы за любимыми латинскими переводами, на уроки Закона Божия, под сень сада, где шли дискуссии — не споры, а размеренные, как у перипатетиков, беседы — с отцом Митрофанием о том, почему уныние — вроде бы состояние врождённо-физиологическое, регулируемое не силой воли, а гуморами и наследственностью — считается грехом, причём смертным. Пальцы запахли яблоневыми листьями — точно в день экзамена, когда в не по-июньски прохладном зале родилось, с радостью выпорхнув из-под сердца, восхитившее инспектора сочинение о монархе как источнике духа неписаных законов в пушкинских «Годунове» и «Капитанской дочке».   Дребезг телефона из соседней комнаты облил помоями обыденности. Леонид Борисович, извиняясь, ускользнул на цыпочках. Арсений продолжал тем временем хрустеть печеньем и галетами, распиханными по карманам.   — Я танцевал с ней? — мир, казалось, ускользал от взгляда Александра: туманился, прятался, спасался бегством. Голос Леонида Борисовича будто тонул в вате. «Вильгельмштрассе», «рейхсканцлер», «подать автомобиль» отскакивало от стен и тут же терялось в звоне, накрывавшем барабанные перепонки. — Не-а, — Арсений тряс влажными от пота волосами, как лошадь гривой. — Это не танцевать называется. Ты коленца выкидывал! Все ноги той бразильке отдавил. Когда кружить её начал, чуть столик с сайками и всем таким не снёс. Мы с Настей под шумок и эт-самое… СЮРовцы победили, естественно — полпред, может, и валун неуклюжий, а вот Юлия Шамилевна его такая краса! Не пляшет — плывёт! Ящеркой в озере! Я таких ловил, когда… — Её звать Юлия Романовна. Или, если хотите подчеркнуть наследие, Рамилевна, — мягко ступая по ковру, вернулся Леонид Борисович в гостевую спальню. — С противниками нужно вести себя достойно. — Даже если они военная диктатура? — фыркнул Арсений. — Особенно в этом случае, — кивнул Леонид Борисович по-менторски. — Противника нельзя недооценивать, а презрение слишком часто ведёт к высокомерию и шапкозакидательству. Это показало недавнее прошлое. — Полагаете, это сгубило армию России и её дух в войну? — попробовал Арсений затеять свой политико-философский разговор, но был оборван строгим: — У государств нет духа или духов. Это не воздушные шарики и не шаманы-мироходцы. Впрочем, о войне потом. Нас вызывают в рейхсканцелярию. По поводу ваших, доктор Казыгашев, контрактов. Я поеду с вами. Верно понимаю: три гидроэлектростанции, восемь с половиной процентов, концессии — леса, водные и железнодорожные пути — на четверть сотни километров? — И четверть века, — выдохнул Александр. Лёгкие как будто выжали досуха. — А при чём здесь рейхсканцелярия? Мы же планировали договориться с AEG и Германо-Восточным банком. Потом Вестингауз… — Я знаю, а вы доктору канцлеру Вирту это изложите, — Леонид Борисович почти ласково помог Александру встать. — У него был такой встревоженный тон… Впрочем, чего это я — у лидера такой страны немало поводов для тревог. Потому я в президенты ДВР и не полез! — Думал, вы это из-за шемахинского кружка, — Арсений наконец-то перестал жевать и плюхнулся на тигровый пуф. Тот жалобно заскрипел. — С шемахинским кружком игрался Мориц, — цыкнул зубом Леонид Борисович, когда Александр готовился закрыть дверь уборной. — Святая наивность: думал, из него вырастет если не партия, то солидное движение за мир и равенство. А оказалось…   Червячок вины прогрыз свой кокон и теперь охотился за тем, что могло бы утолить голод. Да, мы имеем право на ошибку, думал Александр, брызгая холодной водой из умывальника в лицо. Но не на плотоядные ошибки. И равен ли я этим чёртовым "мы"? "Мы", которое одновременно превозносило и отталкивало? А впрочем, какая разница, как именно оно отделяло от себя? Он не "глядел в Наполеоны" — в нём такового просто видели. А что в итоге получилось?   От завтрака Александр отказался. Леонид Борисович недовольно поднял брови.   — Вам не станет дурно? — Будет хуже, если меня стошнит овсянкой в рейхсканцелярии. Воды достаточно... в моём положении. — Как знаете. А вы, молодой человек, хотите поехать с нами? — ГЭС — это скучно, — категорично отрезал Арсений. — Я бы остался здесь, если позволите. — Прекрасно, — Александру показалось, что Леонид Борисович почувствовал от этих слов облегчение. — У меня в спальне полная «Социалистическая история французской революции» с автографом Жореса. Не знаю, как это везти... может, Ойрат-Хонгорай примет в дар от братской республики. — Ойрат-Хонгорай изучит материалы и рассмотрит ваше предложение, — лукаво прищурился Арсений. — Сандро, ни пуха!   Леонид Борисович, придерживая Александра за локоть, помог выйти в коридор и спуститься по лестнице. Отель давил привычной линией модернового, подчёркнуто изысканно-возвышенного интерьера. В грохоте тележек-подносов пряталось уханье солдатских сапог, в хихиканьи горничных — надрывный женский визг.   — Удивительная всё-таки история! — Леонид Борисович, мерно вышагивавший по красному ковру, в тускловатом освещении почему-то собирался из кристалликов разбитого взгляда в мясистого солдафона Пабста. — Говорят, Носке, узнав, что товарищ Люксембург пережила издевательства фрайкоровских молодчиков, вспомнил все ругательства немецкого языка. Все! Потом, впрочем, у неё начались другие мытарства…   Александра тряхнуло. Туркестанское бюро внимательно следило за судьбой той, что осудила большевиков за декларацию «О централизме и борьбе с отсталостью». Осудила с больничной койки где-то под Копенгагеном. Или уже в той лечебнице, которую оплатил Стаунинг? Когда вообще большевики выкрикнули это своё «задача отсталых классов и народов — в трудовом перевоспитании и искуплении своей отсталости»? Девятнадцатый год вместе с двадцатым и двадцать первым смазались краской грязных суетных будней. Может быть, в моменте они ощущались приключением и прорывом, вот только сейчас от этого не осталось ничего, кроме чёрных воронок ран, наполненных до краёв жгучим чувством собственной никчёмности.   У выхода из отеля ждал бордовый Фиат с закрытым верхом. Александр опустился на сиденье, как будто его нашпиговали вязальными спицами.   — Это вы из-за шемахинского кружка? — заметил Леонид Борисович тихо, когда автомобиль тронулся. — Из-за того, что мой неосторожный жест его развалил, — внутри что-то щербато-острое, выпрямившись, оставило на душе кровавую бахрому. — Вы знаете, в шестнадцатом… — Вы о чём? В шестнадцатом много чего случилось. Тем более в Ромейе. Леонид Борисович снял аккуратный до непритязательности котелок. Шляпа не смела состязаться в элегантности с воротником пальто под чернобурку. Вместо этого она легла на сиденье чёрной кошкой — казалось, минута под министерской ладонью, и котелок примется довольно урчать в такт мотору Фиата.  — Захват персидских месторождений? Бакинские погромы? Смерть Христофора III? Начало переговоров с Германией? Тайных, но про которые в Берлине каждая собака знала. — Я имею в виду... — Александру стало немного стыдно от масштабов собственной хронологии года, изменившего всё.    То, что остальные меряли газетными заголовками, он отсчитывал экзаменами, карточками на керосин, дракой с Деплоранским, руганью с Оболенским… А может, он преувеличивал? Или преувеличивали остальные, провозглашавшие превосходство общественной жизни над частной во всём? — Когда Соня нас покинула.  — Погибла? — Хуже. Была отправлена в свой Ставрополь-Крестоградск. Сразу после погромов. Тогда ещё керосин сильно подорожал.  — Значит, июнь-июль, — Леонид Борисович, выдохнув, достал портсигар из внутреннего кармана пиджака. — Жаркое было времечко.   Фиат слегка занесло на повороте. Шляпа подпрыгнула на сидении.    — А на нас с Рустемом остались маленькие однопартийцы. вернее, однодвиженцы. Или сокружковцы? — язык ломался от нелепицы слов. — И вели они себя… — Как Арсений? — Нет, что вы, Арсений хороший! — вспыхнул Александр. — Они… они тоже были добрыми, порывистыми, они мечтали о действии, предлагали… — Предлагали то, что или выставило бы шемахинцев на посмешище, или отправило кружок всем скопом за решётку, — зевнул Леонид Борисович. Александр не знал, на что злиться сильнее — на вальяжный тон или на свою неспособность ответить по существу — ведь «товарищ министр» был прав. — Знаком не понаслышке. В боевой технической приходилось лицезреть молодую поросль, кхм, красного консулятника. Сигарету? — Благодарю, не курю. Консулятника? — «Организация Консул». Те, из-за которых вчера Груневальд без света остался, — Леонид Борисович закатил глаза. — Как же всё похоже… Ладно, добрые и порывистые ромейцы. — Но безответственные! Это раздражало! — распалялся Александр, чтобы притупить внутреннее роение. — Окажсь я рядом, сказал бы: «Take your time, comrade». Они ведь были детьми. — Гимназисты старших классов и студенты? К их годам полагается быть сознательными! — Кем полагается? Возраст ни к чему не обязывает. Обязывают знание и опыт. И потом, — Леонид Борисович выпустил колечки сигаретного дыма. — Даже опытные идут порой на странные шаги. Мальчик Уолли, пятьдесят четыре годика, подписал договор с помесью Священной Римской империи и Золотой орды. Смешно? А нам с этим жить. Александр задыхался. Воспоминания давили на грудь. Автомобиль подпрыгивал на брусчатке. Сердце колотилось, как яйцо о стенки кипящего чайника. — В общем, в августе я не выдержал. Написал обо всём, что накопилось. Что Ромейя от мала до велика виновна. Виновна в несправедливостях и смертях, на марше шагавшим по её землям. Рустем меня тогда на родном языке обругал и к ирликам послал. — Ругаться не стоило, но статья правда хромала на все четыре лапы — этическую, логическую, риторическую и синтаксическую. Вы как юрист и марксист должны уметь мыслить институтами, а не метафизикой. — Я бернштейнианец, — буркнул Александр. — Прошу прощения, — успокаивающе погладил его по плечу Леонид Борисович. — Но не переживайте. Ведь, если мыслить теми самыми институтами, вы и ваша статья совершенно ни при чём.    Груз с груди растаял. По рёбрам с размаху ударило жгучим бессилием. — Как это ни при чём? — А вот так. Вас за эту писанину когда из Ромейи вышвырнули? — В сентябре шестнадцатого, — Александр по-черепашьи втянул голову в плечи. — Нужно было дождаться завершения разбирательств по Деплоранскому. Я был свидетелем. А потом… нет, осенью кружок ещё заседал, мне писали в Минусинск… Всё заглохло в январе семнадцатого. — Ну вот — не рухнул он от той статейки! — Но всё потом было… отблесками. Тенями былого. — Во-первых, из Минусинска Баку правда видится отблесками. А во-вторых, Ромейя и есть тень былого с момента своего появления. Как и всё в ней, — докурил Леонид Борисович сигарету. — Почему тогда ваш кружок должен был стать исключением? Ни денег, ни оружия, ни, судя по изложенному, организованности и товарищества. Почему вы вообще должны были пережить зиму семнадцатого?  — Потому что у нас были… ну, смелость, воля, высокие мечты, — пальцы Александра вцепились в кресло, чтобы не дрожать в воздухе. — У Христофора III не было ни воли, ни смелости, ни каких-то мечтаний о высоком, — карманная пепельница захлопнулась в ладони Леонида Борисовича с лёгким щелчком. — Но он оставался на троне, пока в ноябре не поймал удар на очередной любовнице. За счёт связей. Структур. Бюрократов и полицейских, что каждый день занимались одним и тем же. Появись это в Шемахинке —дотянули бы до февраля, лучшего мира и святой свободы. Или не дотянули бы. Приехали?   Швейцар рейхсканцелярии угодливо открыл дверь автомобиля. Леонид Борисович вышел прямо под обстрел фотоаппаратных вспышек. С улицы доносился гомон, в котором тревожные вопросы сливались с хамоватыми выкриками:   — Может ли господин доктор Казыгашев прокомментировать состояние господина доктора министра Вальтера Ратенау? — Наши источники в министерстве иностранных дел утверждают, что в субботу вечером должны были пройти переговоры по сделке. Состоялась ли беседа? К чему пришли стороны? — Правда ли, что Минусинск откажется от крупного электротехнического контракта с AEG? — Может ли Дальневосточная республика надавить на Ойрат-Хонгорай? Договорённости с великими державами должны соблюдаться! — Почему Германский рейх вообще спутался с этой дырой?! Господин министр, мы хотим взаимодействовать напрямую с вами! На худой конец с Красноярском! — А говорили, что террористы промазали! Да здравствует нация! Да здравствует заслуженная победа! Отпустите, шакалы!   Визг клаксона заставил толпу с записными книжками в руках и кокардами на шляпах отпрянуть. С Фиатом поравнялся другой автомобиль — роскошный серебристый Руссо-Балт новой W-модификации. Капот его украшали маленькие бело-лазорево-алые флажки с золотым двуглавым орлом по центру.   Ноги Александра стали ватными, когда он, почувствовав затишье журналистской бури, осторожно выбрался из Фиата. Нос защекотали духи — тяжёлые масла, плавно отдававшие пальму первенства сначала пряной корице, а после — тонкой ванили.   — Его превосходительство полномочный представитель Соединённых южных республик Андрей Петрович Лучников с супругой! — прокричал водитель Руссо-Балта и для пущего добавил могучим басом, — Ура Рос… Боррее единой и неделимой! Ура генералу Деникину! Ура СЮР! — Подберите челюсть, это невежливо, — шепнул Леонид Борисович Александру, когда репортёрская стая переключилась на более сенсационное и яркое событие, чем хонгорайский посол у рейхсканцелярии.   Из серебристого автомобиля тем временем выходила Юлия Шамилевна. Чёрный тюрбан из матового кашемира скрепляла обсидиановая брошь в оправе из сверкающего чистотой серебра. Белый хлопок платья покрывала густая паутина чёрной вышивки. Под вспышками фотокамер и блеском полуденного света она казалась то тёмно-синей, как море, то фиолетово-винной, как вино с генуэзских банкетов. Веер из вороньих перьев качался на тонкой верёвочке из бусин.   Приблизившись к Александру, Юлия Шамилевна присела в подобии книксена. Рука в перчатке из кружева протянулась для поцелуя.   — Соединённые Южные Республики приветствуют дорогого друга и преданного союзника. Мы прибыли выказать почтение и поддержать вас, — умиротворяюще мурлыкал её голос, — если вдруг возникнут проблемы…   К горлу подкатил пароксизм тошноты. Целовать руку жене полпреда? Которая, зная и уважая этикет, обошла приветствием Леонида Борисовича — старшего и по дипломатической иерархии, и по боррейскому негласному закону? Представительнице страны, сначала приславшей в восточносибирские степи и леса врачей с инженерами, а через два года — только-только после восстания! — отозвавшей их обратно? «Державы», где воевавшие за союзников-автономистов одним декретом лишились права голоса? «Верного товарища» английской короны — архитектора архаичных до стынущей в жилах крови, с зинданами и побиванием камнями, эмиратов в подбрюшье Кыргызской республики?   — Добрый день, Александр Богданович, — оскалился полпред Лучников. — Славно вчера потанцевали! Любезные, — подмигнул он какому-то журналисту, — не хотите, пока не начались переговоры, историйку? Анекдотец?   Позор этикетный журналистам был неведом, а вот позор кабацки-разгульный, способный похоронить репутацию Минусинска… Тошнота отступила от страха, сковавшего пальцы. Стиснув зубы, Александр склонился перед Юлией Шамилевной и быстро прикоснулся губами к перчатке. Кружево по-матерински потрепало твид пиджака.   — Вы славный малый. Уверена, СЮР и Хонгорай навсегда останутся добрыми друзьями.