Непорочное воображение мисс Бриджертон

Наступает дебют Элоизы. Всё происходит так, как она и ожидала: скучно, предсказуемо и с таким количеством банальностей, что, кажется, воздух в зале превращается в пудинг из комплиментов. Поклонники появляются, как грибы после дождя — неожиданно, в изобилии, как будто сама природа решила преподнести подарок. Но исчезают ещё быстрее — стоит ей заговорить. «Вы так умны, мисс Бриджертон!» — восклицают они. Но в следующее мгновение — их нет. Потому что умная женщина — это красиво, пока она молчит. Как только она начинает говорить, красота превращается в угрозу. Но теперь она не в Лондоне. Она дома. В Обри-Холле, где стены помнят каждый вздох, каждый скандал, каждую тайну, что родилась в полумраке коридоров. Где стены помнят детские шепотки, что звучали в темноте, и каждую попытку Колина спрятать в саду бутылку рома, когда ему было тринадцать и он думал, что никто не замечает. Где лестница скрипит, как старая сплетница, что всё знает и ничего не забывает. И где сегодня проходит бриджертоновский «Бал сердец и цветов» — официальное название, выведенное белыми буквами на приглашениях и вышитое золотом на знамени над парадной дверью. Элоиза называет его иначе: «Бал безумной скуки и увядших надежд» — и это название гораздо ближе к истине, чем любые украшения из роз и бумажных сердец. Люстры сверкают. Музыка течёт, как сироп. На стенах — портреты предков, которые, кажется, сегодня особенно осуждают глупость. Один дедушка даже, по слухам, покачал головой, когда леди Хэтэуэй сказала: «Любовь — это когда он смотрит тебе в глаза и не моргает». Мать хватает Элоизу за локоть — не грубо, но с решимостью женщины, которая видит последнюю надежду на замужество дочери. В её глазах тот особый блеск — смесь отчаяния и стратегии, как у генерала перед решающим сражением. — Элоиза, — говорит она, поправляя брошь на платье дочери, будто это ритуал перед битвой, священное действие, которое должно изменить ход войны, — я специально пригласила для тебя лорда Моррисона. Она смотрит на него с одобрением, как на хорошо поставленную фигуру в шахматах — белый конь, который, по её мнению, должен привести к мату все сопротивление дочери. Элоиза немного заинтригована. Не им. А тем, что мать специально пригласила его для неё. Это как приговор, подписанный её рукой. Как будто она уже сдалась, уже признала поражение и пытается спасти то, что ещё можно спасти. И соглашается на танец. Почему бы и нет? Возможно, он упадёт в обморок от её ума. Это будет забавно. И, возможно, это заставит мать наконец понять, что ум — это не дефект, а достоинство. Танец начинается. Он держит её слишком близко — настолько, что она чувствует запах его одеколона, смешанного с потом и самодовольством. Говорит слишком громко, как будто весь зал должен услышать, как он умен. И, через три минуты, оскорбляет разум всего её пола. — Женщины, — говорит он, как будто открывает величайшую тайну, как будто произносит слова, от которых должен затаить дыхание весь цивилизованный мир, — не созданы для мыслей. — Мысли — это как бренди: слишком много — и голова болит. А у женщин, — он хихикает, довольный своей остроумностью, — голова и так слабая. Элоиза чувствует, как внутри всё сжимается — не от обиды, а от привычного раздражения. Она уже слышала это тысячу раз. Но каждый раз боль остра, как первый глоток морской воды — солёный, жгучий, неумолимый. Она только и успевает остроумно отвечать, словно вытаскивает шпагу из ножен, один удар за другим: — В таком случае, милорд, вам следует быть осторожнее с бренди. Ибо, судя по качеству мыслей у вас в голове, вы уже перебрали с ним сверх всякой меры. Он смеётся. Не понимая. Как всегда. Как все мужчины, которые думают, что их слова — это истина, а не просто эхо собственного невежества. Его смех звучит как приговор — приговор её словам, её мыслям, её существованию. Потом, вдруг, понижает голос, и в его тоне появляется что-то новое — не уверенность, а жадность: — А что, если мы покинем танцпол? Я знаю, где хранят бренди. Могу плеснуть в пунш. Для веселья. Он улыбается. Не дружелюбно. С подтекстом, который, как ни странно, Элоиза не сразу понимает. Потому что в её мире такие улыбки обычно адресованы служанкам, а не леди. Она прищуривается. Смотрит на него. На его ухмылку, которая теперь выглядит не просто глупой, а опасной. На руку, которая чуть сильнее сжимает её талию — не как партнер в танце, а как владелец, который напоминает вещи, где её место. И кое-что понимает. Что-то, что она узнала у озера. Что-то, что Бенедикт называл «священным даром». Что-то, что, по мнению света, нельзя обсуждать, но можно использовать. Она резко останавливается в танце. Не громко. Не драматично. Просто становится неподвижной, как статуя «Женщина, потерявшая терпение». Прямо посреди вальса. Лорд Моррисон замирает, как будто его выдернули из сна, где он был героем. Его улыбка гаснет. Он оглядывается вокруг, будто его беспокоит мнение света, а не то, что он только что предложил. Элоиза думает: «Может, этого унижения достаточно?» Но нет. Она не для того выросла среди братьев, чтобы молчать. Она приближается к нему — на один шаг, на расстояние, где воздух становится плотным, как бархат, и слова теряют невинность. — Я не заинтересована в веселье с вашей ветхой «семейной реликвией», — она шипит в лицо, тихо, как змея, которая устала быть милой, и указывает пальцем вниз — на то, что у него между ног, с такой точностью, будто определяет дефект в механизме. — Проветрите её затхлость в другом месте. Он бледнеет. Краснеет. Понимает намёк. Понимает, что его «реликвия» — не священна, а просто… ветхая. И бежит. Не просто уходит. Бежит, как будто за ним гонится призрак его собственной глупости. Элоиза разворачивается, как королева, покидающая позорный суд. Не к матери. Не к Пенелопе, которая её поощряла на этот танец, с глазами, полными надежды. Нет. Она идёт к пуншу. Берёт бокал. Делает глоток. Сладкий. Липкий. Как ложь, которую все пьют с улыбкой. И тут она замечает: её трясёт. Не от гнева. Не от страха. От чего-то другого — от понимания, что она только что прошла испытание, которое не должна была пройти. Что-то в груди сжимается, как будто она не одержала победу, а вырвалась живой из ловушки, где каждый шаг мог стать последним. Остывая от волнения, она замечает, как тяжело дышит, как быстро бьётся сердце. И в этот момент — как будто по зову судьбы — она искоса видит приближающегося Бенедикта. Он идёт не спеша. С бокалом в руке. Но его обычная ироничная маска трескается по швам. В глазах — не смех. А острая настороженность, как у человека, который только что увидел, как волк вошёл в гостиную. — Ну что, сестрица, — говорит он тихо, наклоняясь так, чтобы только она слышала, — судя по тому, как лорд Моррисон только что побежал прочь… ты всё-таки воспользовалась моим термином. Он делает глоток. Но не отводит взгляда. Изучает её: дрожащие пальцы, слишком резкое движение губ, взгляд, который пытается быть острым, но уже устал. — Хотя, — его голос становится ещё тише, почти тёплым, — ветхая «семейная реликвия» — это даже лучше, чем я мог придумать. Он ставит бокал. И внезапно накрывает её руку своей — крепко, без возможности вырваться, как будто держит не руку, а сердце. — Теперь слушай меня, — в его тоне впервые за вечер нет ни шуток, ни преувеличений, — если этот идиот осмелится даже посмотреть в твою сторону до конца бала, ты кивнёшь мне. И я лично объясню ему, почему моя «реликвия» — а точнее, мои кулаки — заслуживают больше уважения, чем его. Он отпускает её руку. Откидывается назад. И в его глазах снова вспыхивает знакомый огонёк. Не насмешки. Братской гордости. — А пока… — он поднимает бокал в мнимом тосте, — предлагаю выпить за твою непоколебимую способность доводить мужчин до панического бегства. Она смеётся. Не громко. Не гордо. С дрожью в голосе, как у тех, кто впервые понял: «Я могу быть сильной. Но я всё ещё боюсь. И это — нормально». — Ну, разумеется, твоя «реликвия» заслуживает больше уважения, — говорит Элоиза, и её губы улыбаются, но дрожат, как будто смех — это маска, которую она не может снять до конца. — И кулаки, и прочие твои части тела… Она делает паузу. — …и ты сам, — рассеянно бормочет она, как будто говорит не ему, а себе, как будто проверяет, как звучит правда, когда её произносят вслух. — Просто… — Слова застревают, как булавка в кружеве. Воздух тяжёлый. Сладкий пунш на языке — как горечь, которую приходится сдерживать. Затем вздыхает — устало, по-взрослому, как будто впервые понимает, что мир не просто глуп, а опасен. — Мать специально пригласила его для меня… Она смотрит на Бенедикта. — Почему? Она не знала? Или знала… Я не понимаю. Бенедикт замирает на секунду. Не дышит. Его пальцы слегка сжимают бокал — так, что костяшки белеют, как будто он держит не стекло, а горло лорда Моррисона. — Элоиза, — говорит он тише, оттесняя её чуть в сторону, подальше от любопытных ушей, от шуршащих платьев, от смеха, который звучит слишком громко, чтобы быть искренним, — мать могла и не знать. Он делает паузу. — Она видит титул. Состояние. Приличные манеры за ужином… А не то, что скрывается за ними. Не видит подтекста в словах, жадности в глазах, мысли, что женщина — это не человек, а место, куда можно «плеснуть бренди». Его голос становится твёрже. С лёгкой хрипотцой. Как у человека, который держит ярость на поводке, но поводок уже рвётся. — Но если бы она догадывалась… Он резко обрывает себя. — …то я бы лично объяснил ей, что её дочь заслуживает большего, чем ветхие реликвии и затхлые намёки. Он делает глоток. Но не отводит взгляда. Смотрит на неё так пристально, что ей, возможно, впервые за вечер неловко. Не от его слов. От того, что он видит её. Не как дебютантку. Не как сестру. А как человека, которого хотели купить, как лошадь на ярмарке. — А теперь снова слушай внимательно, — он наклоняется ближе, и в его глазах — не привычная насмешка, а обещание, острое, как шпага: — если кто-то ещё из этих ухажеров посмеет даже заикнуться о чём-то подобном — ты сразу же говоришь мне. Не матери. Не Пенелопе. Не Дафне. — Он смотрит прямо в глаза. — Мне. Он откидывается назад. И в его улыбке — что-то твёрдое. Как сталь под бархатом. Как правда под шуткой. Элоиза кивает. Тихо. Серьёзно. Как будто соглашается на дуэль, где правила никто не озвучил, но все знают, что проигравший потеряет всё. — Да, я скажу тебе, потому что… Она пожимает плечами — не с безразличием, а с отчаянием, как будто пытается сбросить с себя что-то невидимое, но тяжёлое. — Просто я не хочу снова чувствовать себя так… Она снова пожимает плечами. Потому что сама не знает, как чувствует себя. Уязвимой? Слабой? Или просто… не той, кем она привыкла быть? Не той, кем её видят все остальные? — …так. Слово падает в тишину, как камень в колодец. Глубоко. Без эха. Потому что некоторые чувства не имеют названия. Они просто болят. Бенедикт смотрит на неё — по-настоящему смотрит. Не как на младшую сестру, не как на весёлую озорницу, не как на бедствие в шалфеевом платье. А как на человека, которого кто-то попытался сломать, и который всё ещё держится. И вдруг его обычная маска — старшего брата, вечно раздражённого, но снисходительного, — даёт трещину. Раскалывается, как портрет в раме после удара. — Потому что я твой брат, — говорит просто. Без привычной иронии. Без угрозы монастырём. Без маски. — И если кто-то заставит тебя чувствовать себя… Он ищет слово. Но не находит подходящего. «Униженной»? «Одинокой»? «Меньше, чем ты есть»? Нет. Он просто сжимает кулак, и она видит, как напрягается мышца на его лице, как будто он сдерживает что-то большее, чем просто гнев. — …«так» — я сделаю так, чтобы он никогда больше не смог держать в руках даже бокал пунша, не то что… Он резко обрывается. Потому что она вдруг фыркает. Слабо. Тихо. Но этого хватает, чтобы напряжение разрядилось, как гроза после долгого зноя — внезапно, с облегчением, с почти физической болью в груди. — …ну, ты поняла, — он бормочет, отводя взгляд и поправляя жабо, будто внезапно осознав, что слишком искренен, что показал слишком много. Что он не просто брат — он боится за неё. Боится так, как не должен бояться джентльмен за леди. Боится как человек, который понимает, что некоторые раны не заживают — они остаются, как шрамы на сердце. Затем, будто не в силах оставить всё без привычной шутки, добавляет: — И да, если ты всё-таки решишь выйти замуж — хотя бы убедись, что у него нет «реликвии» как у Моррисона. — Он делает паузу. — Иначе мне придётся объяснить ему мои взгляды на семейные ценности. Он поднимает бокал. Не в тосте. В клятве. Но в его глазах — не насмешка. А что-то тёплое. Что нельзя назвать. Что не нужно называть. Элоиза насмешливо смотрит на него. Не с вызовом. Не с язвительностью. С глубоким, почти философским презрением к институту брака, как будто он — просто ещё одна глупая мода, как кринолины или обмороки от запаха роз. — Если это чудесное событие произойдет, — говорит она, — я обязательно у алтаря, вместо клятв, попрошу своего ещё-не-мужа показать свою «реликвию», чтобы я и мой брат смогли оценить, подходит ли она к нашим «семейным ценностям»… — Она делает паузу, позволяя словам упасть в воздух, как камни в колодец. — …и столовому серебру. Она произносит это с таким серьёзным выражением лица, будто обсуждает семейный герб, будто это самый естественный порядок вещей в мире. Как будто жених, показывающий своё достоинство перед свадьбой, — это столь же обычная процедура, как проверка приданого или осмотр зубов. Бенедикт закатывает глаза так сильно, что, кажется, вот-вот увидит собственную затылочную кость и, возможно, надпись, выгравированную там: «Здесь лежит душа мужчины, разрушенная сестрой». — Элоиза, — его голос звучит так, будто он уже мысленно пишет прошение о переводе в монастырь где-нибудь на Северном полюсе, — если ты хоть раз заикнёшься о чьей-то «реликвии» в радиусе мили от алтаря, я лично встану между вами и объявлю, что у жениха очевидные недостатки… — Он делает паузу. — …в размере разума. Затем его лицо озаряется слишком радостным вдохновением, словно он только что придумал идеальное оружие массового устрашения. — Но если ты всё-таки когда-нибудь выберешь мужа… — Он наклоняется ближе, голос падает до шёпота, — я найду способ проверить его «реликвию» без твоего участия. — Он улыбается. — Джентльмены ведь должны… обсуждать такие вещи между собой. Его глаза сверкают слишком мрачным весельем, словно он уже представляет, как «обсуждает» это с несчастным женихом в библиотеке, при свечах, с бокалом бренди и с вопросом: «Скажите, сэр, ваша «реликвия» — это семейная ценность или личное бедствие?» Элоиза кривится. Не от отвращения. От мысли, что её брат будет смотреть на то, что не предназначено для его глаз. — Бенедикт, я не хочу, чтобы ты видел «реликвию» моего гипотетического жениха. Она фыркает. — Как мне потом на неё смотреть и не смеяться? — Она делает паузу, и в её глазах вспыхивает огонёк — не просто веселья, а дерзкой, почти ядовитой искры, что рождается, когда боль превращается в шутку. — Хотя я и так буду смеяться. А если не смогу — скажу что-нибудь вроде: «Я вижу хобот… но где, ради всего святого, весь слон?» Слова звучат как вызов. Как приговор. Как последняя строчка в комедии, после которой публика должна ахнуть — а потом, несмотря на всё, хлопать. Потому что смех — это единственное оружие, которое нельзя отнять. И она смеётся — тихо, злорадно, почти по-дьявольски. Не от веселья. От власти. От того, что она видит: жениха, заливающегося краской, священника, роняющего библию, прихожан, падающих в обморок от благочестивого ужаса. Это её картина. Её сцена. Её месть миру, который пытается её укротить. Она видит, как Бенедикт закрывает глаза — не от усталости, не от раздражения, а как человек, который только что услышал нечто, способное навсегда выжечься в памяти. Как гравюра на дереве — глубокая, нестираемая, с краями, обожжёнными огнём. Он делает глубокий вдох. Не для спокойствия. Для молитвы — о терпении, о милосердии, о немедленной смерти, лишь бы не слышать этого. Лишь бы не представлять: алтарь, священник, орган… и слон. С хоботом. В церкви. Возможно, в парике. Она наблюдает, как его челюсть чуть сжимается — не от гнева. От отчаяния человека, который вдруг понял: он не просто поощрял её остроумие. Он воспитал его. Он подливал масло в огонь, когда смеялся над её выходками. Он дал ей язык, и теперь она режет им всех, кто осмелится навязать ей роль. Он создал в ней оружие. И теперь оно направлено на весь свет. И он не может — и, чёрт возьми, не хочет — его останавливать. И в этот момент Элоиза понимает: она не просто шутит. Она выживает. Шуткой. Остротой. Безумием. Потому что если не смеяться — придётся кричать. А кричать нельзя. Крик — это признание поражения. Это слабость. Это конец. А она ещё не проиграла. — Элоиза, — его голос звучит так, будто он только что проглотил ёжика, — если ты хоть раз сравнишь что-либо у моёго будущего зятя с хоботом… Он резко замолкает, и Элоиза видит, как он застывает, как будто внутри него что-то щёлкнуло и отказалось работать. Потому что его мозг — благородный, воспитанный, приученный к приличиям — просто отказывается дорисовывать эту картину. Алтарь. Слон. Хобот. Венчальные кольца, свисающие с его кончика. Потому что воображение — это преступление. Особенно когда оно принадлежит джентльмену, который должен думать о чести, о долге, о репутации — а не о том, как бы не умереть от смеха или ужаса при мысли о слоне в церкви. — …я найду способ сделать так, чтобы твой свадебный подарок от меня был гигантским чучелом слона. — Он открывает глаза. — С очень выразительным хоботом. Он хватает бокал и делает большой глоток, будто пытается смыть с себя саму идею этого разговора, как пыль с портрета предка, который, по семейной легенде, тихо испустил дух, когда его любимый внук спросил: «А зачем вообще нужны титулы, если можно быть счастливым?» — И поверь мне, — добавляет он уже хрипло, — я поставлю его прямо в вашей спальне. Напротив кровати. Чтобы он первым встречал взгляд твоего мужа каждое утро. Элоиза продолжает тихо смеяться. Не над ним. Не над женихом. Над абсурдом всего этого: свадьбы, «реликвии», братья и мужчины, которые думают, что любовь — это договор, а не война. — Бенедикт, — говорит она, — почему ты так хочешь унизить моего гипотетического мужа? Он приподнимает бровь — медленно, с той изящной насмешкой, что в крови Бриджертонов. Его губы искривляются в полуулыбке, где сплелись братская забота и старая, добрая семейная вредность — та самая, что передаётся от поколения к поколению, как перстень с печатью, как портреты в галерее, как легенда о дяде Эдварде и его кольце в ухе, о котором в гостиной не говорят вслух, но шепчут за веерами. — Потому что, дорогая сестра, — говорит он, медленно приподнимая бокал и отхлёбывая шампанское с той невозмутимостью, что граничит с вызовом, — если он действительно тебя достоин, то выдержит не только мои намёки, но и твои шутки про хоботы. А если нет… Он ставит бокал — не грубо, но с изящным, чётким щелчком. Поворачивается к ней. Внезапно серьёзный. Без маски. Без улыбки. Глаза — как у человека, который перестал играть и заговорил правду, как она есть: жёсткую, без прикрас, без компромиссов. — …то он и не заслуживает тебя. И уж тем более — не заслуживает нашей семьи. Пауза. Длинная. Тяжёлая. Как будто сама музыка замолкает, чтобы дать место словам, которые нельзя повторить и которые нельзя забыть. Затем его глаза снова блестят озорством. Как у мальчишки, который только что спрятал лягушку в сапог леди Уитмор. — Но если он окажется достаточно стойким, я, возможно, ограничусь всего лишь… скажем так, деликатными намёками за карточным столом: «Вы уверены, что ваши «семейные ценности» передаются по наследству?», «Ваш отец тоже был таким… компактным?» Элоиза кивает нарочито серьёзно. Как учёный, делающий заключение. — Тогда моё категорическое нежелание выходить замуж спасёт не только меня от скуки, но и моего гипотетического мужа — от постоянного унижения. Она делает паузу. — Я спасаю не только себя, но и всех мужчин. Народ, — говорит она, поднимая бокал, — я — ваша защитница. Бенедикт смотрит на неё с преувеличенной торжественностью, как будто стоит на трибуне перед парламентом, объявляя о новом законе: «Об освящении мисс Бриджертон как святой покровительницы мужского достоинства». — Какое благородство! — его голос дрожит от фальшивого умиления, словно он читает стихи на похоронах кого-то, кого ненавидел. — Ты не просто спасаешь себя от скуки, а всё мужское население Англии — от моих едких замечаний, моих намёков, и, возможно, от гигантского чучела слона в спальне. Он делает паузу. Глубокую. Как будто сам не верит в свою гениальность. — Тебя надо возвести в сан святой покровительницы… — Он хмурится. — Нет, подожди… — Он щурится, будто читает воображаемую надпись на мраморной доске. — …мученицы, добровольно отказавшейся от семейного счастья ради жалких мужских самолюбий. Он хватает со стола очередной бокал — уже третий? Четвёртый? Да кто их считает, когда речь идёт о семейной чести и хоботах? Поднимает его в ироничном тосте, с выражением лица, достойным последнего рыцаря перед падением королевства. — За Элоизу Бриджертон — единственную женщину, способную одним упоминанием «хобота» довести до бегства весь лондонский свет! Он выпивает. Не глоток. Залпом. Как будто этим жестом закрепляет её легенду в истории. Затем его выражение становится чуть мягче. Почти тёплым. Как будто солнце на мгновение пробилось сквозь тучи иронии. — Но если ты всё-таки передумаешь… Он смотрит на неё. Не как брат. Как человек, который знает: она может измениться. Но он всё равно будет рядом. — …просто найди того, кто выдержит не только мои шутки, но и твои. А таких, поверь, очень мало. Элоиза делает глоток пунша. Сладкий. Липкий. Как обет невинности, который все дают и тут же нарушают. Но её улыбка — настоящая. — Да, — говорит она, — даже ты почти не справляешься. Что уж говорить об остальных. Она гордо улыбается. Не язвительно. Не вызывающе. С гордостью учёного, который только что подтвердил свою теорию. — Я — выдающееся бремя. Бенедикт прикладывает руку к груди с таким видом, будто только что получил смертельную рану в самое сердце, но глаза его смеются. Не над ней. Над ними. Над тем, что они — единственные, кто может быть такими безумными и при этом оставаться целыми. — Почти не справляюсь? — Он делает паузу для драматического эффекта. — Элоиза, я единственный человек в этом мире, который способен не только выдержать твои выходки, но и достойно на них ответить. Он наклоняется ближе. Понижает голос до конспиративного шёпота, как шпион, передающий секрет государственной важности. — Взять хотя бы историю с чучелом слона. — Он улыбается. — Это же гениально. Даже мать оценила бы мою изобретательность, если бы… ну… — Он оглядывается. — …не догадалась, о чём именно мы говорим. Затем откидывается назад. Разводит руки в театральном жесте, как король, дарующий прощение. — Так что не волнуйся — твоё одиночество в безопасности. Потому что никто — никто — не сравнится со мной в искусстве доводить тебя до хохота и бешенства одновременно. — Да, да, — закатывает глаза Элоиза, как будто уже устала от его вечного величия, — ты единственный. И неповторимый. И самый скромный. — Она делает паузу, как учёный перед открытием. — Никто с тобой не сравнится. Она выпрямляется — не просто встаёт ровнее, а как оратор перед парламентом: плечи отведены, подбородок чуть приподнят, взгляд — вперёд, будто на трибунах сидят судьи её судьбы. — Я так и стану отвечать следующему неудачливому кавалеру, осмелившемуся пригласить меня на танец: «Добрый сэр, вы и в подметки не годитесь моему брату — вон тому, что стоит, гордо распушив хвост, как павлин на выставке птицеводства!» Бенедикт смотрит на неё с преувеличенным благоговением, будто его только что провозгласили святым покровителем всех старших братьев, страдающих от сестёр. — Наконец-то ты признала моё истинное место в твоей жизни! — его голос дрожит от фальшивого умиления, как у проповедника, объявляющего о чуде. — Я — золотой стандарт, по которому ты измеряешь всех мужчин. И, увы, они все оказываются… — Он делает театральную паузу. — …как бы это сказать… некондиционными. Он задумчиво постукивает пальцем по бокалу, как будто ведёт учёт унизительным поражениям света. — Хотя, если ты действительно скажешь что-то подобное своему следующему кавалеру, я, пожалуй, заплачу тебе гинею за каждое его оскорблённое выражение лица. Его глаза сверкают. Не от жадности. От вредности. — А если он ещё и убежит, как лорд Моррисон… — Он улыбается. — …тогда две гинеи. Ибо искусство изгнания глупцов — это тоже талант. Он добавляет: — И, возможно, достойный семейного фонда. Элоиза хмурится. Не от гнева. От глубоких этических сомнений. — Нет, — говорит она задумчиво, — я всё же буду изгонять кавалеров «реликвиями» и прочими эвфемизмами. — Она делает паузу. — А то мне кажется, такие льстивые упоминания о тебе… либо в глазах мужчин превратят тебя чуть ли не в бога, а мне это не нужно, либо, что ещё хуже, сделают меня странной сестрой. Она произносит это слово с таким ужасом, будто это проклятие древних друидов. — Очень странной. Той, которая томно вздыхает вслед локонам брата. Она нарочито томно вздыхает и смотрит на его идеально уложенные волосы, как поэт на луну, как влюблённая на портрет возлюбленного, как леди Уитмор на блюдо с пирожными. Бенедикт резко отпрыгивает, как будто её взгляд обжёг его до костей. Его пальцы тянутся к локонам — не из тщеславия, а из инстинкта самосохранения, как у человека, который вдруг почувствовал, что его голова — объект поклонения. В глазах — смесь возмущения и паники, словно она только что объявила, что он — божество древнего культа, а она — его первосвященница. — Элоиза, — его голос звучит так, будто он только что проглотил лимон целиком, с кожурой и косточками, — если ты продолжишь вздыхать на меня таким образом, я… я… Он замирает. Очевидно, не находя достаточно жуткой угрозы. Потому что «я отправлю тебя в монастырь» — уже не работает. «Я расскажу матери» — не страшит. «Я нарисую тебя с ослиными ушами» — она бы повесила это над камином. Затем резко хватает со стола ближайший бокал (неважно чей — в этом доме собственность исчезает, как вода в пустыне). Пьет его. Одним глотком, как будто это противоядие от двусмысленности. — …я объявлю всем и каждому, что ты втайне обожаешь сентиментальные романы. — Он делает паузу. — И плачешь над ними… И перечитываешь самые романтичные моменты. Неоднократно. Его глаза сверкают. Но в них читается больше паники, чем злорадства. Он даже слегка отступает назад, будто боится, что она сейчас снова вздохнёт. Или скажет: «Твой профиль — как у героя из романа миссис Радклиф». Элоиза хмурится. — Не пугайся ты так, — ворчит она и смотрит подозрительно на его волосы, словно проверяет, не поддельные ли. — У тебя обычные волосы, — заявляет она, как эксперт. Но тут же снова изображает нарочитую мечтательность, когда смотрит на них, словно вспоминает великие стихи о любви. — Хорошо будут скрывать лысину, — одобряет она. — Очень практично. И, возможно, даже романтично. Представь: «Он стоял на холме, ветер трепал его густые волосы, скрывающие начавшееся бедствие…» — и она хихикает, как воробей, нашедший червяка. Бенедикт резко хватается за свои локоны, как будто проверяя, все ли они на месте — не из тщеславия, а как человек, который только что услышал пророчество о своей судьбе: «И будет он лыс, как яйцо, и станут дамы смеяться». Его лицо искажается — не в гневе, не в смехе, а в той особой гримасе, которая рождается, когда страх впервые вырывается наружу. Не от слова «лысина» — от того, что она произнесла его вслух. От того, что она уже представляет его — гладкоголового, печального, сидящего в кресле с платком на голове, пока дамы в салоне хихикают за веерами. Для него это не шутка. Это — начало конца. Цивилизации. Его. Их. Всего. — Лысину?! — шипит он, озираясь по сторонам, будто боится, что кто-то услышал это кощунство и тут же начнёт выводить его на пергаменте «Хроник света»: «Бенедикт Бриджертон, 1814, последний из локононосцев, пал под ударом сестринской иронии». — Во-первых, у меня идеальная густота волос. Даже матушка признала, что они «достойны портрета». Во-вторых… — Он замолкает. Не потому что нечего сказать. А потому что его разум, обычно такой быстрый, такой острый, теперь пасует перед абсурдом, который она только что сотворила. Аргументы исчерпаны. Осталась только надежда — на пунш. Она смотрит, как он резко тянется к графину. Наливает себе ещё. Не глядя. С подозрительным взглядом на неё, как будто она не просто сестра, а ведьма, способная одним словом лишить его не только прядей, но и рассудка. И, может быть, даже бровей. — Если ты сейчас задумала какую-то новую пытку для моего самолюбия, предупреждаю — я найду способ нарисовать тебя с ослиными ушами… и лысой. — Он делает паузу. — И повешу этот портрет в гостиной. Но несмотря на всю его напускную строгость, уголок его рта дёргается. Не от гнева. От братской слабости. Проклятая сестра. Она не просто атакует. Она побеждает с улыбкой. Элоиза смеётся. Не злорадно. Не язвительно. С чистым, почти детским весельем, как будто она — демон, только что обнаруживший, что у ангела есть слабое место. Как будто она — не дебютантка, а девочка, нашедшая брата в саду с короной из одуванчиков. — Мы же решили, что ты — золотой стандарт, — говорит она сквозь смех, но затем затихает, принимая важный вид, как учёный, объявляющий о новом открытии. — Ну, мне, как сестре, положено пытать твоё самолюбие — это мой священный дар сестринской природы. Она хихикает. — Можешь после меня поправить самолюбие с любой из дам, — она оглядывается по залу, словно выбирает жертву. — Только не с Крессидой! Бенедикт закатывает глаза с такой силой, будто пытается увидеть собственный мозг, чтобы понять, за какие грехи ему досталась такая сестра: «Может, я в прошлой жизни не подал руку старушке? Или назвал чай слишком сладким?» — Священный дар сестринской природы… — повторяет он её слова с убийственной сухостью, поправляя жабо, будто это доспехи перед битвой за достоинство. — Знаешь, Элоиза, если бы этот «дар» можно было запатентовать, ты бы разорила всех аптекарей Лондона — настолько эффективно ты доводишь людей до необходимости успокоительных в бренди и, в моём случае, постоянного прикосновения к волосам. Но затем его взгляд скользит по залу, останавливаясь на Крессиде Каупер — в розовом платье, украшенном стразами, как рождественская ёлка, с улыбкой, будто она только что съела всех врагов. Он фыркает. — Не волнуйся, даже моё самолюбие не настолько отчаянно, чтобы искать утешения там. Он делает паузу. Потом добавляет с притворной задумчивостью: — Хотя, если я всё-таки решусь… — Он наклоняется к ней, понижая голос до конспиративного шёпота, — я просто скажу ей, что ты назвала её платье «оскорблением для всех цветов радуги». — Он улыбается. — Думаю, этого хватит, чтобы она забыла о моём существовании и посвятила остаток вечера планированию твоей гибели. Он поднимает бокал в её сторону с явной издевкой. Но в глазах читается братская солидарность: «Конечно, я не стану. Потому что даже я не настолько жесток. Ты — моя. И твои враги — мои враги. Даже если ты сама их создаёшь». Элоиза с внезапным интересом оглядывает всех дам. Не с завистью. Не с осуждением. С любопытством учёного, исследующего редкие виды. — А с кем бы ты искал утешения? — спрашивает она, и её голос звучит не как шутка. А как вопрос, который она задаёт впервые. — Какие у тебя вкусы? Она смотрит на него. Не с насмешкой. Не с иронией. С настоящим интересом. Как будто хочет знать: «Кто сможет выдержать тебя, если не я?» Бенедикт замирает. Бокал в его руке слегка наклоняется, угрожая пролить пунш на безупречный жилет — тот самый, что мать называет «его последней надеждой на брак». Его глаза сужаются, будто он пытается понять, не подстроена ли эта сцена самим дьяволом для его мучений. Может, это ад? Может, он умер, когда сказал, что пейзажи — скучны? — Элоиза, — произносит он её имя так, словно это заклинание, призванное остановить катастрофу, — ты действительно хочешь, чтобы я обсуждал с тобой, какие дамы мне нравятся? С тобой? Моей сестрой? Он делает паузу. Не для драмы. Для последнего шанса спастись. Затем резко берет шампанское, будто надеется, что алкоголь сотрёт этот разговор из памяти, как чернила с бумаги, как усы с портрета, как воспоминание о том, что он когда-то был счастлив, как стыд с сердца старшего брата, который боится признать, что одинок. — Во-первых, это неуместно. Во-вторых, это кошмарно. В-третьих… — Он понижает голос до шепота, как шпион, передающий секрет государственной важности: — если ты хоть раз намекнёшь при матери, что у меня вообще есть какие-то предпочтения, я найду способ женить тебя на сэре Филиппе Крейне. — Он делает паузу. — И поставлю того слона с хоботом прямо у вашей супружеской кровати. Чтобы он первым встречал твой взгляд каждое утро. И каждый вечер. И в особо тяжёлые дни — даже в обед. Но затем, видя её упрямый взгляд — тот самый, с которым она смотрела, когда сказала «орудия» в спальне, он вздыхает. Не от гнева. От усталого признания: «Я проиграл. Она не отступит. А я не уйду». — …и да, если тебе так уж интересно, я предпочитаю тех, кто не сравнивает меня с пуделями, лысеющими волками или садовыми инструментами. Он смотрит на неё. — Удивительно, но таких, кажется, большинство. Он хватает ещё один бокал с подноса проходящего слуги — не глядя. Не спрашивая. Как человек, который уже смирился: «Я пью за двоих. Она — за смех. Я — за выживание». — Господи, за что мне это?.. — бормочет он, глядя в потолок, где висит люстра, похожая на небесный суд. — Сэр Филипп уже женат, — напоминает ему Элоиза, как будто он только что предложил женить её на мёртвом дедушке. — И когда это я сравнивала тебя с садовым инструментом? Она прищуривается. — Может, это был Колин? Это похоже на его банальный стиль в оскорблениях. И с каким инструментом тебя сравнили? С мотыгой? — и она присматривается к нему, как ботаник к редкому цветку. — Нет… ты больше похож на лопату. Глубокий, но неострый. Бенедикт застывает с бокалом у губ. Пальцы сжимаются так, что стекло вот-вот треснет, как его нервы. — Во-первых, — шипит он, — леди Крейн может умереть. Случайно. От внезапного приступа моей немилости, если ты продолжишь. Его взгляд становится дико-патетическим, будто он уже видит себя в роли злодея мелодрамы, подсыпающего яд в чай неугодной чужой жене, с чёрным плащом и усами, закрученными вверх. — Во-вторых, — он тычет пальцем в её направлении, — если бы Колин когда-либо осмелился сравнить меня с мотыгой, то он бы сейчас спал с лошадьми в конюшне. Потому что я бы лично отнёс его туда. В мешке. С дыркой для головы. И надписью: «Для тех, кто не уважает старших братьев». Внезапно его выражение меняется на подозрительное. Он медленно наклоняется ближе. Голос падает до шёпота, как у детектива, раскрывающего заговор. — …а почему ты так живо интересуешься, с чем именно меня сравнивают? — Он смотрит в её глаза. — Это… коллекционирование? Записываешь в дневничок? «День 214: Бенедикта обозвали граблями, он хлопнул дверью — надо попробовать вилы завтра»? Он откидывается назад. Скрещивает руки. Добавляет с убийственной невинностью: — Потому что если да, я требую авторские отчисления. Хотя бы в виде твоего молчания. Хотя бы на час. Элоиза почему-то смеётся. Не над ним. Не над угрозой. Над его праведным возмущением, как будто он — не брат, а герой пьесы, где все его трагедии вызывают смех. Не просто смеётся. До слёз. До боли в боку. До того, что приходится прятаться за вазой с цветами, чтобы никто не видел, как она падает с ног от смеха, чтобы леди Уитмор, глядя на неё, не шептала: «О, она влюблена. Или больна». Когда смех утихает, она вытирает слёзы. Улыбается ему ярко. Не с вызовом. Не с иронией. С теплотой, как будто говорит: «Ты невозможен. И я люблю тебя за это». — Нет, Бенедикт, — говорит она, переводя дыхание, всё ещё улыбаясь, — я не пишу о тебе ничего такого. На самом деле… в моём дневнике о тебе больше хорошего, чем плохого. Она смотрит на него. — Намного больше. Затем, с нарочитой серьёзностью, кивает: — Надо это исправить. Бенедикт застывает с бокалом в руке, будто время остановилось, будто музыка стихла, будто весь бал замер, ожидая, как он ответит на то, что нельзя назвать ни оскорблением, ни комплиментом, ни шуткой, а чем-то между. Он не дышит. Не моргает. Его лицо совершает тихую, почти театральную метаморфозу: сначала — возмущение, резкое, как удар хлыста, затем — недоумение, будто он пытается разгадать шифр, написанный на чужом языке, потом — подозрительная мягкость, как у человека, который вдруг вспомнил, что его когда-то любили без условий, и наконец — выражение, где застревает всё: сарказм, который не может вырваться, и невольное умиление, которое не хочет признавать себя. Как будто он только что узнал, что его портрет — не тот, официальный, в галерее предков, а набросок углём, сделанный её рукой, — висит в её комнате, рядом с полкой, где стоят её самые любимые романы, те, что она читает по ночам, пряча свечу под одеялом. — Хорошее? — Он повторяет это слово так, будто оно лично оскорбило всех его предков, включая дедушку, который однажды упал с лошади и сказал: «Это не падение. Это тактический отход». — Ты врёшь. Или у тебя там два дневника — один для приличия, а второй, настоящий, где я фигурирую исключительно как «пудель с лысеющим хвостом и душой, склонной к сентиментальности». Но в его глазах — странная, почти ранимая надежда. Не желание быть нахваленным. А желание быть увиденным. Каким он есть. Не каким должен быть. Он тут же маскирует её, отхлёбывая шампанское с преувеличенным равнодушием, будто пьёт не за столом, а на эшафоте, и хочет уйти с достоинством. — Впрочем… Он кашляет в кулак, избегая её взгляда, словно боится, что она увидит: «Я хочу, чтобы это было правдой. Я хочу, чтобы ты писала обо мне что-то хорошее. Даже если это — ложь». — …если ты действительно пишешь там что-то неунизительное… — Он делает паузу. — …я, возможно, пересмотрю своё решение о слоне в твоей спальне. — Он смотрит в потолок. — Возможно… Но если это ложь… — Он внезапно указывает на неё пальцем, как пророк, обвиняющий в ереси. — …то я заменю слона гипсовым бюстом себя в тоге. С лавровым венком. И подписью: «Вот твой золотой стандарт, сестрица. Плакала? Плакала. Признала? Признала». Элоиза достаёт из складок платья дневник. Потому что, конечно, она носит его с собой. Где ещё хранить тайны, если не там, где платье пузырится, как шампанское? Листает. — О, вот, — говорит она. Пробегает глазами по тексту. И вдруг замирает. Потому что понимает: это слишком личное. Не для балов, не для шуток, не для Бенедикта, который может это использовать. С громким хлопком она захлопывает дневник. Прячет обратно в складки, как письмо, которое нельзя отправить. Хмурится. Скрещивает руки на груди, как крепость, защищающая тайну. — Тебе лучше не знать, — говорит она, — а то твоё самолюбие превратится в такое раздутое самомнение, что оно взлетит в небо. А ты останешься здесь, вздыхать ему вслед. Бенедикт застывает. Брови медленно ползут вверх, как будто пытаясь сбежать от этой несправедливости. Бокал замирает в воздухе, будто забытый временем, природой и добродетелью. — …что? Он произносит это слово так, будто оно содержит в себе всю нелепость мироздания. Его взгляд прилипает к складкам её платья, где только что исчезло доказательство его возможного величия. — Элоиза Бриджертон, — его голос звучит как смесь угрозы и ненасытного любопытства, как у джентльмена, который только что узнал, что у него есть наследство, но не знает, где оно спрятано, — ты не можешь просто… намекнуть, что написала обо мне что-то лестное, а потом заявить, что я этого не достоин! — Он делает паузу. — Это… это противоречит всем законам природы! Он делает шаг вперёд. Но тут же останавливается. Будто боится, что если подойдёт ближе, она сожжёт дневник на месте, как еретический манускрипт. — Ладно, — говорит он, скрещивая руки, принимая вид верховного судьи, — вот твой выбор: либо ты немедленно зачитываешь мне хотя бы одно предложение из этого дневника, либо… — Его глаза сверкают дьявольским вдохновением, — я расскажу всему Лондону, что ты плакала над «Страданиями юного Вертера». В три часа ночи. В библиотеке. Прижимая том к груди. И шепча: «Вертер, я понимаю тебя…» Пауза. Длинная. Как будто весь свет замер в ужасе. — И да, у меня есть свидетель. (Свидетель — это горничная, которая случайно зашла за пледом, но Бенедикт опускает эту деталь. Он хочет, чтобы угроза звучала как тайное знание, а не бытовой слух.) Она смотрит на него и видит не просто торжество. Видит маску торжества. Под ней — азарт, как у игрока, который поставил всё и теперь боится посмотреть на карты. Он должен узнать, что она написала. Должен. Не ради славы. Не ради шутки. А потому что впервые в жизни — впервые за все эти годы, что они смеялись, дразнили, кололи друг друга словами — он боится быть любимым. Не как герой романов, не как предмет восхищения света, а как человек. Настоящий. С изъянами. С тревогами. С волосами, которые, как он боится, могут когда-нибудь исчезнуть. И он хочет это услышать — не от кого-то. От неё. Потому что если она, его сестра, его вечный враг и союзник, его зеркало и его тень, — если она написала о нём… значит, он существует не только в отражении зеркал и восхищённых вздохов. Он существует для кого-то. По-настоящему. Она не говорит этого вслух. Но чувствует, как будто читает письмо, написанное невидимыми чернилами, которые проявляются только при свете её взгляда. Он смотрит на неё и ждёт. Не ответа. А признания. Элоиза хмурится сильнее. Не от гнева — от внутреннего напряжения, как будто стоит на краю сцены перед публикой, которая не должна была услышать этот монолог. Как будто собирается сказать не просто правду, а то, что до сих пор доверяла только дневнику. Тому единственному свидетелю, который не перебивает, не осуждает, не смеётся, и потому стал хранителем всего, что слишком опасно, слишком нежно, слишком настоящее для этого мира. — Я не буду зачитывать тебе свой дневник, — говорит она твёрдо, держа его в складках платья, как священный свиток, который нельзя показывать даже тем, о ком в нём написано. — Но я могу пересказать, что я о тебе написала… — Она делает паузу. — …только ты в этот момент не должен смотреть на меня. Бенедикт закатывает глаза с такой силой, что, кажется, вот-вот увидит собственный затылок и, возможно, надпись, выгравированную там: «Здесь лежит разум, разрушенный сестрой, требующей театральных условий». — Ты, — он снова тычет в неё пальцем, как пророк, проклинающий грешника, — самое невыносимое существо в Англии. Возможно, во всей Европе. С учётом Швейцарии. И даже маленькой деревни в Нормандии, где, по слухам, живёт женщина, которая разговаривает с овцами. Но затем, скрепя сердце, он резко разворачивается к окну, скрещивает руки, и громко заявляет: — Отлично! Я смотрю на этот прелестный куст роз, который, о чудо, не задаёт мне дурацких условий! — Он смотрит на розу. — Ты — мой свидетель. — Он поворачивается к Элоизе спиной. — Говори. Но если это окажется что-то вроде: «Бенедикт сегодня не так раздражал, как обычно» я всё равно расскажу про Вертера. И добавлю, что ты плакала над «Ромео и Джульеттой». И называла Меркуцио своим духовным наставником. Его плечи напряжены. Пальцы барабанят по рукаву. Он явно не в восторге от этого компромисса. Но любопытство побеждает. Как и всегда. Он — художник. Он хочет знать, как его видят. (И да, он прищуривается, пытаясь уловить её отражение в стекле. Чисто ради контроля, конечно. Не потому что боится пропустить выражение её лица. Не потому что хочет увидеть, как она говорит о нём.) Элоиза расправляет плечи. Опускает глаза. Смотрит, как её пальцы сжимают цветочные узоры на платье, будто держатся за что-то знакомое, чтобы не упасть в пропасть истины. Она прочищает горло. Говорит тихо. Не с вызовом. Не с иронией. С восхищением, которое она никогда не показывала. — Интересно, замечает ли он, как люди на него смотрят? Она делает паузу. — Не на улице, где все спешат, а в залах, на балах, в театрах… будто он загадка, которую все хотят разгадать, но никто не решается. Даже мать, бедняжка, вздыхает, глядя на него: «Он слишком много думает». Но разве это преступление — видеть мир чуть глубже, чем другие? Смотреть на мир… и видеть за ним другой — тот, где цвета ярче, а тишина говорит громче слов… Она замолкает. Не потому что закончила. Потому что слова застряли в горле, как будто она сказала слишком много, или, может быть, впервые сказала то, что чувствует. Потому что слова закончились, а правда — осталась. Бенедикт замирает. Его пальцы, только что барабанившие по рукаву, застывают, словно и они забыли, как двигаться. Даже отражение в стекле перестает подрагивать. А куст роз, кажется, перестает цвести. Тишина. Не просто отсутствие звука. Тишина после грозы. После удара. После того, как кто-то сказал: «Я вижу тебя». Не неловкая. Не пустая. Тёплая. Почти осязаемая. Потом он медленно поворачивается к ней. Не с привычной братской насмешкой. Не с иронией. С чем-то новым в глазах. С чем-то хрупким. Как будто она только что вручила ему не слова, а хрупкую, неожиданную вещь, а он не знает, как её держать, чтобы не раздавить. — …Элоиза, — его голос звучит тише, чем обычно, почти неловко, как у человека, который впервые получил подарок, который не может принять. — Это… Он останавливается. Не потому что не хочет говорить. Потому что слов не хватает. Он, художник, который рисует тишину, вдруг не может найти слов для правды. — Чёрт возьми, если ты всерьёз пишешь такое, то почему никогда не говоришь этого вслух?! Но в его тоне нет злости. Только странное, смущённое тепло. Как будто он не знает, как быть с этой правдой, которую она вложила ему в руки, не глядя в глаза. (И где-то в глубине — радость. Потому что она видит. Из всех людей — она.) Он резко откашливается. Поправляет жабо. Как будто это доспехи. Как будто это поможет. — Хотя, — добавляет он уже грубее, чтобы скрыть это, — если ты кому-то покажешь этот дневник, я отрекусь от тебя. Публично. С пантомимой. И, возможно, слезами. — Он смотрит прямо. — И слон вернётся. С двойным хоботом. Но уголок его рта дрожит. Не от смеха. От того, что невозможно сдержать. Элоиза смущённо закатывает глаза. Не от гнева. Не от иронии. От того, что он смотрит на неё так, будто она сказала что-то священное, а она просто хотела, чтобы он не зазнавался. — Чтобы ты не зазнавался, — говорит она нарочито вредно, но голос дрожит на последнем слоге, как у воробья, внезапно решившего, что он — орёл. Затем прищуривается на него. Смотрит так, будто оценивает не брата, а единственного человека, который знает, кто она на самом деле. — Бенедикт, если бы я действительно была плохого мнения о тебе, я бы к тебе вообще не подходила. Ты видел, чтобы я хоть раз бегала за Энтони? — спрашивает она недоверчиво, как будто это самая нелепая мысль из всех возможных. Она делает паузу, ожидая ответа, но сама же его и даёт: — Нет. За Колином я не бегаю — он сам приходит, как преданный щенок, — которым он и является. Бенедикт прикладывает руку к груди с преувеличенным драматизмом, будто его только что ударили в сердце, но не от боли, а от тёплой, почти невыносимой победы, которую он не заслужил, но которую принимает с благодарностью. Будто его только что провозгласили королём всех старших братьев. — Ага! — восклицает он, указывая на неё пальцем, как адвокат, поймавший свидетеля на лжи. — Значит, я действительно твой любимый брат! И не пытайся отрицать — ты сама только что это подтвердила! Он делает паузу. Не для драмы. Для удовольствия. Потому что он — тот, к кому она идёт. Не потому что он старший. А потому что он — он. — Хотя, если честно, я и так знал. — Он смотрит на неё. — Кто ещё будет терпеть твои невыносимые расспросы о «реликвиях», о фермерских аналогиях, о хвостах, о хоботах, о том, как правильно метить территорию… — Он качает головой. — Только я. И, возможно, Бог. Но Он, по слухам, уже перестал отвечать. Но затем его выражение смягчается. Не до улыбки. До чего-то более редкого: до искренности. Он неожиданно кладёт руку ей на плечо. Ненадолго. Почти неловко. Как будто боится, что это признание. — Но если ты всё-таки когда-нибудь решишь повторить вслух что-то из этого… — Он кивает на складки её платья, где спрятан дневник — самый опасный документ в Англии.— …я, возможно, не стану над этим смеяться. Возможно. И, прежде чем она успевает ответить, он резко отворачивается, хватает со стола очередной бокал шампанского. Кто считает? В этом доме бокалы появляются, как мысли — в самый неподходящий момент. — А теперь — провозглашает он, поднимая бокал, как король, закрывающий заседание парламента, — выпьем за то, что ты хотя бы не бегаешь за Энтони. Он делает паузу. — Потому что, клянусь, если бы ты начала доставать его своими вопросами, он бы уже постригся в монахи. И мы все бы его поняли. Музыка играет — не для танца, а как фон для того, что нельзя назвать. Свет падает косо, золотой и ленивый, как будто сама люстра понимает: сейчас происходит нечто, что не войдёт в светские хроники, но останется в памяти тех, кто видел. Где-то в углу леди Уитмор начинает клониться к обмороку — с той изящной театральностью, что требует немедленного внимания. Но никто не спешит. Никто не оборачивается. Потому что в этот момент — в этом тихом, почти незаметном мгновении — здесь не бал. Не скандал. Не война умов, не битва остроумия, не танец приличий. Здесь — что-то другое. Что-то тёплое, хрупкое, почти незаметное — как шепот сквозь замочную скважину. Как прикосновение, случайное и намеренное одновременно. Как признание, сказанное не словами, а через шутку, через угрозу, через слона с хоботом. Потому что только так — в абсурде, в насмешке, в гротеске — можно произнести то, что слишком настоящее, чтобы говорить открыто.