Непорочное воображение мисс Бриджертон

Элоизе нужны пару тревожных ночей. Ночей, когда она лежит в постели с открытыми глазами и смотрит в потолок, где ветви за окном рисуют тени — карты стран, в которые никто не ездит. Её дыхание замедляется, будто тело уже сдалось сну, но мысли мчатся без узды и без всадника: лошади, сбежавшие из конюшни светского разума. Она перечитывает один и тот же абзац Вольтера семь раз подряд. Не потому, что не понимает. О, она понимает — даже слишком. Просто каждое слово, как назойливая пчела, упрямо возвращается к розам в королевском саду: к их чрезмерной, почти оскорбительной роскоши, к шипам, будто выращенным не для защиты, а специально, чтобы напоминать светскому обществу о последствиях чрезмерной искренности. Там, среди идеальных клумб, расположенных с той геометрической точностью, с какой душа джентльмена выстраивает оправдания собственной трусости, она впервые почувствовала, как разум начинает скользить по краю чего-то опасного. Не страсти — нет, конечно нет. Просто… недосказанности. В холле бьют часы. Раз. Два. Три. И где-то между третьим и четвёртым ударом — в той самой паузе, где время забывает, куда оно движется, — она ловит себя на мысли: «Ты моя. Не как сестра. А как… как…» И тут мысль спотыкается, как девица на балу в слишком узких туфлях, и падает в тишину. А потом наступает утро. И теперь, кажется, всё в порядке. Ну, как «в порядке». Небо — голубое. Солнце — яркое. Птицы поют, будто им заплатили за оптимизм. Мир продолжается, как будто ничего не случилось. А Бенедикт… Он дышит. Он не исчез в тумане собственного упрямства. Он не сжёг свой альбом (а ведь мог бы — художники такие драматичные). Он даже не уехал в монастырь. Хотя, если бы уехал — она бы, возможно, последовала за ним. Под видом этнографического исследования. Или поиска редких видов бабочек. Он просто… существует. Где-то тут. В том же воздухе. В том же времени. Значит, можно считать — всё в порядке. Ну, или достаточно в порядке, чтобы не паниковать вслух. Поэтому Элоиза принимает решение: всё будет в порядке — и сейчас. Не потому, что так есть. А потому, что так должно быть. Решение принято. Осталось только воплотить его в жизнь — как рецепт из книги по хозяйству: «Возьмите одно сердце. Добавьте три части самообмана. Перемешайте до состояния видимого спокойствия. Подавать с улыбкой, даже если она трещит по швам». Их семьи — Бриджертоны и Шармы — решают устроить бал под названием «Гармония». Как будто гармонию можно заказать по каталогу: пирожные — у месье Леруа, гортензии — у мадам Флоранс, а мир между домами — у лорда-хранителя этикета. Как будто стоит лишь расставить свечи в нужном порядке, подать лимонный крем в форме лебедя и попросить скрипачей играть чуть тише — и вот, всё вновь на своих местах. Репутация — как новые перчатки: белые, без единой складки. И весь Лондон, конечно, забыл, что когда-то Энтони и Эдвину собирались поженить… а потом — не поженили. Весь свет, разумеется, воспринял это как личное оскорбление. Не потому, что кому-то было жаль Энтони или Эдвину. О, нет. Просто они пришли на эту историю как на спектакль — с билетами в первом ряду, с заранее приготовленными аплодисментами и ожиданием финального аккорда. А вместо кульминации получили паузу. Молчание. Неловкое раздумье. Философскую драму без костюмов, без занавеса и — что всего обиднее — без оваций. Элоиза смотрит в зеркало и видит бледное отражение девушки, которая провела ночь не в постели, а в компании собственных мыслей и, возможно, одного тома Руссо, который, к слову, тоже не помог. Под глазами — тени, будто её допрашивала не совесть и не бессонница, а сама инквизиция. И, честно говоря, она бы предпочла инквизицию. Там, по крайней мере, всё ясно: либо виновна, либо нет. Либо сжигают, либо отпускают. Никаких: «А может быть…», «А вдруг он имел в виду…», «А если я просто представлю, что ничего не случилось?». Там не просят думать. А думать — вот что убивает. Но инквизиция, увы, не входит в список гостей на балу «Гармония». А значит, ей придётся надеть платье, улыбнуться так, будто её сердце не превратилось в комок чернил, и выйти в гостиную — туда, где свет уже собрался, чтобы наблюдать, как две семьи делают вид, что ничего не сломалось. Хотя… платье удобное. Синее. Цвета ясного неба. Цвета забвения. Цвета того, что остаётся, когда все слова сказаны, а она всё ещё молчит — не из такта, не из страха, а потому что её молчание, очевидно, стало последним модным аксессуаром сезона. Мадам Делакруа даже спросила у неё на примерке: «Мадемуазель, вы заказываете тишину в тон к ткани или отдельно?» (Элоиза, разумеется, ответила: «В тон. И с подкладкой из недоумения».) Гостей приходит мало. Ну, «мало» — громкое слово. Пять семей — это почти пустота в доме, где обычно толпятся сотни. И эти пять, заметив, насколько их мало, начинают нервно перешёптываться, строя планы отступления. Кто-то вспоминает, что обещал навестить тётю в Бате. Кто-то — что у него завтра важная встреча с садовником. Но леди Бриджертон и леди Дэнбери уже в деле. Они кружат среди гостей, как акулы в шёлке, вооружённые веерами и улыбками, отточенными годами светской войны. Их взгляды говорят одно и то же: «Уйдёте — и станете легендой. А легенд, милочка, не приглашают на следующий бал». Элоиза замечает Бенедикта у стола с пирожными. Он стоит чуть в стороне от толпы, с бокалом в руке и взглядом, будто наблюдает за закатом цивилизации — спокойно, без удивления, без желания что-то исправить. Она знает, что не должна идти к нему. Но идёт. Не из смелости — о, нет, смелость давно ушла в отставку, оставив вместо себя дрожащие пальцы и слишком громкое сердцебиение. Она идёт из страха. Страха, что если она не сделает этот шаг — маленький, почти незаметный, — он так и останется в своём углу, глядя на мир, как на картину, которую больше не собирается рисовать. И тогда она никогда не узнает: осталось ли между ними хоть что-то настоящее… или всё, что было, уже превратилось в воспоминание, выцветшее на солнце, как лента на старой шляпной коробке. Она идёт, чтобы проверить: ничего ли не изменилось. Или, может быть, чтобы убедиться, что всё изменилось. — Ох, ты здесь, — говорит она небрежно, как будто только что заметила старую пару туфель под кроватью. — Я думала, ты всё ещё занят рисованием дна бочки в своей Академии искусств. — Она делает паузу. — Был рисовальщиком рук и меня, а теперь рисовальщик бочек. Бенедикт медленно поворачивается к ней. Не сразу. А будто бы проверяет, готов ли он к этому. К ней. К тому, что они снова стоят рядом после того, как он сказал: «Ты моя». Бокал в руке. Бровь приподнята. Его взгляд скользит по её лицу, задерживается на тенях под глазами, на лёгком дрожании губ, на том, как она слишком крепко держит веер, будто боится уронить себя. Но он ничего не говорит об этом. Вместо этого уголок его рта дёргается в почти незаметной улыбке — старой, привычной, безопасной. Как будто говорит: «Я здесь. Мы всё ещё играем». — Ах, вот и ты, — говорит он, как будто она только что вернулась с прогулки. — Я уже начал думать, что ты решила бойкотировать бал и сбежала через окно библиотеки. Как в прошлый раз. Когда ты искала доказательства существования единорогов. Он отхлёбывает вино. — Что до бочек… — Пожимает плечами. — Видишь ли, они хотя бы молчат. В отличие от некоторых. Но в его глазах нет прежней остроты. Только усталое облегчение — от того, что она здесь. От того, что она с ним. От того, что они снова играют в свои старые роли, будто ничего не случилось. Будто он не говорил тех слов. Будто она не поняла. Он протягивает ей пирожное с безразличным видом. — Ешь. Ты выглядишь так, будто последние две ночи провела, перечитывая Вольтера. Или, что более вероятно, строила планы, как довести меня до самоубийства. Но когда она берёт пирожное, его пальцы на мгновение задерживаются на её запястье — чуть дольше, чем нужно. Не прикосновение. Проверка. «Ты в порядке?» Без слов. Только взгляд. Потом он тут же отстраняется. Делает вид, что поправляет жабо. Будто ничего не было. Будто он не дрожит. — Кстати, — говорит он, как ни в чём не бывало, — если ты всё ещё хочешь, чтобы я нарисовал тебя… теперь придётся позировать с бочкой. Это мой новый художественный стиль: «Гармония в подвале». Жанровые сцены из жизни молодой аристократки и её верного сосуда для хранения вина. Подпись: «Бенедикт Бриджертон. Скука как искусство». Очень модно. Особенно среди мышей. Они — мои самые преданные поклонники. И, в отличие от леди Дэнбери, никогда не критикуют композицию. Где-то за спиной Колин роняет бокал. Он всегда роняет бокал, когда чувствует напряжение. Леди Бриджертон вздыхает. Она всегда вздыхает, когда чувствует, что теряет контроль. А Бенедикт и Элоиза стоят у стола с пирожными, и между ними — целая вселенная несказанного: страх, любовь, стыд, облегчение, желание и одна простая правда: «Мы не можем быть теми, кем были раньше». Он сказал: «Ты моя». Она слышала. Он сказал: «Я ненавижу себя за это». Она помнит. Они оба притворяются, что это была шутка. Что это была игра. Что это было шампанское. Но пока… пока этого достаточно. — Твой новый стиль, — поднимает бровь Элоиза, как будто оценивает очередной провал Академии искусств. — А как тебе мой старый стиль? Она засовывает целое пирожное в рот, не глядя на мать, не думая о приличиях, не боясь последствий. Словно это последний кусок хлеба перед казнью. Потом, как младшая противная сестра, она открывает рот и показывает ему содержимое — крошки, начинку, всё, как будто демонстрирует доказательства преступления. Поспешно прожевывает. Глотает. Улыбается. — Сможешь нарисовать меня такой… с бочкой? Бенедикт замирает на секунду. Его лицо искажается в гримасе между: «Боже, это отвратительно» и «Чёрт возьми, я обожаю эту бестию». — Элоиза Бриджертон, — произносит он её полное имя с таким же драматизмом, как если бы объявлял о государственной измене, о пожаре в Вестминстерском дворце, о внезапном восстании лакеев, — ты — живое оскорбление хорошим манерам, вкусу и, возможно, самой природе женственности. Но затем его губы искривляются в той самой ухмылке, которую она знает слишком хорошо — ухмылке художника, которому только что бросили вызов. И вызов принят. — И да, я обязательно нарисую тебя именно так. С бочкой. С открытым ртом. Возможно, даже с ослиными ушами для баланса. Чтобы зритель понял: это не портрет. Это предупреждение. Он хватает салфетку и суёт ей в руку с преувеличенным отчаянием, будто передаёт последнее средство спасения от неминуемого позора. — И, разумеется, повешу этот шедевр в гостиной, — продолжает он, — прямо между портретом дядюшки Реджинальда и пейзажем с оленями, которых никто не видел. Подпись будет такой: «Моя дорогая сестра в момент высочайшего вдохновения. Автор — не виноват. Она начала». Автор: «Жертва обстоятельств». Где-то за спиной раздаётся возмущённое: — Элоиза Бриджертон, ты немедленно закроешь рот! Но Бенедикт лишь поднимает бокал в сторону матери, как бы говоря: «Я пытался. Я дал салфетку. Она — неукротима. И, возможно, это лучшее качество в мире». — Хотя… Он делает паузу. Смотрит на неё. Не с улыбкой. Не с насмешкой. С взглядом, в котором нет маски. — Если серьёзно… ты выглядишь ужасно. Спала хоть немного? Где-то за спиной раздаётся возмущённый шёпот леди Фезерингтон: — Ох, он только что назвал её ужасной? Как грубо! Но Бенедикт игнорирует это. Его глаза пристально изучают её лицо — без шуток, без масок, без игры. Только взгляд, в котором: «Я знаю. Ты не спала. Ты думала обо мне. И это разрушает меня». — И не ври, что «всё в порядке». Я же вижу. Но прежде чем она успевает ответить, он хватает ещё одно пирожное и сам засовывает его себе в рот целиком, раздувая щёки, как бурундук, готовящийся к зиме. Крошки летят на его безупречный жилет, будто природа сама решила испортить его идеальность. — Вот, — бормочет он с набитым ртом, слова выходят, как пузыри из воды, — теперь мы оба чудовища. Довольна? Колин, проходя мимо, останавливается, ошеломлённый. — Боже, вы оба невыносимы. Но Бенедикт не слушает. Он смотрит на Элоизу. В его глазах — не смех. Не насмешка. Вызов. «Я с тобой. Даже в этом. Даже если ты не готова сказать правду. Даже если ты боишься. Я тоже не спал. Я тоже думал. Я тоже помню. И я здесь. Как чудовище. С крошками на жилете. И с сердцем, которое не должно биться так быстро». Элоиза смотрит на него. Не с вызовом. Не с улыбкой. С облегчением, как будто говорит: «Ты мой. Ты мой враг. Ты мой союзник. Ты тот, кто становится чудовищем ради меня. И это — всё, что нужно». Она медленно и аккуратно вытирает губы салфеткой. Не спеша. Будто бы стирая последний след игры. Потом смотрит на Бенедикта пристально. Рассматривает. Как будто видит впервые. Не как старшего брата. Не как защитника. А как человека, который стоит перед ней, сломанный, живой и всё ещё её. — Я в порядке, — говорит она. — Уже в порядке. А ты в порядке? Бенедикт замирает. Его пальцы непроизвольно сжимают бокал так, словно он держит не стекло, а горло собственной боли. Он отводит взгляд, будто внезапно заинтересованный узором на обоях — цветущими розами, которые, по слухам, рисовал дедушка, пока не сошёл с ума от любви. Но через секунду возвращается к ней. И в его глазах — что-то ломается. Не маска. Что-то глубже. — Нет. Одно слово. Простое. Разрушительное. Как выстрел в тишине. Он ставит бокал. Не потому что не хочет пить. Он ставит его, чтобы не раздавить. Чтобы стекло не хрустнуло у него в пальцах. Чтобы не осталось следов — крови, трещин, доказательств того, как сильно он дрожит внутри. Элоиза замечает это. Она замечает всё: как его костяшки побелели, как дыхание сжалось в груди, как он смотрит на неё — не глазами, а всем телом, будто пытаясь убедиться, что она не исчезнет, если он моргнёт. И вдруг — его ладонь касается её щеки. Быстро. Почти неосознанно. Как будто проверяя, реальна ли она. Как будто боится, что она — призрак, а он уже сошёл с ума от этих ночей, когда думал только о ней и о том, как всё пошло не так. — Но я буду, — говорит он. Голос хриплый, но твёрдый, как будто выкован из чего-то, что не должно гнуться. — Я справлюсь. Потому что у меня нет выбора. Потому что ты — моя сестра. Потому что… Он не договаривает. Не из страха. А потому что слова — это приговор. А он ещё не готов вынести его самому себе. Вместо этого он сжимает её пальцы — один резкий, тайный импульс, как удар сердца. И тут же отпускает. Будто обжёгся. — Тебе нужно больше пирожных. И сон. В таком порядке. Где-то за спиной мать зовёт их к гостям. Голос звучит, как приговор, вынесенный светом, этикетом и необходимостью сохранить лицо. Бенедикт не двигается. Он ждёт. Чтобы она ушла первой. Потому что если он развернётся сейчас — она увидит, как дрожат его руки. Как его плечи опустились под весом того, что нельзя назвать. Как он уже проиграл. Элоиза не уходит. Она хватает его за локоть. Всё ещё смотрит пристально — не как сестра, не как подруга, не как светская дама, а как человек, который видит его насквозь и всё равно остаётся. — Я хочу сделать что-то сентиментальное, — говорит она, и в голосе — не шутка, а почти мольба. — Вроде того, чтобы обнять тебя. Тебя не сильно будет тошнить от объятий? Она улыбается. Но глаза не улыбаются. Она не просит разрешения. Она напоминает ему: «Ты не один». Даже если мир требует, чтобы они были только братом и сестрой — здесь, сейчас, в этом миге, они могут быть просто… собой. Бенедикт замирает. Его дыхание на секунду сбивается. Он смотрит на её руку, сжимающую его локоть, словно это единственная опора в мире. Затем медленно поднимает взгляд. И в его глазах мелькает что-то хрупкое. Почти беззащитное. Как у мальчишки, который боится быть любимым. — Будет, — хрипит он. — Ужасно. Отвратительно. Я, наверное, умру. Но уже тянет её к себе. Обвивает рукой её плечи так крепко, что рюши на её платье хрустят, как будто и они не выдерживают напряжения. Его голос глухой, приглушённый её волосами, в которые он уткнулся, словно прячется. — Но делай это. Пока я не передумал. Элоиза чувствует, как бьётся его сердце — часто, неровно, будто птица, запертая в клетке из светских правил и невысказанных слов. И в каждом ударе ей слышится одно и то же: «Ты моя, ты моя, ты моя» — не как обладание, а как мольба, которую он боится произнести вслух. Его пальцы впиваются в её спину, будто он боится, что она исчезнет, если отпустит. Как будто она — последнее, что у него есть. Он вдыхает глубже. Шепчет ей в самое ухо, так тихо, что даже она едва различает: — Я скучал по тебе, чёрт возьми. А потом резко отстраняется. Краснея до корней волос. Хватает первое попавшееся пирожное с подноса, чтобы занять руки. Чтобы не потянуться снова. Чтобы не сказать больше. — Теперь уходи. Пока я не начал плакать или что-то в этом роде. У меня репутация. Но его глаза говорят другое. «Спасибо. Не уходи. Останься. Я не могу без тебя». Колин, наблюдавший за этой сценой из-за колонны, вдруг фальшиво кашляет в кулак: — Э-э-э, можно, я тоже присоединюсь?.. Бенедикт тут же швыряет в него пирожным. — Нет. Пирожное попадает Колину прямо в лицо. Элоиза остаётся стоять. Не двигается. Не улыбается. Не шутит. Она всё ещё чувствует, как тепло его рук держит её, как его слова эхом звенят в ухе, как её сердце бьётся в такт с его. Тук. Тук. Тук. Она кое-что понимает. Не словами. Не мыслью. Чувством. И наклоняется к Бенедикту. — От тебя хорошо пахнет, — говорит она и принюхивается, как кошка, учуявшая что-то подозрительно приятное. — У тебя какой-то новый одеколон? Или ты носишь в карманах цветы? Бенедикт фыркает. Грудь слегка вздрагивает — смех родился не в горле, а где-то глубже, в том забытом уголке, куда давно никто не заглядывал, даже он сам. — Это скипидар, — поправляет он, и в голосе снова появляется знакомая сухая нотка, будто он надевает маску, чтобы не выдать слишком много. — И немного льняного масла. Я пытался закрасить ту самую бочку, прежде чем явиться сюда, как положено благородному сыну. Одна бровь насмешливо ползет вверх. — А ты пахнешь чернилами и… тревогой. Ужасающее сочетание. Но, кажется, я к нему привык. Элоиза качает головой, шевелит носом и снова нюхает — на этот раз с видом учёного, проверяющего гипотезу. — Нет, это цветы. Ты пахнешь розами, Бенедикт. Как… принцесса. Она кивает. Серьёзно. Как будто только что открыла новую планету и назвала её в его честь. Лицо Бенедикта искажается комическим ужасом, будто она только что обвинила его в государственной измене. — Розами?! Принцесса?! — голос срывается на фальцет. — Элоиза, это оскорбительнее, чем все твои намёки на «реликвии», пуделей и хоботы, вместе взятые! Он стряхивает жилет, будто сбрасывает с себя невидимый позор, и делает шаг назад, но не уходит. — Это благородный аромат скипидара и мужского отчаяния! Если от меня и пахнет розами, то только потому, что мать заставила меня пройти через оранжерею, чтобы я «не отпугивал гостей запахом богемы». Элоиза кивает важно. — Так вот как благородно называют дно бочки — «богема», — напевает она, будто это название новой оперы Россини. Бенедикт закатывает глаза с такой силой, что, кажется, вот-вот увидит собственный затылок и, возможно, надпись, выгравированную там: «Здесь лежит разум, разрушенный сестрой, которая считает его принцессой». — Богема — это состояние души, — парирует он, — а не содержимое моей мастерской. Хотя, учитывая твои познания в аналогиях, я не удивлён, что ты путаешь возвышенное с дном бочки. Но вместо того чтобы отвернуться, он снова притягивает её к себе — на этот раз без драматизма, без маски. Просто прижимает к себе, как делают, когда слова уже не нужны, а молчание слишком громкое. Его пальцы касаются её спины легко, почти невесомо, будто говорят: «Ты моя. И я не хочу этого скрывать». — А теперь замолчи, — шепчет он, — пока я не передумал и не решил, что запах чернил и тревоги мне всё-таки нравится. — Но тебе нравится! — дразнит она, улыбаясь в его жилет. — Это твой любимый аромат! Бенедикт издаёт стон, откидывая голову назад, будто взывая к небесам, к предкам, к самому Богу: «Почему она такая?» — Нет! — провозглашает он с пафосом, достойным античного оратора. — Мой любимый аромат — это свежая краска, скипидар и… тишина! А не этот едкий коктейль из женского упрямства и типографской краски! Он сует руку в карман сюртука и с преувеличенным отвращением вытаскивает бутон розы — увядший, помятый, но всё ещё пахнущий. — Вот виновник! — бросает он цветок на пол с таким видом, будто это отрубленная голова его врага. — Проклятие матери и её садовника! Теперь я опозорен. Он смотрит на Элоизу, и в его глазах — вызов, смешанный с чем-то тёплым, почти детским. — Надеюсь, ты счастлива. Элоиза наклоняется. Подбирает бутон. — Почему ты носил его с собой? — спрашивает она с любопытством. Прижимает к носу. — Он красивый. И пахнет… как ты. Бенедикт замирает. Щёки покрываются лёгким румянцем. Он тянется, чтобы забрать цветок, но Элоиза ловко отдергивает руку. — Он… закатился под палитру, — бормочет он, глядя куда-то поверх её головы. — И… показался мне достойным наброска. Форма. Текстура. Увядание как метафора бренности бытия. Он говорит всё быстрее, явно придумывая на ходу. — А теперь отдай. Это не сувенир. Он снова тянется. Но уже без решимости. Скорее по обязанности. В его глазах — паника. Он понимает: «Я выдал себя. Я его сохранил. Я не выбросил». — Но ты его выкинул, вот сюда, — её туфелька выглядывает из-под платья, указывает на место преступления. — А я подобрала. Он теперь — мой. Но если попросишь хорошо… я верну его обратно тебе. Правда. Но он всё ещё будет моим, но как подарок тебе. Бенедикт смотрит на неё с выражением человека, попавшего в собственную ловушку. Он вздыхает. Трёт переносицу. А затем медленно, почти церемониально, опускается на одно колено, чтобы оказаться на уровне её туфельки. — Элоиза Бриджертон, — произносит он с преувеличенной торжественностью, глядя ей прямо в глаза, — я прошу тебя… нет, я умоляю тебя… вернуть мне этот жалкий, увядший кусок растительности. Пожалуйста. Уголки его губ дрожат. Выдают смех, который он отчаянно пытается сдержать. — И да, он навсегда останется твоим. Моё унижение — твой вечный трофей. Довольна? Элоиза кивает по-королевски. Касается пальцами его волос — благословенным жестом. Церемониально возвращает ему цветок. — Конечно, моя принцесса, — говорит она драматично. — Пусть твоя честь будет восстановлена. Бенедикт, всё ещё стоя на одном колене, принимает цветок с таким видом, будто это королевская регалия, а не помятый бутон. Он прижимает его к груди с пафосом, достойным шекспировской трагедии. — Я буду хранить его вечно, — провозглашает он, поднимаясь, делая вид, что бережно убирает цветок в нагрудный карман, хотя на самом деле просто сунул его туда с некоторым отвращением. — Как напоминание о том дне, когда моя сестра довела меня до добровольного коленопреклонения. И назвала принцессой. Он выпрямляется. Отряхивает брюки. Смотрит на неё. И вдруг улыбается — не с вызовом, не с иронией, а с внезапной, тихой улыбкой, в которой нет ни капли прежней бравады. — Но если ты когда-нибудь повторишь это при ком-то ещё… — его голос снова приобретает угрожающие нотки, но глаза смеются, — …я расскажу всем, как ты в одиннадцать лет пыталась заколдовать Энтони, читая заклинания из поваренной книги. В полночь. В его спальне. Элоиза смеётся — звонко, без стеснения, как будто впервые за неделю позволила себе дышать. — О, ты должен был видеть его лицо! Он проснулся, как будто увидел призрака… или хуже — меня в его комнате со свечой и томом «Искусство французской кухни»! Он завизжал! Честно! Как девчонка, увидевшая мышь в перчатке! Бросил в меня подушку с такой силой, будто это был копьеметательный снаряд! Я упала. Книга вылетела из рук… и ударила меня прямо по носу! Кровь хлынула — как из фонтана в Версале! Всю сорочку испачкала! А он стоял и кричал: «Она ведьма! Она ведьма!», будто я не его сестра, а сама леди Макбет с пророчеством в кармане! Бенедикт фыркает. Его сдержанность окончательно рушится. Он смеётся — громко, искренне, так, что несколько пар глаз в зале поворачиваются к ним с выражением лёгкого шока, будто кто-то осмелился чихнуть во время арии. — Боже, я помню! — выдыхает он, вытирая слезу. — Он потом три дня ходил, бормоча про «проклятых ведьм в семье», а у тебя на носу был самый драматичный синяк, какой я когда-либо видел. Ты выглядела как статуя трагедии — вся в синяках, с гордым подбородком и взглядом мученицы. Он качает головой, всё ещё смеясь, и тянется к рукаву её платья — аккуратно поправляет складку, сбитую, когда она жестикулировала, описывая полёт подушки. Движение быстрое, почти незаметное, но уверенное. Как будто это — его право. Как будто он делал это тысячу раз. — Мы ужасны. Оба. Настоящее проклятие для Энтони. Его взгляд смягчается, как будто он вдруг вспомнил не только смешной момент, но и всё, что было между ними с тех пор — молчание, недоговорённости и бесконечные чаепития, на которых они оба делали вид, что не замечают, как она крадёт сахар, а он — взгляд. — И, чёрт возьми, я не променял бы это ни на что. Её смех затихает. Элоиза просто стоит и улыбается ему. Нежно. Не с вызовом. Не с игрой. С любовью, которую нельзя назвать — ни сестринской, ни дружеской, ни разрешённой. Просто любовью, той, что живёт в паузах между словами и в жестах, которые никто не видит. Бенедикт замирает под её взглядом. Его улыбка медленно растаивает, сменяясь чем-то более серьёзным, более тёплым. Он не отводит глаз. И в этой тишине между ними вдруг не остаётся места для шуток или масок. — Да, — тихо соглашается он. — Мы ужасны. Он проводит рукой по её щеке — быстрым, почти невесомым движением, которое говорит больше, чем любые слова. — Иди, — мягко говорит он, кивая в сторону зала. — Пока мать не решила, что мы затеяли тут ещё один скандал. А я… мне нужно найти способ оживить этот цветок. Ради чести моей внутренней принцессы. В его глазах снова мелькает знакомая искорка. Но теперь в ней нет защитной насмешки. Только спокойная, глубокая нежность. И признание: «Ты моя. И я твой. Даже если ты называешь меня принцессой». Бал кончается, как все балы: тихо, с облегчением и лёгким чувством опустошённости. Гости уходят, унося с собой шёпот, недоумение и несколько украденных пирожных. Дом погружается в усталую тишину. Элоиза ложится спать с мыслью, которая не даёт уснуть: «Он коснулся моей щеки. Не как брат. Не как друг. Как тот, кто знает меня наизусть». Утро приходит незаметно — с первыми лучами, скользящими по паркету, и запахом остывшего чая в гостиной. День проходит в светских обязанностях, вежливых беседах и попытках не думать о том, где он. А вечер… вечер возвращается мягко, как дыхание после долгого молчания. И тогда она видит его. Он в саду. На их качелях. Они всегда были «их». Не потому что кто-то так сказал. А потому что никто другой туда не садился — ни слуги, ни гости, ни даже дети соседей. Это место словно знало: оно принадлежит только двоим. Две дощатые доски на верёвках, прикреплённые к ветке толстого дуба, что стоит посреди лужайки, словно часовой, охраняющий детство, которое никто не признаёт. Бенедикт сидит на одной. Не качается. Просто сидит. Согнувшись, будто тяжесть на плечах — не одежда, а вся его жизнь. Элоиза спускается вниз. Медленно. Не шумно. Как будто боится, что если он услышит шаги, он исчезнет, как призрак, который нельзя называть по имени. Она подходит. Останавливается рядом. Не садится на вторые качели — те, что всегда ждали её, как будто знали, что однажды она вернётся. Не требует внимания. Не шутит. Просто стоит. И, через мгновение, слегка касается его плеча — неуверенно, почти робко, как человек, который боится, что у неё больше нет права быть здесь, если она не приносит смеха. — Что-то случилось? — тихо спрашивает она. — Или в тебя вселился дух меланхолии? Он, кажется, облюбовал наш дом. Может, стоит предложить ему комнату? Бенедикт не отвечает сразу. Качели слегка покачиваются — может, от ветра. А может, от дрожи, которую он пытается спрятать в костях. — Похоже, я не художник, Эл, — говорит он, и в голосе — усталая усмешка. — Я инвестиция. Оказывается, Энтони купил мне место в Академии. А я всё это время думал, что рисую для себя. Что живу для себя. Глупо, да? Элоиза замирает. Не от шока — шок был бы проще. А от того самого, самого тяжёлого: от понимания. От того, что ещё один кирпич рухнул из стены, за которой они оба прятали свои мечты. — О, — шепчет она. — Это… похоже на Энтони. Она вздыхает — глубоко, до самого дна лёгких, будто пытается выдохнуть за них обоих всю боль, которую он не может вынести один. — Ты бы добился места в Академии и без него. Я это точно знаю. Ты не нуждался в его милости. Не нуждался в его покровительстве. Ты просто… ты. Ты рисуешь так, будто краски слушаются тебя, а не наоборот. Ты видишь то, что другие называют «хаосом», и превращаешь это в красоту. Это не покупают. Это рождается. Она сжимает его плечо — невольно, крепко, будто пытается вложить в этот жест всю свою веру, всю свою ярость, всю свою любовь. А потом отпускает. Будто вдруг испугалась, что сказала слишком много. Что переступила черту, за которой начинается то, что нельзя назвать. Но тут же добавляет — уже с вызовом, уже как та самая Элоиза, кто прячет боль за острым языком: — А Энтони лучше бы купил себе место где-нибудь в Новом Свете. Там виконтов ценят больше, чем здесь. Нашёл бы себе американку с состоянием и упрямством. Повеселил бы этим нас всех. Может, даже устроил бы бал под названием «Гармония между долларом и титулом». Бенедикт хрипло смеётся — коротко, безрадостно, как будто смех вырвался против его воли. В глазах нет и следа веселья: только горечь и что-то ещё, тяжёлое и тихое — стыд, спрятанный за мимолётной усмешкой. — Американку? — повторяет он. — Он бы её задушил за неделю. Или она его. В любом случае — зрелище было бы достойное. Он резко отталкивается ногой. Качели начинают двигаться. Медленно. Тяжело. Как будто и сами не хотят качаться. Он смотрит вдаль. Не на сад. Не на дом. На что-то, чего нет. На то, кем он хотел быть. — Но дело не в Энтони, — говорит он. — Дело во мне. Его пальцы сжимают верёвки качелей так сильно, что кожа на костяшках белеет. Будто он держится не за верёвки, а за последнюю надежду. Он говорит тихо, будто не ей, а самому себе, но Элоиза слышит каждое слово, как будто оно падает прямо ей в грудь: — Я поверил, что это — моя заслуга. Что я… чего-то стою. Что меня выбрали не потому что я «Бриджертон», а потому что я — Бенедикт. Что мои картины… что мой взгляд… что я… Он обрывает себя. Не может договорить. И Элоиза понимает почему: каждое из этих слов теперь звучит как насмешка. Как детская вера в честную игру в мире, где всё решают фамилия и кошелёк. Она смотрит на него и чувствует, как внутри всё сжимается. Потому что это не просто разочарование. Это — крах целого мира. Того самого, в котором он был не наследником, не братом виконта, не эксцентриком из светской хроники… А просто — собой. И этого, оказывается, было недостаточно. Или, что хуже, — этого никто и не видел. — А теперь я сижу тут… и думаю: если даже в этом я был всего лишь проектом Бриджертонов, очередным аксессуаром в коллекции «идеальных детей», то что во мне настоящее? Он наконец поворачивает голову к ней. И в его взгляде — не гнев. Не раздражение. Что-то почти детское. Ранимое. Как у мальчишки, который впервые понял: «Я не герой. Я — фон. Я — имя на портрете, а не сам портрет». — Не отвечай, — говорит он тихо, и Элоиза чувствует, как эти слова висят в воздухе, как дым от погасшей свечи. — Это риторический вопрос. И да, я знаю, что звучу как герой дешёвого романа. С пером в руке и слезой на щеке. Готовлюсь к самоубийству под луной. Он пытается улыбнуться — она видит, как дёргается уголок его рта, как будто мышцы забыли, как это делается. Улыбка не получается. И от этого становится ещё тяжелее. Затем он резко встаёт с качелей. Не чтобы уйти. Просто чтобы перестать сидеть — сидеть, как побеждённый, как тот, кто позволил миру определить свою цену. Он хочет почувствовать, что ещё может двигаться. Что ещё может решать хоть что-то. Но не уходит. Стоит спиной к ней. Элоиза видит, как напрягаются его плечи, как кулаки сжимаются так, будто он держит в них всё, что не может сказать. Он не делает шаг вперёд. Не может. Потому что уйти — значит остаться одному. А он уже слишком долго был один. — Лучше скажи, что я идиот, — бросает он через плечо, голос хриплый, почти молящий. — Посмейся. Сравни меня с пуделем. С принцессой. С чем угодно — только не… Он обрывает себя. Глотает ком в горле. И Элоиза знает, что он не договорил: «Только не жалей меня». Потому что жалость — это последнее, что он может вынести. А она? Она не хочет жалеть. Она хочет верить — за двоих. Где-то в доме открывается окно. Служанка высовывается, возможно, чтобы проветрить комнату. Но никому из них сейчас нет до этого дела. Они — в своём мире. Где нет света. Нет семьи. Нет Академии. Только двое. Под дубом. Где один просит не сочувствия. А правды. Элоиза не отвечает сразу. Она смотрит на его спину. На линию шеи. На руки, сжатые в кулаки. На верёвки качелей, которые всё ещё слегка колышутся, как будто мир не может успокоиться. Не потому что не знает, что сказать. А потому что знает: если она заговорит — он закроется. Если она прикоснётся — он оттолкнёт. Если она скажет: «Ты настоящий» — он не поверит. Потому что слова — не доказательство. — Тебе действительно нужна моя жестокость? Сейчас? — спрашивает она. Голос тихий. Не насмешливый. Как будто стоит на пороге чего-то, что нельзя вернуть. Бенедикт резко оборачивается. Его глаза горят. Не от гнева. От страха. От того, что если она начнёт сочувствовать, он перестанет быть собой. Перестанет быть кем-то. — Да, — вырывается у него, голос сдавленный, почти отчаянный. — Потому что если ты сейчас начнёшь жалеть меня — я не вынесу этого. Потому что тогда это правда. Что я — просто ещё один Бриджертон, купленный и оплаченный. Не художник. А проект. Не человек. А имя. Он делает шаг к ней. Руки сжимаются в кулаки. Не от злости. Чтобы не дрожали. Чтобы он мог стоять. Чтобы он мог просить то, что нельзя просить. — Так что да, Элоиза. Будь жестокой. Скажи, что я переживаю из-за ерунды. Что мои картины — посредственность. Что я никогда не попал бы в Академию сам. Заставь меня злиться на тебя — потому что это единственное, что я сейчас понимаю! Его дыхание сбивается. Он внезапно замолкает. Будто испугавшись собственной вспышки. Слов, которые сказал вслух. Правды, которую нельзя забрать назад. А потом, тише, уже почти с мольбой: — Или просто уйди. Потому что если ты останешься… я не знаю, что скажу дальше. Где-то вдалеке кричит чайка — резко, одиноко, будто сама природа подхватывает эхо её молчания и бросает его обратно в пустоту. Элоиза слышит этот звук и чувствует, как он врезается в тишину между ними, как осколок стекла. Бенедикт не двигается. Он ждёт. Не её слов. Не её шага. А её решения. Остаться? Уйти? Ударить? Обнять? Он готов ко всему. Ко всему — кроме одного: её жалости. Потому что если она пожалеет его, значит, он уже не тот, кем был для неё. Значит, он — жертва. А не Бенедикт. А она — не Элоиза, которая всегда верила в него больше, чем он в себя. Она смотрит на него — на напряжённые плечи под тканью сюртука, на сжатые кулаки, на всё то, что он пытается удержать внутри. И вдруг понимает: маска спала не только с него. Спала и с неё. — Ты ужасный, — говорит она, и голос её дрожит, как струна, натянутая до предела. — Ужасный художник. Ужасный брат. Ты рисуешь, как будто краски тебя ненавидят. Ты слушаешь, как будто слова — пыль. Ты стоишь там, как будто весь мир должен извиниться перед тобой… А я… я ненавижу тебя. Слово падает в воздух, тяжёлое, как камень. И в тот же миг — рушится. Потому что она не ненавидит. Она боится. Боится, что он поверит в эту ложь. Боится, что он уйдёт. Боится, что он перестанет быть тем, кем был для неё всегда — не братом, не эксцентриком, не «Бенедиктом Бриджертоном», а просто… им. И тогда она плачет. Не тихо. Не сдержанно. Не как светская дама, умеющая прятать слёзы за веером. А как ребёнок — громко, беззащитно, с размазанными слезами и соплями, с дрожью в горле и комом в груди. Как тот, кто только что сказал «ненавижу» самому близкому человеку и сразу понял, что это самая большая ложь в его жизни. Бенедикт застывает. Не от её слов — от того, как они ломаются в воздухе, как будто сами не верят себе. Его лицо бледнеет. Губы чуть дрожат. Он смотрит на неё: на мокрые щёки, на дрожащие ресницы, на то, как она даже во лжи остаётся прозрачной, как стекло. Она не умеет притворяться. Даже когда это спасло бы их обоих. А потом — он смеётся. Громко. Резко. С хрипотцой, будто смех вырвался из него вопреки всему — как последний способ не упасть на колени и не заплакать вслух. — Вот видишь? — Он хватает её за плечи. Не трясёт. Просто держит — крепко, как якорь в бурю, как опору, когда под ногами уже нет земли. — Ты врунья. Ты плачешь, когда говоришь, что ненавидишь меня. Ты никогда не умела лгать, Элоиза. Его пальцы впиваются в ткань её рукавов — не больно, но так, что она чувствует каждый нерв, каждый импульс, проходящий между ними. Это не прикосновение брата. Это — признание. Жаркое, живое, настоящее. То, что нельзя назвать, но невозможно отрицать. — Если бы я был ужасным братом, ты бы не пришла. Если бы я был ужасным художником, тебе было бы всё равно. Но ты здесь. Ты плачешь. Значит, я — кто-то. Для кого-то. Он резко отпускает её. Отшатывается, будто обжёгся. Проводит ладонью по лицу — быстро, резко, будто стирает не слёзы, а доказательство слабости. Но Элоиза видит: его щёки мокрые. Он тоже плачет. Просто не называет это так. — Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Потом вдруг тянет её обратно. Уже не за руки. Не за плечи. Обнимает. Так крепко, что у неё перехватывает дыхание. Как будто боится, что если отпустит — она исчезнет. Как будто он держится не за неё, а за последний шанс быть собой. — Я всё исправлю, — шепчет он. — Не знаю как. Но исправлю. Он прижимает её к себе, как будто она — стена, а вокруг — обвал. Как будто она — последняя соломинка, за которую можно ухватиться, не утонув в собственном имени, в собственной лжи, в собственном позоре. Шепчет в её волосы — так тихо, что даже ветер не осмеливается подслушать: — Просто… не отрекайся от меня. Даже если я этого заслуживаю. Это не игра. Не маска. Не шутка, прикрытая сарказмом. Это — он. Настоящий. Сломанный. Человек, который больше не может притворяться, что ему хватает имени, титула, фамилии. Ему нужно её признание. Её вера. Её присутствие — как доказательство, что он существует не только в чужих глазах, но и в её. Элоиза плачет сильнее. Не тихо. Не красиво. Она цепляется за него — пальцами в ткань его сюртука, лбом у него на груди, всем телом, будто пытается влиться в него, чтобы он не ушёл. Не от слабости. От необходимости. Потому что она не может стоять одна. А он — тем более. Вместе они — не идеальны. Но вместе они — держатся. — Это ужасно, — шепчет она. Голос рвётся. Не от боли. От правды. От того, что всё, что они строили — маски, шутки, «реликвии», качели, бочки — оказалось хрупче, чем бумага. И теперь они стоят среди обломков. Вместе. Он держит её так крепко, что дышать почти невозможно, но она не просит отпустить. Потому что чувствует: он не может. Не из упрямства, не из страсти — из страха. Страха, что если он ослабит объятие хоть на мгновение, она рассыплется, как пепел в ладонях. А может, рассыплются они оба — потому что сейчас они держатся не друг за друга, а за то, что ещё осталось целым между ними. — Знаю, — его голос грубый, сломанный, но полный всего того, что он не может сказать. — Это чертовски ужасно. И я… я не знаю, как это исправить. Он прячет лицо в её волосах. Дыхание горячее. Неровное. Как будто каждый вдох — попытка собрать себя по кусочкам. — Но я попробую. Клянусь. Даже если для этого придётся… не знаю, сжечь Академию. Или Энтони. Или себя. Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. Пальцы дрожат, когда он стирает её слёзы большими пальцами. Не спеша. Будто бы запоминает, как она выглядит, чтобы знать, чего он никогда больше не допустит. — Только перестань плакать. Пожалуйста. Это… это хуже, чем когда ты говоришь о «реликвиях». Но он сам ещё не справился со своим голосом. С тем, как он дрожит. С тем, как его веки подрагивают, словно внутри него что-то рушится, и он не знает, как это остановить. Он прижимает её голову к своему плечу. Глухо смеётся: — Боже, мы оба — катастрофа. Но в этом смехе нет веселья. Только облегчение. Только понимание. Что они не одни. Что они не идеальны. Что они не сильные. Что они падают. И, кажется, это пока всё, что имеет значение.