Непорочное воображение мисс Бриджертон

На балу Фезерингтонов Элоиза прислоняется к мраморной колонне, будто шпионка, замаскированная под светскую девицу, и наблюдает за падением империи. Не той империи, что рушится за океаном или в парламенте. Нет. Та, что здесь, под хрустальным светом люстры, в шелесте юбок и вежливом молчании, которое громче любого крика. Она не смотрит на леди Уитмор, которая сегодня уже трижды рухнула в обморок (в последний раз — прямо в вазу с гортензиями, откуда её вытащили с лепестками в волосах и выражением глубокого удовлетворения). Она не смотрит на Колина, который, стоя у открытого балконного окна, чертит на запотевшем стекле силуэт женщины — не узнаваемый, но явно вдохновлённый, — и тут же стирает его, заметив, что за ним наблюдает лакей с подносом лимонада. Нет. Её взгляд прикован к Энтони. Он танцует с Кейт Шарма. С сестрой своей сбежавшей невесты. Они кружатся в самом центре зала, под громадной хрустальной люстрой, о которой ходят слухи: однажды она рухнула прямо на лорда Бромли, но он выжил — не благодаря удаче, а потому что даже смерть сочла его слишком скучным, чтобы забирать. Все смотрят. Не шепчутся. Не указывают веерами. Просто смотрят — как смотрят на затмение или на внезапный снег в июне. С невозмутимым восхищением. «Виконт вновь нарушает законы общества. Как интересно», — будто бы говорят их лица. Обычно в такие моменты Элоиза поворачивается к Пенелопе. Та вздыхает — мягко, будто вдыхает саму идею любви, — и говорит: — Как романтично! В её голосе нет и тени иронии, только светлая, почти детская вера в то, что сердце способно одолеть даже этикет. Но сегодня Элоиза не ищет романтики. Она ищет Бенедикта. И находит. Он стоит у дальней стены, с бокалом вина в руке, плечи напряжены, взгляд прикован к танцующей паре. Его лицо — маска, но Элоиза знает: за ней не холод, а приговор. Будто он один видит, что этот танец — не просто нарушение этикета, а начало чего-то большего. Что-то, что перевернёт их всех. И, возможно, именно поэтому он выглядит так, будто уже знает, чем всё закончится. — Значит, Энтони всё-таки устроит вторую свадьбу в этом сезоне, — произносит она, приближаясь с видом агента, доставившего дипломатическую телеграмму из самого сердца светского хаоса. — Какой он всё-таки… скандальный виконт! — добавляет она с восторгом, будто речь идёт не о брате, а о персонаже в особенно удачной пьесе. — Если и эта свадьба развалится, я настоятельно предложу ему в третий раз жениться… на их матери. Это будет гениально. Идеально. Я даже надгробие ему закажу. С надписью: «Здесь покоится виконт, который женился на всём, что дышало, кроме лошади… хотя, возможно, и на ней тоже». Она делает паузу, наслаждаясь собственной дерзостью. — Или: «Здесь покоится виконт, чьё сердце было слишком велико для одной невесты, но слишком мало для здравого смысла». И тут она хихикает — чисто, звонко, почти невинно. Но в этом смехе — вся жестокость маленького воробья, который не просто нашёл червяка, а решил поиграть с ним перед завтраком: подбросить, покатать, посмотреть, как он извивается, прежде чем проглотить. Бенедикт, до этого стоявший с бокалом вина и мрачно всматривавшийся в танцующего Энтони, будто тот совершает ритуальное жертвоприношение под звуки скрипок, вдруг фыркает так резко, что вино вздрагивает и едва не переливается через край на безупречный жилет. Он торопливо ставит бокал на подоконник (или, возможно, на голову проходящего мимо лакея, Элоиза не разглядывает), и поворачивается к ней. Его лицо — целая пьеса в трёх актах: сначала шок, потом восхищение, и наконец — чистый, неподдельный ужас. Так смотрят на гения, который только что изобрёл огонь… и тут же предложил поджечь библиотеку. — Во-первых, ты чудовище, — шипит он, но уголки его губ предательски подрагивают, выдавая, что он уже рисует этот памятник в уме. — Во-вторых… ты абсолютно права. Он прикрывает рот рукой, но плечи его уже трясутся от смеха, словно внутри него проснулся демон веселья, давно запертый под маской серьёзности. — Он действительно мог бы пойти по нисходящей: невеста, её сестра, их мать… — Он делает паузу. — А что дальше? Их собака? Затем он резко хватает её за локоть. Оттаскивает за колонну, подальше от любопытных ушей, от вееров, от матерей, от правил. Его глаза горят тем самым знакомым озорством — смесь хулиганства и понимания, будто они — не брат и сестра, а преступники, готовящиеся к ограблению. — Но если ты хочешь по-настоящему разрушить его репутацию… — Он наклоняется ближе. — …мы могли бы пустить слух, что он уже сделал предложение леди Шарма. Просто посмотри на них. Он кивает в сторону зала, где Энтони и Кейт кружатся так, будто не танцуют вальс, а вызывают друг друга на дуэль взглядами — между ними не музыка, а молнии, искрящиеся прямо над паркетом. — Это же не просто скандал, — говорит он, и в его голосе уже слышится та особая интонация: будто он одновременно и режиссёр, и зритель в театре собственного разума. — Это премьера. «Виконт Бриджертон: от дочери — к матери!» Мы могли бы продавать билеты. С программками на пергаменте. С закусками в виде миниатюрных разбитых сердец из марципана. И коктейль — «Слёзы Эдвины». С лимоном, льдом и каплей настоящей горечи. Подавать только в хрустальных бокалах, чтобы боль звенела. Он замолкает. Улыбка не сходит с его губ, но шутка уже позади. Теперь он смотрит только на Элоизу. И в этом взгляде — всё, что они никогда не назовут вслух: озорство, которое спасало их в детстве, гордость, которую они дарят друг другу, когда мир требует покорности, и любовь — не романтическая, не плотская, а та, что глубже крови: тихая, нерушимая, почти святая в своей странности. — Ну что, сестрица? — спрашивает он, и в голосе — вызов, сочувствие и соучастие в одном. — Начинаем операцию «Надгробие»? И в этот момент — несмотря на всю абсурдность ситуации, несмотря на Академию, на качели, на слёзы, на то, что он боится быть никем, — она понимает: всё будет хорошо. Потому что он — её Бенедикт. С хвостом пуделя, бочками, бутоном в кармане и взглядом, в котором: «Ты моя, даже когда я не могу сказать это вслух». А она — его Элоиза. С чернилами, ложью, «реликвиями» и голосом, который знает: «Я не одна. Я никогда не была одна». И никакие Академии, скандалы или дурацкие браки этого не изменят. Она смотрит на него. Не с вызовом. Не с улыбкой. А с тихим, почти детским любопытством, будто впервые замечает то, что всегда было на поверхности: «Ты не просто играешь изгоя. Ты хочешь быть им. Почему?» — Тебе так понравилось быть изгоями общества? — спрашивает она мягко, почти ласково. — Или это просто удобная роль? Бенедикт наклоняется к ней — не слишком близко, но достаточно, чтобы она почувствовала его дыхание: тёплое, с лёгким привкусом шампанского и чем-то неуловимым, что не поддаётся названию. Чем-то, что пахнет безумием. Его глаза сверкают тем самым опасным блеском, который обычно предвещает хаос, скандалы и, возможно, пожар в библиотеке. — Дорогая, мы Бриджертоны. Мы всегда были изгоями — просто раньше это было скучно. Он делает паузу — не ради драмы, а ради эффекта. Поправляет жабо с театральным достоинством, будто не укладывает кружева, а надевает доспехи перед битвой. — Но если уж выходить за рамки приличий, — говорит он, — то так, чтобы об этом заговорили не на неделю, а на поколение. Например, устроить третью помолвку за сезон. Или, скажем… Он резко хватает со стола два бокала шампанского. Один протягивает Элоизе. Другой поднимает в тосте. Его глаза горят — не от вина, а от чистого, почти детского вызова. — …пустить слух, что мы с тобой — тайные любовники. Просто чтобы посмотреть, у кого первым лопнет сосуд: у матери или у самой королевы. Он смотрит прямо в глаза. Не моргает. «Попробуй меня остановить. Попробуй сказать, что я не прав. Попробуй признать, что ты боишься». Его улыбка — не насмешка, не вызов, а чистое, беззастенчивое безумие. Так улыбаются те, кто уже давно переступил черту и теперь зовёт за собой: «Давай сожжём мир. Ты и я. Как всегда». — Ну что, любовь моя? — спрашивает он, и в голосе — не ирония, а вызов, облечённый в ласку. — Готова устроить самый эпический скандал в истории Лондона? В его взгляде — не шутка. Обещание. «Я с тобой. До конца. Даже если этот конец — безумие. Потому что если уж быть изгоями… то вместе». Элоиза вздрагивает. Не от сквозняка, не от холода — от внезапного, ледяного страха, который поднимается из груди и хватает за горло, как письмо с печатью, которую нельзя разорвать, но и не нельзя оставить нетронутым. Её лицо бледнеет, как лист пергамента, на котором только что чернилами вывели приговор: «Осуждена за то, что слишком долго притворялась, будто не слышит сердце». Рука с бокалом дрожит. Не от вина — от слов. Она ставит его на поднос проходящего мимо лакея чуть резковато, будто отодвигает не хрусталь, а саму опасность. Скандала она не боится — умеет превращать его в оружие. Она боится того, что он сказал. Того, как он сказал. Того, что за этим скрывается. «Любовь моя». «Тайные любовники». «Самый эпический скандал». Это не игра. Это признание, замаскированное под безумие, а может, наоборот: безумие, замаскированное под признание. А она… она не готова. — Ты сошёл с ума, — шипит она, голос срывается на шёпот, будто боится, что стены услышат. — Я не буду шутить о таком! Но дрожь в голосе выдаёт её. Это не гнев. Это страх — не перед обществом, не перед матерью, не перед королевой. А перед тем, что он видит. Что проверяет, сможет ли она снова смеяться над тем, что теперь больно. Сможет ли притвориться, что между ними — только дружба, только детство, только игра. Когда на самом деле между ними — всё. Бенедикт замирает. И вдруг — всё вокруг будто замирает вместе с ним. Даже шампанское в его бокале перестаёт плескаться, будто пузырьки тоже поняли: что-то пошло не так. Его улыбка гаснет — не медленно, а резко, как свеча под порывом ветра. Элоиза видит, как его глаза расширяются — не от гнева, не от раздражения, а от настоящего потрясения. Он не ожидал этого. Она знает, что он думал: «Она засмеётся. Она всегда смеётся. Даже когда мир рушится — она смеётся». Но она не засмеялась. Она побледнела. И теперь он смотрит на неё так, будто не шутку произнёс, а удар нанёс — прямо в то место, где у неё нет кожи, только нервы и память. — Элоиза… Его голос — не уверенный, не дерзкий. Он звучит так, будто он только что уронил что-то хрупкое и не знает, можно ли это собрать обратно. Он ставит бокал. Слишком резко. Стекло звенит — коротко, пронзительно, как сигнал тревоги. И тут же его пальцы обхватывают её запястье — не больно, но так, что уйти невозможно. — Я шучу, — говорит он, почти выдыхает. — Чёрт возьми, конечно же, я шучу! Но голос у него хриплый. И в нём — не уверенность, а страх. Страх, что шутка стала правдой. Что правда стала раной. Она чувствует, как он смотрит на неё — не как на соучастницу заговора, не как на сестру, с которой можно всё, а как на человека, которого он только что случайно ударил словом. И вдруг ей становится страшно не за себя, а за него. Потому что она видит: его собственные слова обернулись против него. Его безумие — не маска. Оно настоящее. И оно болит. — Я просто… — Он проводит рукой по лицу, будто стирает не пот, а годы притворства. — Я дурак. Прости. Я не думал, что… Не договаривает. Но она слышит то, что остаётся за словами: «…что это всё ещё больно. Что я всё ещё раню тебя. Что ты — не просто сестра. Ты — моя совесть. Моя тень. Моя правда». Он тянет её за собой — быстро, почти грубо — в самый тёмный угол зала, за тяжёлый бархатный занавес, где пахнет пылью, воском и забытыми секретами. Там, где их не услышат ни мать с её вечным: «Что скажут люди?», ни леди Дэнбери с её пронзительным взглядом, ни даже Колин с его вечным вздохом: «Боже, вы оба безнадёжны». — Слушай, — говорит он, и в голосе больше нет иронии, нет защиты, нет маски. Только усталость и страх. — Я бы никогда. Ты знаешь это, да? Его пальцы приподнимают её подбородок — не как брат, не как шалопай, а как человек, который боится, что она уже решила: «Это конец». — Я могу быть идиотом, но не настолько. Ты — моя сестра. Моя лучшая часть. И если бы кто-то посмел… Он вдруг стискивает зубы, потому что его голос предательски дрогнул. Потому что он почти сказал слишком много. Где-то за занавесом начинается новый танец. Чьи-то шаги проходят мимо. Но здесь, в этой щели между стеной и бархатом, время будто остановилось. Мир ждёт: «Скажут ли они правду? Или снова спрячутся за шутками про свадьбы и надгробия?» Он отпускает её подбородок и берёт её руки в свои — так крепко, что пальцы немеют. Не от боли. От напряжения. От нужды быть услышанным. От любви, которую нельзя назвать, но которую невозможно скрыть. — Забудь. Забудь, что я это сказал. Это была глупая шутка. Я… Он замолкает. Потому что слова вдруг кажутся ему ненужными. Потому что он уже сказал всё. Вместо этого он просто смотрит на неё. — Прости. Я больше не буду. И в его глазах — что-то новое. Что-то взрослое. Он больше не мальчик, который прячется за шутками про слонов и «реликвии». Он просто Бенедикт. И он боится её потерять. Элоиза смотрит на него. Долго. Молча. Не моргая, будто пытается запомнить каждую тень в его глазах, чтобы потом вычеркнуть их из памяти, как ошибку в черновике. Потом резко зажмуривается. Поднимает дрожащие пальцы к вискам и трёт — не от головной боли, а будто пытается стереть всё, что услышала, увидела, почувствовала. «Забудь. Забудь, что он сказал. Забудь, как это прозвучало. Это была шутка. Это всегда шутка». Но не получается. И тогда почти рычит. Не как леди. Не как Бриджертон. А как зверёк, загнанный в угол собственным сердцем. Она распахивает глаза. Цепляется за лацканы его сюртука — крепко, отчаянно, будто он единственный якорь в мире, который внезапно стал жидким. Тянет его к себе. Не для поцелуя. Не для удара. А для признания — того, которое она не может произнести, но требует, чтобы он его услышал. — Ты сводишь меня с ума! — выдыхает она, голос дрожит, но не сдаётся. — Превращаешь в какую-то… жалкую девчушку, которая томно вздыхает вслед твоим волосам и считает твои шаги по коридору! Это неприемлемо! Я такого не потерплю! Она трясёт его — не из злости, а из отчаяния. Достаточно, чтобы пуговицы на его жилете звякнули, как маленькие колокольчики тревоги. Каждое движение — мольба, замаскированная под угрозу: «Не смей быть серьёзным. Не смей быть уязвимым. Не смей заставлять меня чувствовать то, что нельзя назвать, потому что если я назову это, оно станет настоящим. А если оно станет настоящим, я больше не смогу притворяться, что мы просто брат и сестра. Что между нами — только дружба. Только детство. Только игра». Она отпускает его. Руки падают, как будто их обожгло. И шепчет — уже не в гневе, а почти в отчаянии: — Не делай так больше. Пожалуйста. Я не… я не умею с этим. Бенедикт хватает её за запястья. Но не отталкивает. Притягивает ещё ближе, так что между ними остаётся лишь расстояние для одного безумного шёпота — для признания, которое нельзя произнести вслух. — Ты сама сводишь меня с ума! — его голос звучит хрипло, почти зверино. — Ты врываешься в мою жизнь, дразнишь меня, заставляешь чувствовать то, что нельзя чувствовать, а потом… потом… обвиняешь меня в этом?! Его дыхание горячее. Неровное. Губы в дюйме от её уха. Как будто он не говорит — он вливает правду прямо в её кровь. Признаётся в преступлении, которое совершал годами. — Ты хочешь, чтобы я перестал? — спрашивает он, и в его голосе — не вызов, а усталость. — Хорошо. Но тогда перестань сама. Не трогай меня. Не смотри на меня так. Не смейся над моими «волосами». Уйди. Элоиза слышит: «Перестань быть моей правдой. Перестань быть тем, кто знает меня без слов». Он резко отпускает её. Отшатывается, не потому что хочет, — она это чувствует всем телом, — а потому что должен. Потому что ещё секунда — и он скажет то, что нельзя вернуть. То, что разорвёт их навсегда или свяжет неразрывно. А он, видимо, боится и того, и другого. — Или… — его голос ломается, будто он сам не верит, что произносит это вслух, — или признай, что ты тоже не можешь остановиться. Где-то за занавесом — шёпот. Нервный, настойчивый. Мать. Колин. Возможно, даже леди Дэнбери с её: «Ах, эти Бриджертоны!» Но ни один из них не шевелится. Потому что здесь, в этой щели между стеной и бархатом, происходит не скандал. Происходит выбор. Тот самый, который они откладывали годами под видом шуток, «реликвий» и пуделей с хвостами в бочках. Он смотрит на неё. Грудь его вздымается, будто он только что пробежал милю. А глаза… Его глаза — не огонь. Не тьма. А два зеркала, в которых она видит себя: ту, что боится, но не может отвернуться. В них больше нет маски. Нет «почти». Нет «может быть». Только правда. Голая, дрожащая, беззащитная. — Выбирай, — говорит он. — Сейчас. И она понимает: он не угрожает. Он умоляет. Потому что каждое её прикосновение — для него как удар ножом. Не потому что режет. А потому что он не может вытащить его — не хочет. И он знает: она чувствует то же самое. Что каждое его слово — не шутка, а признание. Что каждый их взгляд — не случайность, а обещание. Что они уже давно перестали быть просто братом и сестрой. Они стали чем-то другим. Чем-то, что нельзя назвать. Но и игнорировать — тоже нельзя. И теперь он ждёт. Не ответа. А решения. Потому что он больше не может жить в этом «почти». А она… Она тяжело вздыхает. Не от усталости. От сдачи. От того, что бороться больше нет смысла. Медленно, будто боится, что он растворится в воздухе, если она пошевелится слишком быстро, она тянется к нему рукой. Пальцы дрожат не от страха, а от надежды — той самой, которую она годами прятала под насмешками и чернильными пятнами. — Конечно, я не могу остановиться, — говорит она, и в голосе — ни раскаяния, ни вызова. Только ясность. — Никто не может меня остановить. Я… неудержима. Всегда была. Она произносит это не как оправдание. Не как мольбу. А как факт — такой же неоспоримый, как прилив или закат. Как закон природы, записанный не в книгах, а в костях. Как приговор, который она сама вынесла себе в детстве, стоя перед зеркалом в платье, которое ей не шло, и шепча: «Я не буду той, кем хотят меня видеть». И с тех пор — ни разу не отступила. Бенедикт хватает её руку — не осторожно, а как будто боится, что она исчезнет, — и прижимает её ладонь к своей груди, прямо к бешеному стуку сердца под тонкой тканью жилета. Не как доказательство. А как приговор. — Знаешь, что самое ужасное? — его голос звучит, как скрежет камней по стеклу: низкий, хриплый, будто он выдирает слова из себя, как шипы из плоти. — Я люблю это. Люблю, когда ты неудержима. Люблю, когда ты разбиваешь все правила. Даже когда ты разбиваешь меня. Он наклоняется так близко, что их лбы почти соприкасаются, а дыхание смешивается в одно горячее, дрожащее пространство между ними, как будто они дышат одной жизнью, и если один перестанет — погибнут оба. — Но если мы сделаем этот шаг… обратной дороги не будет. Ты понимаешь это, да? Его пальцы впиваются в её талию, не чтобы притянуть, а чтобы удержать. Она чувствует это всем телом: он не держит её — он цепляется за последнее, что ещё не рухнуло. За ту самую грань, за которой уже не будет: «брат и сестра», «детские шутки», «мы просто так». За которой будет только правда. И последствия. Где-то за их спинами бархатный занавес шевелится — кто-то приближается. Мать. Колин. Лакей с подносом шампанского и пустой улыбкой. Неважно. Потому что он уже не слышит их. Она видит это по тому, как замирает его дыхание, как напрягаются мышцы под её ладонью. Он слышит только её. Только тишину между ними — ту, что кричит громче любого скандала. — Скажи «нет» сейчас, — говорит он, и в голосе — не угроза, а почти мольба, — и я отпущу. Навсегда. Будем просто… братом и сестрой. Как должно быть. Но она смотрит в его глаза и видит не требование. Видит пропасть. Видит человека, который стоит на краю и просит: «Скажи «да». Спаси меня. Погуби меня. Выбери меня». Он замирает. Даёт ей последний шанс сбежать. Как должен. Как не хочет. Элоиза прикрывает глаза. Глубоко вздыхает. Не от страха. От принятия. Потому что она уже давно знает ответ. Она просто ждала, когда он попросит его вслух. — Мы всё равно будем братом и сестрой, — говорит она, и в её голосе нет ни вызова, ни дрожи, ни даже тени сомнения. Только покой. Тот самый, что приходит после долгой бури — не потому что шторм утих, а потому что она наконец понимает: она не тонет. Она плывёт. Как будто она наконец-то нашла ответ на вопрос, который мучил её с тех пор, как впервые осознала, что «должно быть» и «есть» — две разные вселенные. — Просто… будем немного больше, да? Она открывает глаза. Не медленно. Не театрально. А так, как открывают дверь в комнату, где давно не было света. И смотрит — не на него. А прямо в его душу. Туда, где нет масок, нет шуток, нет «почти». Туда, где он — просто Бенедикт. А она — просто Элоиза. И этого, оказывается, достаточно. Больше чем достаточно. Бенедикт замирает. Его пальцы дрожат на её талии. Дыхание сбивается. А в глазах — целая буря: страх, надежда, жажда, и что-то ещё — то, что нельзя назвать, но что разрушит их обоих, если оставить без присмотра. — Да, — вырывается у него хрипло. — И нет. Потому что это… это никогда не будет «просто». Он прижимает её к себе так, что швы её платья трещат, а его губы впиваются в её волосы — не поцелуй, а что-то большее: молитва, клятва, последнее дыхание перед падением. — Мы сожжём весь Лондон дотла. Мать умрёт от апоплексического удара. Энтони пристрелит меня. А ты… Он отстраняется ровно настолько, чтобы увидеть её глаза. Его улыбка — кривая, почти безумная. Как у человека, который уже принял решение идти в ад и радуется каждому шагу. — …ты будешь смеяться. Потому что ты любишь хаос. А я… я люблю тебя. Где-то за занавесом раздаётся голос матери, резкий, как удар хлыста: — Где, чёрт возьми, мои дети?! Но Бенедикт уже тянет Элоизу за собой в дальнюю дверь — не от чего-то, а к чему-то. К ним. К их миру, который они только что создали в тишине за бархатным занавесом: из дыхания, прикосновений и одного-единственного «да», произнесённого без слов. Потому что «просто» — это для других. Для тех, кто боится быть слишком ярким, слишком странным, слишком настоящим. А они — Бриджертоны. Их история никогда не вписывалась в рамки светских хроник. Она рвала их. И будет рвать — даже если за это придётся заплатить — репутацией, спокойствием, сердцем. Когда они выходят во внутренний двор, оказывается, что все уже там. Толпа собралась у мраморного фонтана, где вода журчит так, будто тоже в курсе последних сплетен. Перешёптывания летают, как искры: — Леди Фезерингтон устроила сюрприз! — Говорят, салют! — Нет, пирожные с трюфелями и золотой глазурью! Элоиза почти улыбается. Мир продолжает играть в свои игры. Но они — уже нет. Бенедикт вдруг замирает. Его взгляд цепляется за Энтони — того самого, что стоит чуть в стороне от толпы, с бокалом в руке и выражением человека, который только что выиграл войну, но не знает, что делать с миром. Бенедикт бросает на Элоизу короткий, почти невидимый взгляд: «Подожди». И идёт к брату. Элоиза остаётся на краю толпы. Не в центре — там слишком шумно для правды. Не в тени — она больше не прячется. А на границе. Как всегда. Там, где можно видеть оба мира и не принадлежать ни одному. Она смотрит, как они разговаривают. Энтони кладёт руку на плечо Бенедикта — жест старшего брата, полный заботы… или предостережения? Говорит что-то тихо. Утешает? Хвалит? Или напоминает: «Ты — Бриджертон. Веди себя соответственно»? Непонятно. Но Бенедикт смотрит на него не как на виконта, не как на главу семьи, не как на того, кто диктует правила. А как на мальчика — того самого, что в детстве строил замки из книг и верил, что если всё расставить по полочкам, мир станет справедливым. Потом он просто отворачивается. Без гнева. Без шутки. Без маски. Просто уходит — от старого мира к новому. И наконец идет к ней. Элоиза машет ему рукой — нетерпеливо, почти по-детски, будто пытается вернуть его из чужой реальности обратно в их. Туда, где нет «должно быть». Где есть только они и всё, что между ними, уже не нужно прятать. — Ты пропустишь салют, Бенедикт, — говорит она, стараясь, чтобы голос звучал легко, почти капризно, будто только что не слышала: «Я люблю тебя». — Хотя, признаться, салют довольно трудно пропустить: он не только ярко будет светиться, но и греметь так, что даже леди Уитмор, в обмороке, подпрыгнет на месте. Она улыбается. Слишком широко. Слишком быстро. — Но с тобой никогда не угадаешь. Что там с Энтони? — добавляет она, уже почти легкомысленно, будто болтает за чаем в гостиной, а не стоит на краю нового мира. — Ты, надеюсь, благословил его союз с матерью сбежавшей невесты? Может, даже предложил тост? «За третью помолвку и первую свекровь в качестве жены!» Шутка выходит неловкой. Слишком неловкой. Потому что за ней — не смех. А страх. Страх услышать, что всё, что они только что построили, — хрупкое, как фейерверк: красивое, громкое… и мгновенное. Страх, что он скажет что-то вроде: «Это было безумие. Забудь». А она уже не сможет. Бенедикт подходит к ней, не торопясь, но и не колеблясь. В его глазах — странная, почти пугающая смесь: облегчение, будто он наконец выдохнул после долгого погружения, и новая, незнакомая твёрдость, как будто он перестал просить разрешения быть собой и просто стал. — Нет, — говорит он, — но я предложил нарисовать их свадебный портрет. Втроём. С леди Шармой посередине. Шутка — привычная, братская, с лёгкой ехидцей, какой он всегда прикрывал всё серьёзное. Но голос звучит иначе: глубже, спокойнее, без прежней театральности. Он больше не играет роль. Он просто говорит. Пурпурный свет озаряет его профиль — резкий, гордый, настоящий. Он не вздрагивает. Не улыбается. Просто смотрит в небо — как человек, впервые увидевший звёзды не как украшение, а как ориентир. Потом — на неё. — А Энтони… — он делает паузу, будто взвешивая каждое слово, — наконец признал, что я талантлив. Прямо после того, как я сказал, что бросаю Академию. Его губы искривляются в усмешке, но в ней нет горечи. Только странное, почти тихое принятие: «Их одобрение — не моя ценность». — Типично для него, не так ли? — добавляет он мягко. — Ценить что-то, только когда это теряет. И вдруг хватает её за руку. Не резко. Не отчаянно. А с той уверенностью, с которой берут то, что давно принадлежит. Тянет за собой — не к толпе, не к свету фейерверков, а прочь, в тёмную аллею, где золотые вспышки едва касаются листвы, будто сама ночь решила дать им укрытие. Он останавливается. Поворачивается к ней. В его глазах отражаются огни салюта — алые, золотые, живые, как будто небо празднует то, что они только что начали. — Знаешь, что я наконец понял? — говорит он тихо, почти шепотом, но каждое слово — как удар колокола. — Я не хочу больше тратить время на их правила. На их одобрение. На их «как должно быть». Его пальцы переплетаются с её — крепко, намеренно, как будто запечатывают клятву, которую не нужно произносить вслух. — Так что если мы собираемся сжечь все мосты… давай сделаем это правильно. Небо вспыхивает снова — на этот раз золотом и алмазами, будто сама Вселенная подмигивает им. Он наклоняется. Медленно. Даёт ей время — оттолкнуть, передумать, сказать «нет». Даёт ей выбор. Последний. Где-то позади раздаётся возмущённый визг леди Фезерингтон: — Где этот проклятый оркестр?! Они портят момент! Элоиза краснеет. Не от стыда. От осознания: «Это не игра. Это не шутка. Это — начало». Медленно, будто запоминая каждое мгновение на случай, если завтра мир рухнет, она поднимает руку и касается его лица. Пальцы скользят по бровям, по скулам, по щекам — не как прикосновение, а как клятва: «Я вижу тебя. Всего». Она видит, как он замирает. Не на мгновение — на целую вечность. Его дыхание сбивается, глаза темнеют — не от желания, не от страсти, а от чего-то гораздо более хрупкого: от страха. «А вдруг это сон? А вдруг она исчезнет? А вдруг я всё испорчу?» Она слышит эти вопросы не ушами — сердцем. Потому что они — её собственные. Она чувствует, как он ждёт — не поцелуя, а разоблачения. Ждёт, что она отпрянет. Засмеётся. Скажет: «Шучу, братец!», и всё вернётся на круги своя. Но она не отстраняется. Она остаётся. И тогда его руки находят её талию — не осторожно, не робко, а так, будто они всегда знали этот путь. Как будто их тела помнят то, что умы годами прятали под шутками и этикетом. Он наклоняется. Стирает последние дюймы между ними. Его губы касаются её — сначала едва, почти неуверенно, будто боится, что она растворится, если он коснётся слишком сильно. Но когда она не уходит — когда, наоборот, прижимается ближе, вбирая его дрожь в себя, — его поцелуй меняется. Становится глубже. Жарче. Отчаяннее. Он целует её так, словно это их первый и последний шанс одновременно. Словно завтра мир рухнет, а сегодня — они наконец живы. Салют грохочет над ними. Золото и пурпур вспыхивают в небе, озаряя их силуэты, спрятавшиеся от света, чтобы найти друг друга в тени. Но она не слышит взрывов. Не видит толпы. Не чувствует холода ночи. Потому что здесь, в этой тишине между огнями и громом, есть только он. Только она. И поцелуй, который стирает все границы — между братом и любовником, между правилами и правдой, между «нельзя» и «я выбираю тебя». Когда они наконец разрывают поцелуй, он не отпускает её. Прижимает лоб к её лбу. Его дыхание сбивчиво. Голос — хриплый, словно он вырывает эти слова из самого сердца: — Теперь… теперь уже точно обратной дороги нет. Он делает шаг назад. Но его руки всё ещё держат её, словно он не в силах разомкнуть пальцы, не в силах отпустить то, что только что стало его воздухом. — Ты… ты уверена? В его глазах и надежда, и страх, и что-то ещё — что-то ненасытное, что-то, что говорит: «Я не переживу, если ты скажешь «нет» сейчас». Где-то вдалеке раздаётся голос Колина: — Кто-нибудь видел Бенедикта? Леди Дэнбери хочет… Но его слова тонут в новом залпе салюта — громком, ослепительном, будто небо решило заглушить всё, что не вписывается в светские хроники. Элоизе всё равно. Пусть весь Лондон горит. Она уже в огне. И, странно, но ей не больно — наоборот, тепло. Она облизывает губы. Не от смущения. Не от страсти. А как учёный после первого опыта: пробует на вкус, чтобы понять — получилось ли. Удалось ли. Стоит ли повторять. — Да, я уверена, — говорит она, отмахиваясь от собственного сомнения, будто от надоедливой мухи. Голос звучит небрежно, почти вызывающе, но брови слегка сведены — как у человека, делающего запись в лабораторном журнале под заголовком «Эксперимент № 1: Поцелуй с братом (не по крови, а по душе)». — Это было… не ужасно. Хотя в теории звучит ужасно: слюни, неловкость, возможный ушиб носа… Но на практике… — она делает паузу, почти улыбается, — не так плохо. Она замолкает, задумчиво глядя на него. Потом медленно, почти насмешливо, проводит пальцем по его губам — лёгкое, почти дерзкое касание. Но в этом жесте — вся та нежность, которую она не умеет выражать словами. Потому что слова — для света. А это — для тьмы. Для них двоих. Для мира, который они только что создали между вздохом и фейерверком. Бенедикт хрипло смеётся. Его дыхание всё ещё неровное, а глаза горят в темноте — не от страсти, а от облегчения, как будто он, наконец, перестал бояться быть собой. — Слюни? Серьёзно? — он прикусывает её палец, когда он скользит по его губам, но не больно — скорее игриво, с вызовом, как будто говорит: «Ты хочешь критиковать? Тогда я покажу тебе, на что способен». — Я только что перевернул нашу жизнь с ног на голову, а ты критикуешь технику? Он снова тянется к ней. Но теперь его руки — не ищущие, а знающие. Уверенные, как будто они уже прожили эту близость в сотне тайных снов. Он целует её быстро. Звонко. Как будто роняет последнюю маску в костёр детских шуток и смотрит, как она вспыхивает. Он отстраняется — ровно настолько, чтобы она почувствовала расстояние как обещание, а не отказ. И шепчет, с лёгкой усмешкой, будто делится секретом, который изменит всё: — Вот. Без слюней. Довольна? Но в его глазах — не просто шалость. Там горит что-то новое: тихое, настойчивое, неотвратимое. Обещание, замаскированное под ухмылку: «Это только начало». — Потому что если ты думаешь, что это всё… — он наклоняется ближе, голос падает до шёпота, почти касаясь её губ, — ты ошибаешься. И он прижимает её к стволу ближайшего дерева — не грубо, а как будто это их укрытие, их тайный храм, где никто не услышит, что он шепчет между поцелуями: — Я научусь. Для тебя. С тобой. Его губы скользят по её шее. Лёгкие. Трепетные. Как будто он впервые позволяет себе быть нежным. А потом — новый залп салюта. Небо разрывается на осколки света, и земля дрожит под ногами, будто сама природа не выдерживает их дерзости. Они оба вздрагивают, но не отрываются. Не могут. Потому что это — их начало. И пусть весь Лондон обратится в пепел, пусть леди Дэнбери лишится чувств, пусть мать сотрёт их имена из семейной Библии — им всё равно. Они уже не в этом мире. Элоиза смеётся — тихо, почти беззвучно, прямо в самую ямку у него на шее, где пульс бьётся так же быстро, как её собственный. Там, где никто не услышит. Где только он почувствует — теплом, дрожью, жизнью. — Нет, мне понравились твои слюни, — шепчет она, и в голосе — вызов, нежность и детская дерзость. — Ты съел что-то сладкое недавно? Или ты сам по себе такой?.. Сладкий, как карамель. Её пальцы не отпускают его лица. Она касается его не как любовница — слишком рано для этого. А как учёный, наткнувшийся на явление, которое не вписывается ни в одну теорию: ни в этикет, ни в родословную, ни в здравый смысл. Пальцы скользят по скулам — резким, как линии в его эскизах. По губам — всё ещё тёплым от поцелуя. По шраму над бровью — тонкому, почти невидимому, о котором он никогда не рассказывал, но который, кажется, знает всю его правду. Бенедикт закатывает глаза с преувеличенным драматизмом — так, будто только что услышал, что его избрали королём абсурда. Но его губы тут же расплываются в той самой ухмылке, которая сводит с ума половину Лондона, а теперь, кажется, и её. — Это шампанское, глупая, — говорит он, но в голосе — ни капли раздражения. Только тёплая, почти интимная насмешка, будто он только что выдал не шутку, а признание, спрятанное под мишурой. — Или ты. Потому что, клянусь, с тех пор как я тебя поцеловал, у меня во рту всё кажется сладким. Он притягивает её ближе. Его пальцы впиваются в её бока — не больно, но так внезапно, так знакомо, что она взвизгивает — точь-в-точь как в детстве, когда он щекотал её, а она брыкалась, смеясь до слёз, пряча лицо в складках его рубашки. — Но если ты хочешь проверить ещё раз… Он целует её снова — уже не нежно, а ненасытно, как будто хочет доказать, что да, он может быть гораздо слаще. Что он может быть всем, что она только пожелает. Когда он отпускает её, его глаза сверкают в отсвете фейерверков — золотые от огня, алые от страсти, живые от чего-то нового, что только что родилось между ними. — Ну что? — спрашивает он, чуть запыхавшись, с ухмылкой, в которой нет ни капли сомнения. — Достаточно сладко для тебя? Или мне сбегать за мёдом, лепестками роз и королевским разрешением на скандал, чтобы тебя по-настоящему шокировать? Элоиза смеётся. Не тихо. Не скромно. Не «как подобает леди». А громко, искренне, безудержно, как будто только что выиграла войну, в которой никто даже не знал, что она сражается. Войну за право быть собой. За право быть ими. И в этом смехе — не только радость. А свобода. Наконец-то найденная. — Да ты ещё и сладкий льстец, — говорит она и облизывает губы — не от желания, а с той задумчивой сосредоточенностью, с которой учёный пробует неизвестное вещество на языке. — Значит, можно использовать и язык. Как… по-французски с твоей стороны. С изысканной галантностью и намёком на бунт. Она наклоняется. Медленно. С вызовом. Проводит языком по линии его губ — не как любовница, не как кокетка, а как пират, что только что нашёл карту сокровищ и решает: «Это моё». А когда его губы чуть приоткрываются, будто сама плоть предаёт его тайну, она нагло врывается внутрь. Не просит. Не проскальзывает. А захватывает. Берёт то, что всегда было её по праву. Бенедикт резко вдыхает через нос. Его руки мгновенно сжимают её бёдра, прижимая к себе так, что её ноги отрываются от земли — не в изящном повороте танца, а в отчаянном порыве, будто они вместе бегут от самой реальности. Он отвечает ей с той же дерзостью, его язык встречает её вызов, перехватывает инициативу — горячо, влажно, безжалостно, как будто говорит: «Ты бросила вызов — теперь держись». Когда они наконец отрываются, чтобы перевести дух, его губы блестят, а голос звучит как тёмный шёпот, будто он вырывает признание прямо из глубины души: — Чёрт возьми, Элоиза… Ты убиваешь меня. Он прижимает её спиной к дереву. Одинокая вспышка фейерверка освещает его лицо — разгорячённое, жадное, совершенно потерянное. Не в страсти. В ней. — Ты точно никогда не целовалась раньше? Потому что это… Боже. Его пальцы впиваются в её талию, но он не продолжает. Просто смотрит на неё, словно пытается запомнить этот момент навсегда: её растрёпанные локоны, её губы, её глаза, полные его отражения — не как брата, а как человека, которого она выбрала. Он снова целует её — медленнее теперь, смакуя, как будто хочет доказать, что может быть ещё слаще. И когда она стонет ему в рот, он улыбается именно так, как она ненавидит — самодовольно, торжествующе, обожающе. — Да, язык определённо пригодится, — шепчет он, прежде чем снова поглотить её губы. А салюты тем временем гремят всё громче, будто аплодируют их безумию. Будто весь Лондон знает: «Сегодня ночью что-то изменилось. И мир уже не будет прежним». Она отрывается от его губ, чтобы перевести дыхание. Потом хлопает его по плечу — нарочито обиженно, как будто он только что оскорбил её честь, а не поцеловал так, что у неё перехватило дыхание. — С кем бы я целовалась? С Пенелопой? Зачем мне это? Это что, требует уроков? — возмущается она, но смеётся, представляя эти уроки: «Урок первый: как не укусить. Урок второй: как не смеяться. Урок третий: как не влюбиться». Бенедикт хрипло смеётся. Его руки всё ещё держат её талию, а губы растянуты в той самой ухмылке, которая сводит её с ума — не потому что она красивая, а потому что она его. — Ну, очевидно, с Пенелопой. Или, может быть, с Крессидой Каупер — просто чтобы посмотреть, не растает ли та от отвращения, как сахарная фигурка под дождём. Он целует её в нос — легко, почти насмешливо. Потом — в подбородок, чуть ниже, где пульс ещё не успел успокоиться. И улыбается, видя, как она морщится, как будто это оскорбление, а не ласка. Но в его глазах — не злорадство. А облегчение. Будто её возмущение — самое действенное лекарство от всех ран, нанесённых миром, правилами и годами молчания. — А уроки… — его голос опускается, становится низким, почти опасным, — о, да. Они очень важны. К счастью, я всегда готов пожертвовать собой ради твоего… мастерства. Он снова притягивает её к себе, но без спешки, без отчаяния. Только намерение. Его поцелуй — медленный, дразнящий, почти театральный: будто он действительно решил взять на себя роль учителя. И теперь наслаждается каждой секундой. — Вот, смотри… — шепчет он, губы скользят по её, едва касаясь, — сначала так… Элоиза уже готова огрызнуться. Бросить резкое: «Я не нуждаюсь в учителях!» Она хочет толкнуть его за эту дерзкую ухмылку, за эту невозможную самоуверенность, за то, что он снова — всегда — знает, как вывести её из равновесия. Но протест тонет — не в словах, а в новом поцелуе. Глубоком. Тёплом. Невозможном. Таком, что стирает все правила, все возражения, всю гордость. И вдруг она понимает: возможно, немного практики ей действительно не повредит. Особенно если «учитель» так… старателен.