Между строк

Солнце светило так ярко, а воздух был прохладный и хрустящий. После обеда они направились к конюшням, где Шарлотта, сияя от предвкушения, протянула Сьюзи аккуратный комплект: плотные брюки для верховой езды и высокие сапоги. — Держи. Без этого никак. И поверь, в них ты будешь выглядеть не хуже, чем на обложке модного журнала, — подмигнула она. Сьюзи, примерив всё это, появилась на конюшенном дворе — и Эдвард на мгновение потерял дыхание. Не строгая бизнес-леди, в платьях и каблуках — а женщина в обтягивающих брюках, высоких сапогах и мягком свитере. Практично и удобно, но… соблазнительно до боли. Он заставил себя отвести взгляд, но внутри всё сжалось. Когда Сьюзи подошла к гнедому жеребцу, Эдвард шагнул ближе. Он держал её за талию, когда помогал сесть в седло. Ладонь легла чуть ниже, чем требовалось по делу, — лёгкое касание через ткань, но достаточно, чтобы Сьюзи почувствовала жар его пальцев. Она поднялась в седло, и сердце её заколотилось быстрее не от лошади, а от него. — Готова? — спросил он низким голосом. — Думаю, да, — выдохнула она, цепляясь за поводья. Они тронулись медленно, коней вели по широкой аллее вдоль старых деревьев. Шарлотта ехала впереди и болтала без умолку, но Сьюзи слышала лишь ритм копыт и дыхание лошади под собой. Эдвард держался рядом, его осанка в седле была идеальной, уверенной. Иногда он наклонялся чуть ближе, чтобы поправить её руки или направить поводья. И каждый раз её кожа будто вспыхивала от его близости. В какой-то момент, когда они выехали на открытое поле, Эдвард чуть придержал поводья и сказал: — Давай останемся позади. Он хотел — наконец-то — несколько минут тишины с ней. Шарлотта обернулась, увидела их и… хитро улыбнулась. — Ну, раз вы тут «заняты»… я вперёд! И, не дожидаясь ответа, пустила свою лошадь галопом. Её звонкий смех разлетался по полю. Сьюзи сдержала смешок. — Кажется, она нарочно оставляет нас одних. Эдвард посмотрел прямо ей в глаза. — Возможно. И я не собираюсь возражать. Они остались вдвоём, лошади шагали медленно, и воздух между ними стал гуще, чем осенний туман над полями. Внезапно Эдвард Эдвард говорил негромко, почти отрывисто: — Я никогда не был любимчиком отца. Всё, чего добивался, — добивался сам. Учёба, работа, армия… право на уважение. Даже право дышать в этом доме приходилось отвоёвывать. Он на секунду замолчал, будто выбирая слова. — У него был старший сын — наследник, надежда семьи. Я же всегда оставался вторым. Вторым и… нелюбимым. Не знаю почему отец так решил. В этих словах не было ни драмы, ни жалобы. Только спокойный факт, сказанный с той прямотой, которую не спутаешь. Сьюзи почувствовала, как у неё защемило сердце. Ей хотелось сказать что-то в ответ, но она знала: он не ждёт жалости. Он просит ее слушать и не перебивать. Эдвард чуть наклонился вперёд, погладил поводья. — Поэтому армия стала для меня единственным шансом остаться собой. Там неважно, кто твой отец и какой у тебя титул. Там важно — выдержишь ты или нет. Он посмотрел на неё. В его взгляде — тяжесть прожитого и что-то ещё, новое, робкое. — Я выжил. Но всё ещё пытаюсь понять: кто я теперь. Второй, нелюбимый сын… или кто-то другой. Они ехали рядом медленным шагом, когда Эдвард вдруг натянул поводья. Его конь остановился, и он посмотрел на Сьюзи. — Давай спешимся. Она удивлённо нахмурилась. — Здесь? — Да. — Он спрыгнул первым и подал ей руку. — Здесь спокойно. И… мне нужно кое-что сказать. Сьюзи почувствовала в его голосе ту особую нотку, которую слышала лишь однажды — в ту ночь, когда он признался, что его тянет к ней. Она осторожно слезла с лошади, и его ладонь крепко поддержала её за талию, чуть дольше, чем требовалось. Они встали рядом, ветер шевелил высокую траву, солнце клонилось к закату. Эдвард стоял прямо, но в его глазах была тень нерешительности. — Сьюзи, — начал он медленно. — Я должен попросить тебя кое о чём. Она внимательно посмотрела на него. — О чём? Он сжал челюсть, словно собирался с силами. — Выслушай меня внимательно. И… не перебивай. Я не уверен, что смогу рассказать это ещё раз. Его голос был твёрдым, но за этой твёрдостью пряталась уязвимость, почти страх. Сьюзи сделала шаг ближе, протянула руку и коснулась его пальцев. — Хорошо. Я обещаю. Он кивнул, глубоко вдохнул — будто перед прыжком в холодную воду. — Тогда слушай. Эдвард стоял молча несколько секунд, будто собирая себя в кулак. Потом заговорил низко, глухо, будто каждое слово приходилось вырывать изнутри: — В Афганистане я служил в спецподразделении морской пехоты. Почти 3 года. Мы вытаскивали людей из самых безнадёжных мест, прикрывали колонны, держали периметр, доставали заложников и бог знает что еще делали. Я думал, что видел всё. Но ошибался. Он опустил взгляд на землю, сжал кулаки. — Однажды мы попали в засаду. Я прикрывал отход группы. Очнулся уже в плену. Пауза. Его дыхание стало чуть глубже, но голос оставался спокойным — слишком спокойным. — Они знали, что я офицер. Хотели разговорить. Морили голодом, держали связанным сутками. Иногда неделями не давали спать. Тушили об кожу сигареты. Ломали кости. Бросали в темноту и ждали, пока я сам сдамся и взмолю о пощаде. Сьюзи едва не вздрогнула, но сдержала себя — она обещала не перебивать. — И всё это… было терпимо. Трудно, больно, страшно, но я мог терпеть. Потому что я знал, зачем они это делают. Знал, что если выдержу — группа останется в безопасности. Но потом они решили пойти дальше. Он замолчал, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное, почти нечеловеческое. — На базе была врач. Рут. Мы… не были вместе в том смысле, в каком ты могла бы подумать. Мы просто… находили друг друга. Два взрослых человека, которые знали, что завтра может не наступить. Она была сильной. Доброй. Он выдохнул и продолжил уже более резко, как ножом: — Они выкрали её из расположения. А потом один день в мою камеру притащили телевизор и заставили смотреть как они ее насилуют и издеваются над ней. Потом… потом они её убили. Чтобы я понял: каждое чувство — это слабость, которую можно использовать против тебя. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Эдвард поднял голову и посмотрел прямо в глаза Сьюзи. — С тех пор я живу с этим. С мыслью, что всё, что мне дорого, может быть уничтожено. Что всё, к чему я прикасаюсь… ломается. Он замолчал. Лишь ветер шуршал в высокой траве. Сьюзи сделала шаг ближе. В груди всё сжалось, но она помнила его просьбу: не перебивать. И потому просто протянула руку и сжала его пальцы — молча, крепко. Эдвард выдохнул, посмотрел вдаль, на горизонт. Его голос был всё таким же ровным, но каждая фраза звучала, будто он вытесывал её из камня. — Когда меня освободили… я был… — он на секунду запнулся, — изуродован. Он сжал кулак, словно снова ощущал боль. — Переломы, которые начали срастаться неправильно. Пришлось ломать и сращивать заново. Ожоги на руках и спине. Пробитое лёгкое. Я критически похудел — весил чуть меньше 50 килограм. Сьюзи сжала губы, но промолчала, только чуть сильнее стиснула его ладонь. — Сначала госпиталь в Аммане, потом — Лондон. Четыре месяца… — он тихо усмехнулся, но без радости, — четыре месяца, чтобы просто снова научиться стоять прямо. Сначала кости, потом вес. Каждый день врачи ломали и собирали меня заново. И не знали смогу ли я когда-нибудь ходить на своих ногах. Он замолчал. — А потом я вернулся домой. Вот в этот дом. Убитый, с чужим взглядом, в котором мать и сестра не узнавали меня. Отец… — в голосе прозвучала тень горечи, — сказал, что я окончательно доказал свою несостоятельность. Геройство, по его мнению, — это умение управлять капиталом, а не спасать людей. Эдвард резко провёл рукой по волосам, словно хотел стряхнуть чужие слова. — И я сделал единственное, что умел: начал восстанавливаться сам. Заставлял себя бегать, тягать железо в зале, доводить тело до изнеможения. Чтобы мозг не имел времени думать. Он на секунду сжал её руку сильнее. — Я вернул себе форму. Я вернул себе дисциплину. Постепенно вернул и работу. Основал маленький инвестиционный фонд. Сначала работа была способом доказать, что я не сломался. Теперь фонд работает сам по себе, без моего вмешательства, а операциями занимается мой партнер. Сьюзи почувствовала, что в груди у неё поднимается боль за него, но вместе с ней и восхищение. Потому что перед ней стоял человек, который прошел через столько боли и приложил столько усилий, чтобы выстоять, чтобы вернуться из Ада. Эдвард замолчал, и в наступившей тишине слышалось только дыхание лошадей да шелест травы. Сьюзи всё ещё держала его за руку, но он вдруг сам развернул её ладони и взял их обе в свои — большие, крепкие, и неожиданно тёплые. Он смотрел прямо в её глаза. Голос звучал низко, ровно, будто каждое слово он выстраивал с усилием: — Я никогда… ни с кем этим не делился. Ни с матерью, ни с Шарлоттой, ни с кем-то из тех, кто называл себя друзьями. Это было моим грузом. Моей тенью. Он сжал её пальцы сильнее, будто боялся, что она вырвется. — Но с тобой я хочу быть честным. До конца. Потому что я понял, что хочу быть с тобой. Его взгляд дрогнул, и в этом было то, чего никто не видел: уязвимость. — И если ты решишь, что тебе не нужен такой человек… израненный, сломанный… я пойму. Сьюзи почувствовала, как у неё внутри что-то перевернулось. Он говорил это так серьёзно, что каждое слово оставляло след в её сердце. Его ладони были крепкими, но дрожь, едва заметная, выдавалась. Она смотрела на него и понимала: это признание дороже любого поцелуя. Это доверие, которое он не позволял себе ни с кем. Сьюзи молчала какое-то время. Она смотрела на его руки, сжимающие её ладони, на его глаза — серьёзные, тяжёлые, но впервые открытые полностью. Потом глубоко вдохнула и сказала: — Эдвард, послушай меня. Мне не нужен «идеальный» мужчина без шрамов. И не нужен тот, кто притворяется камнем. Она сжала его пальцы в ответ. — Мне нужен настоящий. Со всеми ранами, с прошлым, с этим грузом. Потому что всё это сделало тебя тем, кто ты есть. Её голос дрогнул, но она продолжила твёрдо: — Ты думаешь, что можешь меня сломать? Нет. Знаешь почему? Потому что я не пришла за тем, чтобы тебя пожалеть или «починить». Я пришла сюда, потому что ты мне нужен. Такой. Настоящий. Она улыбнулась — чуть смущённо, но уверенно. — И если уж на то пошло… то скорее я могу сломать тебя своей упрямостью, чем ты меня своей болью. Эдвард замер. Несколько секунд он молчал, всматриваясь в неё так, будто хотел убедиться, что она действительно это сказала. А потом, впервые за всё время, его губы тронула тёплая, живая улыбка — редкая, тихая, почти мальчишеская. Он наклонился ближе и поцеловал её — медленно, с благодарностью, с тем доверием, которое он никогда прежде никому не отдавал. Они ехали обратно медленным шагом. Сьюзи всё ещё чувствовала его прикосновения к своим ладоням и вкус его поцелуя, а Эдвард, казалось, впервые за долгое время позволил себе дышать спокойно. Когда деревья расступились и впереди показались каменные стены поместья, навстречу им галопом вылетела Шарлотта. Щёки её пылали, глаза сверкали — она, похоже, успела обежать пол-поля и осталась в отличном настроении. — Ну что, голубки, отстали? — крикнула она, придерживая лошадь. Сьюзи почувствовала, как Эдвард слегка напрягся рядом. — Мы ехали в удобном темпе, — сухо ответил он. — Конечно, конечно, — протянула Шарлотта, хитро прищурившись. — Я же всё вижу. Когда ты вот так задерживаешься с кем-то в поле, это явно не ради обсуждения налоговых ставок. Сьюзи прыснула со смеху и едва прикрыла рот рукой. Эдвард бросил на неё взгляд — строгий, но уголки его губ предательски дрогнули. — Шарлотта, — сказал он тем тоном, который когда-то наверняка заставлял солдат выполнять приказ без вопросов. — Что? — сестра распахнула глаза в притворном удивлении. — Я же только рада за тебя. Наконец-то ты не выглядишь как ходячий памятник. Когда они спешились у конюшни, Шарлотта прошептала Сьюзи на ухо: — Спасибо. Я думала, его невозможно расшевелить. А ты смогла. Сьюзи почувствовала, как у неё вспыхнули щёки. Она бросила взгляд на Эдварда — он уже отвёл глаза, но по тому, как он взял лошадь за поводья и повёл её внутрь, было ясно: он всё слышал.