Между строк

Медовый месяц стал их собственным миром. На вилле дни текли лениво и сладко: завтрак на террасе, долгие разговоры и смех, а вечера превращались в бурю страсти. Эдвард с усмешкой говорил, прижимая её к стене библиотеки или на мягком ковре в гостиной: — Думаю, мы уже отметили этим домом почти каждую комнату. Осталась только кладовая. Сьюзи смеялась, но в её взгляде всегда появлялась искра желания, и он шептал: — Я не могу с собой ничего поделать. Хочу тебя везде. Иногда они выбирались к морю. Днём лежали на широком топчане под занавесками, читали, лениво кормили друг друга фруктами. Потом — купались, смеялись, пока волны не сбивали их с ног. Иногда он притягивал её к себе прямо в воде, и их поцелуи тонули в солёных брызгах, пока её тело не обвивало его крепче, чем волны. Вторая неделя подарила им Прованс. Узкие улочки, виноградники, лаванда, маленькие ресторанчики с вином, которое казалось вкуснее просто потому, что они были вместе. Сьюзи останавливалась у каждой старой двери, смеялась над тем, что хочет «запомнить даже трещины на стенах», а Эдвард шёл рядом, крепко держал её за руку и ловил себя на том, что никогда не видел её такой счастливой. А потом был Монако. Они позволили себе роскошь: роскошный отель, прогулки по казино, ужин в ресторане с видом на залив. Сьюзи была в платье, которое обнимало её фигуру так, что мужчины оглядывались, а у Эдварда темнели глаза. Он сидел напротив, делал вид, что слушает разговор, но раздевал её взглядом так откровенно, что у неё щеки горели сильнее, чем от вина. — Ты смотришь так, будто собираешься съесть меня прямо за этим столом, — прошептала она, когда официант подал шампанское. Эдвард усмехнулся, наклонился ближе, и его слова обожгли её сильнее алкоголя: — Ошибаешься. Я собираюсь сделать это, когда мы вернёмся в номер. В номере дверь едва захлопнулась, а он уже прижал её к стене. Его пальцы жадно скользнули по её бедру, по талии, губы накрыли её поцелуем таким яростным, что у неё закружилась голова. Он развернул её к себе спиной, медленно опустил молнию платья и позволил ткани соскользнуть вниз. Платье упало к её ногам, и Эдвард на миг задержал дыхание, глядя на её отражение в зеркале. — Я сходил с ума весь вечер, — хрипло выдохнул он. — Представлял, как снимаю с тебя это. Его руки легли на её плечи, потом скользнули ниже, к груди. Она выгнулась навстречу, задыхаясь, а он ловил её стоны губами у её уха. Сьюзи обернулась, сама обняла его за шею и поцеловала в ответ — с радостью, страстью, предвкушением. Он подхватил её на руки, понёс к кровати и опустил на белоснежные простыни. Всю ночь он был жадным, безудержным, словно хотел наверстать каждую секунду ужина, когда не мог прикоснуться к ней. Его поцелуи срывались на рычание, движения — на требовательные толчки. Сьюзи то смеялась, то задыхалась от его настойчивости, умоляя и подзадоривая его. Он целовал её так, будто хотел оставить метку на каждой линии её тела, доводил до дрожи и снова начинал сначала. И каждый раз, когда она вскрикивала его имя, он лишь прижимал её крепче, будто боялся, что она исчезнет. Под утро Сьюзи лежала на его груди, обессиленная, с горящими щеками, но счастливая так, как никогда. Эдвард гладил её волосы и, касаясь губами её виска, шепнул: — Всё это — ничто по сравнению с тем, что я чувствую, когда ты рядом. Она подняла глаза и улыбнулась сквозь усталость: — Тогда тебе придётся доказывать это каждую ночь. Его смех был низким и довольным. — С удовольствием. После шумного и роскошного Монако они опять вернулись на виллу. Здесь всё снова стало тихим: мягкий шелест моря, запах жасмина в саду и ленивые дни, когда не нужно никуда спешить. Они проводили часы у бассейна, читая или просто разговаривая. Иногда Сьюзи садилась на бортик бассейна и свешивала ноги в воду, а Эдвард, лениво подплыв, клал голову ей на колени. Она перебирала его волосы, и он мурлыкал что-то невнятное, будто довольный кот. В один из вечеров, сидя на террасе с бокалом вина, Сьюзи прижалась к нему плечом и сказала серьёзно: — Знаешь, я буду скучать по этому пузырю. По нашему уединению. Всё так просто: только ты и я. И мир за стенами этой виллы не существует. Эдвард повернулся к ней, посмотрел в её глаза и тихо ответил: — Мы сами можем создавать этот пузырь, где бы мы ни были. Но здесь… — он обвёл взглядом сад, море, стены дома, — здесь он особенный. Потому что это наш дом. И все же через 3 недели настало время возвращаться домой. В Лондоне дни снова приобрели привычную форму. Больше не было возможности лениться до полудня и завтракать в постели, как во Франции. Утро начиналось с того, что Эдвард надевал спортивную форму и уходил на пробежку. Возвращаясь домой, он как обычно находил Сьюзи в постели: она лишь сонно переворачивалсь на другой бок и бормотала что-то невнятное, когда он наклонялся поцеловать её в висок. — Встанешь со мной? — полушутя спросил он. Она приоткрыла один глаз, потянулась и зарылась носом в подушку. Она никогда не вставала вместе с ним — слишком любила понежиться под одеялом, слушая, как он уходит в предрассветную прохладу. Но его возвращение обратно домой был её любимым моментом дня. Он входил в спальню ещё разгорячённый, дыхание чуть сбившееся, волосы влажные, майка прилипала к телу. Его грудь поднималась и опускалась, и от него исходило то самое живое тепло, от которого у неё внутри всё сжималось. Она смеялась, притягивая его за руку, и в этот момент её не волновало, что он весь в поту. Наоборот — это был он настоящий, сильный, живой, её муж. И именно таким она любила его встречать. Эдвард ложился рядом, и её пальцы скользили по его плечам, по влажной коже. Иногда она шептала с озорством: — Вот ради этого я готова терпеть твои пробежки. Он отвечал поцелуем — резким, требовательным, будто пробежка была лишь разогревом перед настоящей утренней тренировкой вместе с ней. Спустя полчаса они обычно уже сидели на кухне. Дом был тихим, и утро казалось почти интимным. На столе стояли две тарелки с яичницей, свежий хлеб, кофе. Сьюзи всё ещё в халате, босая, с чуть растрёпанными волосами; Эдвард — в футболке, волосы влажные после душа. После завтрака они вместе поднимались наверх - уже собираться на работу. Сьюзи выбирала платье для офиса, и Эдвард с хищной усмешкой наблюдал, как она проходит мимо гардероба в халате, босая, всё ещё с влажными волосами. Он любил эти минуты — когда она, слегка нахмурившись, завязывала волосы, поправляла ремешок на сумке, наклонялась, чтобы застегнуть туфлю. В этом было что-то интимное: видеть её такой, ещё «домашней», но уже на пути превращения в собранную, уверенную женщину, которую весь офис привык воспринимать как безупречную. — Ты знаешь, что я мог бы смотреть на это каждый день и не устать? — сказал он вдруг, и в его голосе прозвучала смесь восхищения и нежности. Сьюзи усмехнулась, не отрывая взгляда от зеркала: — На то, как я воюю с серёжками? Очень романтично. — На то, как моя жена собирается покорять мир, — поправил он, вставая и подходя ближе. Он обнял её сзади, коснулся губами её плеча и тихо добавил: — Даже если ты думаешь, что это всего лишь выбор сумки и туфель. Утренний Лондон жил своей обычной жизнью — пробки, клаксон где-то вдали, спешащие пешеходы. Но в салоне было удивительно тихо, будто они снова в своём «пузыре». Сьюзи сидела рядом, листала в телефоне почту, но через пару минут он накрыл её ладонь своей. — Даже не смотри, — сказал он спокойно. — Пока ты не зашла в офис - это наше время. Она усмехнулась, положила телефон в сумку и посмотрела на него. Ей всегда нравилось, как он выглядит за рулём: сосредоточенный, собранный, но с лёгкой расслабленностью, которая появлялась только рядом с ней. — Ты знаешь, что водить машину, глядя на меня, опасно? — поддразнила она. Эдвард скосил на неё взгляд, уголок его губ дрогнул: — А ты знаешь, что сидеть рядом и выглядеть так — преступление. Она рассмеялась, подтянула юбку чуть выше колена, специально провокационно закинула ногу на ногу. — Ах вот как. Значит, я отвлекаю герцога от вождения? — Ты отвлекаешь меня от всего, — ответил он негромко и снова сосредоточился на дороге. Но пальцы его крепко держали её руку, и это простое прикосновение значило больше, чем любые слова. Когда они подъехали к её офису, Сьюзи не спешила выходить. Он наклонился, поцеловал её так, что она на секунду забыла, где находится, а потом отстранился с лёгкой усмешкой: — Теперь иди и покоряй мир. Но вечером — моя очередь тебя отвлекать. Сьюзи выскользнула из машины с горящими щеками и лёгкой улыбкой. И весь день её держала эта короткая поездка — двадцать минут в машине, где был только он и она.