Между строк

Крестины маленькой Саши прошли в один из тех ясных, редких летних дней, когда воздух пахнет цветущими яблонями и влажной землёй. Сабрина, как и следовало ожидать, взяла всё под свой контроль: от выбора белоснежного крестильного платья до цветочных композиций в часовне. — Всё должно быть достойно нашей маленькой принцессы, — сказала она с тем выражением, которое не терпело возражений. Сьюзи всерьез опасалась, что когда-нибудь Саша научится виртуозно пользоваться этой безграничной любовью, бабушки, тети, дяди и конечно же папы. Но, несмотря на торжественность, день получился удивительно домашним. В часовне звучала тихая органная мелодия, свет лился сквозь витражи, а Саша — в белом платьице, как облачко, — мирно спала у Сьюзи на руках. Эдвард стоял рядом, высокий, спокойный, но глаза его мягко светились. Когда священник коснулся лба малышки, он сжал ладонь Сьюзи, и она почувствовала, как в этом простом жесте — благодарность, нежность, гордость. После службы все вышли в сад: белые скатерти, чай, корзины с клубникой, смех Шарлотты, Сабрина с бокалом шампанского и торжественным заявлением, что теперь “моя внучка официально под покровом небес и бабушкиной заботы”. Сьюзи смеялась и качала головой — ей казалось, что этот день пахнет началом новой, тихой и счастливой жизни. Через пару недель после крестин Саше исполнилось три месяца. Она уже улыбалась, тянула ручки, начинала издавать те самые звуки, от которых взрослые теряют голову от восторга. Сьюзи всё же чаще ловила себя на том, что хочет снова работать — не потому, что устала от материнства, а потому что чувствовала: внутри просыпается энергия, желание творить, возвращаться в привычный ритм. Она сидела за ноутбуком у окна, рядом — люлька с сонной Сашей. Эдвард заглянул в комнату, остановился в дверях, наблюдая. — Я смотрю, агентство снова в строю, — заметил он с лёгкой усмешкой. — Потихоньку, — ответила она, не отрываясь от экрана. — Пара старых клиентов написали, хотят вернуться. — Конечно хотят, — сказал он. - Ты самый сильный консультант в этой области - проверено на себе. Сьюзи подняла глаза — в его тоне не было шутки, только тёплое восхищение. — Мне просто хочется чувствовать себя собой, — тихо призналась она. — Конечно родная, другого я от тебя и не ожидал. Видимо не судьба мне видеть тебя беременной и босой на кухне - пошутил Эдвард. Сьюзи как маленькая девочка показала ему язык. Несколько недель спустя, в один из тех тихих вечеров, когда Саша наконец спала без капризов, дом погрузился в редкое спокойствие. В коридоре едва слышно потрескивал огонь в камине, и этот мягкий свет ложился золотистыми бликами на стены спальни. Сьюзи вышла из ванной, накинув лёгкий халат. Кожа чуть розовела после душа, волосы были влажными, и несколько прядей прилипли к шее. Она замерла на пороге, будто неуверенная, и поправила ткань у груди. Эдвард сидел на краю кровати, листая какие-то бумаги и читал что-то, полусидя, с привычной сосредоточенностью. Волосы чуть растрёпаны, лёгкая щетина, немного расстрепанные волосы и эти чертовы очки, которые всегда ее заводили. Надо признаться, подумала она, в свои почти тридцать девять он выглядит как мужчина с обложки GQ — только настоящий, без глянца, и такой мой. — Что? — тихо спросила она, поймав его взгляд. - Я… всё ещё немного привыкаю к себе, — сказала она негромко, с улыбкой, в которой чувствовалась тень смущения. — На теле остались растяжки… и грудь теперь… совсем другая. — И слава богу, — сказал он спокойно, почти шёпотом. — Иначе я бы подумал, что всё это просто сон. Она отвела глаза, неловко проведя ладонью по животу. — Эти растяжки... я не уверена, что тебе это всё нравится. Он мягко взял её за руку и положил себе на грудь, туда, где билось сердце. — Сьюзи, — сказал он тихо, — ты родила мне дочь. Ты дала мне то, чего я даже не смел просить. Он провёл пальцами по её коже — не как по телу, а как по чему-то святому. — Каждый след на тебе — не изъян. Это отметины силы. И я не хочу, чтобы ты их скрывала. Он наклонился, поцеловал её плечо, ключицы. сколнился к ее бедру и поцеловал одну из линий. Сьюзи опустила голову, пытаясь скрыть улыбку, но он уже обнял её, прижимая к себе — крепко, спокойно, как будто хотел сказать этим объятием всё, что невозможно выразить словами. — Ты — самая красивая женщина, которую я когда-либо видел, — сказал он, не отводя взгляда. — И, если хочешь знать правду… я никогда не находил тебя такой желанной, как сейчас. Она тихо рассмеялась, уткнувшись ему в грудь. — Ты ужасно убедителен, герцог. — Нет, — он провёл рукой по её волосам, — я просто всё ещё не могу наглядеться. Эдвард коснулся её подбородка, заставив поднять взгляд. Его пальцы скользнули вдоль линии шеи, потом легли на плечо, чуть сильнее — будто хотел запомнить каждую черту, каждый изгиб, убедиться, что всё это на самом деле. — Я скучал, — сказал он тихо, почти хрипло. Она не ответила — только шагнула ближе, чувствуя, как дыхание смешивается. Халат соскользнул с одного плеча, и его рука, горячая, уверенная, накрыла её кожу, прошлась вниз по спине. Никакой спешки — только то медленное, безмолвное возвращение друг к другу, в котором не нужно слов. Он наклонился, коснулся губами её виска, потом щеки, и этот поцелуй был таким осторожным, будто он всё ещё боялся причинить ей боль. Но она повернулась к нему, и их губы встретились — мягко, потом чуть сильнее, с тем знанием, которое приходит только после того, как пережил вместе бессонные ночи, колики, первые улыбки ребёнка. Её пальцы нашли путь к его шее, а его ладонь — к её талии. Она шепнула едва слышно: — Я думала, ты забыл, как это — смотреть на меня вот так. — Я помню каждую секунду, — ответил он. — Просто теперь смотрю… иначе. - Эдвард.... мне кажется я готова... Он понял сразу — Уверена? — спросил тихо, без намёка на нетерпение. Она кивнула, улыбнувшись чуть виновато: — уже пару недель как. Просто ждала, когда смогу сказать. То Сашины капризы, то еще что-то. Он провёл рукой по её щеке, потом по волосам — Тогда скажи, если хоть на секунду будет не так, — произнёс он негромко. Она только вздохнула и потянулась к нему. Он обнял ее так крепко, что она почувствовала, как бьётся его сердце, ровно, тяжело, успокаивающе. Он не торопился. И от этого объятия у неё защипало глаза. Всё напряжение, все страхи последних недель растворились — в его запахе, тепле, силе, в том, что рядом стоял мужчина, для которого она всё ещё была женщиной. — Ты знаешь, — сказал он негромко, не отпуская, — в эти недели я столько раз хотел просто обнять тебя вот так. Но боялся, что ещё не время. — Сейчас — самое время, — ответила она, прижимаясь щекой к его груди. Он чуть отстранился, посмотрел на неё. В этом взгляде было всё: любовь, желание, и то спокойное восхищение, от которого у неё перехватило дыхание. — Помнишь, как в нашу первую ночь ты поцеловала мои шрамы? — тихо спросил он. Она кивнула. — Тогда ты показала мне, что можно быть любимым со всем, что во мне было до тебя. Он провёл пальцами по её коже, по следам, оставленным беременностью. — А теперь моя очередь показать тебе то же самое. Он снова притянул её к себе, на этот раз чуть крепче. Она почувствовала, как его ладони ложатся на спину, потом чуть ниже, и всё внутри отозвалось — не страхом, не стеснением, а уверенностью. Он целовал её медленно, как будто учился заново: сначала висок, потом губы, потом плечо, ключицы. — так, будто хотел запомнить каждую деталь её новой, изменившейся красоты. Она почувствовала как его поцелуи опускаются все ниже и ниже. Его губы накрыли ее соски - очень нежно, как будто она хрустальная. В эту ночь он как будто поклонялся ее телу. Телу которое проделала такую коллосальную работу и принесло в мир нового человека. Телу, которому он хотел показать как оно желанно. Когда она опять в какой -то момент начала стесняться - он прижался сильнее к ней и спросил: - неужели ты не чувствуешь как я хочу тебя Сьюзи засмеялась - кажется да, Ваша светлость - что-то чувствую. - Я обещаю Сьюз, я буду крайне нежен и осторожен и если тебе будет больно сразу останови меня Его рука спустилась ниже и прижалась к ее клитору - легонько массируя. А ей казалось что она сейчас взорвется от желания. Когда он вошел в нее - она сильнее развела бедра и еще теснее прижалась к нему, как будто хотела прочувствовать глубже, теснее. Он не отпустил её сразу — просто держал, вдыхая запах её кожи, лаванды и тепла. Тишина между ними стала почти осязаемой. Сьюзи чувствовала, как под его ладонью выравнивается её дыхание, и всё внутри отвечает на это знакомое прикосновение.тОн чуть отстранился, посмотрел ей в глаза — долго, глубоко. В этом взгляде не было ни тени сомнения, только нежность и та самая спокойная уверенность мужчины, который знает, что нашёл своё. Когда он поцеловал её снова — медленно и бережно — всё остальное исчезло. Они двигались в одном ритме — тихо, осторожно, словно впервые учились доверять телам друг другу снова. Когда всё стихло, он ещё долго держал её в объятиях, поглаживая её спину, пока она медленно засыпала. Он поцеловал её в лоб и прошептал: — Ты моя самая смелая и самая красивая женщина. Иногда мне кажется, что человеческое серце не может вместить столько любви, сколько я испытываю к тебе. А потом ты родила Сашу и я понял, что я ошибался... Они лежали под тёплым одеялом, словно в маленьком коконе тишины. Комната всё ещё дышала ночной прохладой, но внутри им было тепло — от близости, от дыхания, от того, что тела наконец снова нашли друг друга. Эдвард обнимал Сьюзи со спины, прижимая к себе так, будто хотел запомнить каждое мгновение этого утра. Его ладонь лежала у неё на талии, большой палец едва двигался по коже, описывая ленивые, бессмысленные круги. Иногда он наклонялся и оставлял лёгкие, сонные поцелуи на её шее, в ямочке у плеча, и она улыбалась, не открывая глаз. Снаружи уже начинало светлеть — полосы света пробивались сквозь шторы и ложились на подушки, на их переплетённые руки. Саша всё ещё спала в своей колыбельке, посапывая едва слышно, будто зная, что мама и папа наконец нашли тишину. — Даже не пойдёшь бегать? — спросила Сьюзи, лениво и с улыбкой, не поворачиваясь к нему. Он тихо рассмеялся, уткнувшись носом в её волосы. — У меня, кажется, нашлась куда более убедительная причина остаться в постели. — Хм, — она притворно зевнула, — а я думала, дисциплина прежде всего. — Дисциплина — это когда умеешь выбирать, что действительно важно, — пробормотал он и поцеловал её в плечо. Она засмеялась тихо, чувствуя, как этот смех дрожит у него под рукой. — Я просто счастлив, — сказал он и притянул её ближе. Тепло, дыхание, мягкий свет — всё слилось в то утреннее спокойствие, когда никуда не нужно спешить, и единственное, что имеет значение, — это быть рядом. Сьюзи уже почти снова задремала в его объятиях, когда тишину нарушило тонкое, осторожное посапывание из колыбельки. Потом — тихий писк, словно птенчик пробовал голос. Эдвард открыл один глаз. — Кажется, кто-то решил, что мы слишком выспались, — пробормотал он. — Пять тридцать, — простонала Сьюзи, пряча лицо в подушку. — Она издевается. Он тихо засмеялся, осторожно разжимая руки. — Я пойду. не вставай. Он поднялся, босиком прошёл к колыбельке и через минуту вернулся, неся Сашу, завернутую в мягкий плед. Малышка уже не плакала, только морщила лобик и что-то бормотала на своём языке. — Ну что, милая, — сказал он вполголоса, — папа официально капитулирует. Сьюзи приподнялась, потянулась, и когда он положил Сашу между ними, комната сразу наполнилась тихим теплом. Малышка повернула голову к Сьюзи, зевнула широко, смешно, и уткнулась носом в мамино плечо. — Может, повезёт и уснёт снова, — шепнула Сьюзи, поглаживая её по животику. — Или решит, что пора начинать день, — с усмешкой ответил Эдвард, устраиваясь с другой стороны и прикрывая их всех одеялом. Саша тихонько шевельнулась, замерла, потом издала короткий вздох и действительно успокоилась. Несколько минут они лежали втроём — он, она и этот крошечный тёплый комочек между ними, дышащий размеренно и доверчиво. Эдвард смотрел на них обеих, улыбаясь в полутьме. — Никогда не думал, что пять тридцать утра может быть самым счастливым временем в моей жизни. Сьюзи чуть повернула голову, коснулась его рукой. — Привыкай, герцог. Теперь у нас свои часы. Он тихо засмеялся и наклонился ближе, касаясь губами её виска. Саша посапывала между ними, а за окнами медленно рождался новый день. Минут через 40 малышка опять начала кряхтеть. Эдвард уже стоял у плиты — босиком, в тёмных спортивных брюках и простой белой футболке. В кастрюле шипело молоко, тосты подрумянивались, а с подоконника в распахнутое окно тянуло прохладой и запахом утреннего хлеба из соседней булочной. Сьюзи спустилась следом — босая, с Сашей на руках, в лёгком халате. Малышка сонно вертела головой, но стоило им выйти на кухонную террасу, как глаза распахнулись — солнце мягко заливало всё золотистым светом. Терраса была маленькая — круглый стол, две плетёные стулья, глиняные горшки с лавандой и розмарином, что-то зелёное, домашнее, совсем не лондонское. — Доброе утро, повар Холстед, — сказала Сьюзи, улыбаясь. — Доброе? — он бросил взгляд на часы. — Это ещё слишком щедро сказано. Но ради вас — пусть будет доброе. Он поставил на стол поднос: гренки, фрукты, чайник, две чашки. Сьюзи уселась, укутала Сашу пледом и устроилась кормить малышку, чуть откинувшись в кресле. Эдвард сел напротив, разлил чай — и, как будто само собой, начал помогать ей. Он подцепил кусочек груши и поднёс к её губам. — Кормить кормящую — благородная миссия, — заметил он серьёзно. Сьюзи рассмеялась тихо, придерживая чашку. — А я думала, ты просто хочешь быть уверенным, что я завтракаю. — И это тоже, — ответил он, подавая ей кусочек тоста. Она покачала головой, глядя на него поверх чашки с чаем. — Когда кормишь, пить хочется всё время. — Я читал, — сказал он задумчиво. — Организм требует компенсации. — Организм требует чай с молоком, — уточнила она, улыбаясь. Они сидели втроём: солнце согревало плечи, город ещё только просыпался, а их мир уже жил своим размеренным ритмом. Саша, наевшись, тихо посапывала у груди, щёчки розовые, губы чуть приоткрыты. Эдвард смотрел на них и, не говоря ни слова, просто протянул руку, коснулся Сьюзиных пальцев. — Если бы мне кто-то сказал, — произнёс он, — что лучший завтрак в моей жизни будет в шесть утра, на крошечной террасе, я бы не поверил. — А теперь? — Теперь я думаю, что это — идеальное место, — ответил он. — Потому что ты здесь. И она. Она улыбнулась, уткнувшись носом в кружку, чтобы скрыть, как сильно кольнуло в груди от этой простой фразы. А над ними утреннее солнце уже окончательно победило ночь, и день начинался — тихо, спокойно, по-домашнему. Он заметил, как Сьюзи неловко ест одной рукой, и тихо сказал: — Давай, я возьму её. Пусть мама хотя бы раз позавтракает двумя руками. Она хотела возразить, но он уже аккуратно забрал спящую Сашу у неё из рук. Держал уверенно и бережно — голова малышки устроилась у него на сгибе локтя, маленькие пальчики всё ещё сжимали край пледа. Эдвард устроился поудобнее, одной рукой придерживая дочь, другой потянулся к чашке, отпил чай и выглядел при этом таким спокойным, что сердце у Сьюзи просто растаяло. Он выглядел невероятно — босиком, в простой футболке, с ребёнком на руках и тем самым выражением лица, где сила и нежность соединялись идеально. Сьюзи смотрела на них и вдруг поймала себя на том, что не может отвести взгляд. — Знаешь, — сказала она, усмехнувшись, — это зрелище нужно ограничить по закону. — Почему? — он чуть поднял брови, не отрывая взгляда от Саши. — Потому что женская гормональная система идёт в пляс от такого вида. Мужчина с ребёнком на руках — это натуральная пропаганда деторождения. Смотреть на тебя опасно. Он тихо рассмеялся.— Хорошо, что ты предупредила. Значит, я буду использовать это строго в семейных целях. — Только в семейных, — уточнила она, смеясь. Он улыбнулся — тот редкий, настоящий, тёплый Эдвард, которого знала только она. Потом посмотрел вниз, на Сашу, и едва заметно качнул её, чтобы не проснулась. — Она пахнет молоком и чем-то новым… жизнью, наверное, — сказал он вполголоса. — И знаешь, я бы, пожалуй, не возражал против целой армии вот таких ароматных малышей. — О, — Сьюзи рассмеялась, — начинается. Герцог Холстед, апостол многодетности. - ты знаешь о чем я мечтаю, малшыка... Сьюзи смотрела на них обоих — на его сильные руки, на спящую девочку, на солнечные пятна, играющие на их коже — и чувствовала, как внутри расправляются все невидимые, уставшие струны. Это и было счастье. Настоящее. Тихое, земное, совершенное. День выдался по-настоящему летним. Воздух был чистым, прозрачным, с запахом влажной травы и цветущего жасмина. Солнце, уже по-летнему щедрое, мягко грело плечи. Они гуляли по парку. Саша спала в коляске, над ней трепетала легкая накидка от солнца, а колёса тихо поскрипывали по гравию. Сьюзи толкала коляску, а Эдвард шёл рядом, с одной рукой в кармане и другой на ручке коляски. — Забавно, — сказала она, улыбаясь. — Мы стали той самой парой, на которую я раньше умилялась издалека. — С коляской и бессонными ночами? — Угу. И с выражением лица “главное, чтобы она спала хотя бы десять минут подряд”. Он засмеялся. Они вышли за ограду парка, свернули на знакомую улочку. Ветер донёс запах свежей выпечки, и Сьюзи сразу узнала этот аромат. — Ты чувствуешь? Это же наша кофейня. Мы не были там со времён второго триместра. — Тогда пойдём исправляться, — сказал Эдвард. Колокольчик над дверью звякнул, и хозяин, мистер Аллен, поднял голову от кофемашины. — Смотрите-ка! Мистер Эдвард собственной персоной! — он всплеснул руками. — А это что за юное чудо? Сьюзи чуть отодвинула край накидки. — Вот, знакомьтесь. Саша. Мы решили, что пора познакомить её с цивилизацией и запахом свежих булочек. — Какая красавица! — воскликнул он. — И, судя по глазам, сразу руководит процессом. — Папина дочь, — подхватила Сьюзи. Бариста засмеялся: — Отличное решение. Итак, как обычно? Кофе для мистера Холстеда — американо без сахара, верно? — Абсолютно верно, — подтвердил Эдвард. — И что-нибудь сладкое для мамы. Бариста понимающе кивнул и повернулся к Сьюзи: — А для вас сегодня — наш лучший чай с жасмином и немного мёда. И… — он наклонился вперёд и заговорщицки добавил, — пару пирожных сверху, чтобы мама подзаправлялась. На правах гостя месяца. Сьюзи засмеялась: — Вы опасны. Я ведь даже не собиралась есть сладкое. — Все мамы так говорят, — ответил бариста с улыбкой. — Пока не попробуют наши миндальные пирожные. Они устроились за своим старым столиком у окна. Коляску поставили рядом, Саша спала, покачивая губами во сне. Солнце пробивалось сквозь витрину, ложилось золотыми бликами на кружки и их руки. Бариста принёс поднос — кофе для Эдварда, чай в большой фарфоровой чашке для Сьюзи и тарелку с двумя пирожными, аккуратно посыпанными сахарной пудрой. — Если кто спросит, — сказал он, ставя поднос, — это не десерт, это послеродовая терапия. Сьюзи улыбнулась, взяла чашку обеими руками. — Пожалуй, это лучший диагноз, который я слышала за последние месяцы. Эдвард сделал глоток кофе и кивнул: — У них отличная система лечения. Пациенты счастливы, а побочные эффекты — только улыбка. Бариста рассмеялся, пожелал им хорошего утра и отошёл к стойке. Саша чуть зашевелилась в коляске, тихо посопела. Сьюзи подняла взгляд на Эдварда — тот сразу понял. — Хочешь, я принесу плед? — спросил он. — Да, — кивнула она, — он в корзине под коляской. Он подал ей мягкий бежевый плед, и Сьюзи устроилась поудобнее, укрывшись им. Всё происходило так спокойно, будто это было самое естественное в мире. Эдвард просто сидел рядом, пил кофе, следя, чтобы к ним не тянуло от двери, а в глазах у него было то выражение, которое она любила — мягкое, чуть усталое, но полное нежности. Бариста, проходя мимо, тихо поставил на стол новый чайник с горячей водой и шепнул: - это для мамочки.. Сьюзи улыбнулась в ответ. — Спасибо, — сказала она. Эдвард откинулся на спинку стула, смотрел на них — на неё под пледом, на крошечную руку, выглядывающую из-под ткани, и чувствовал, как его захлёстывает та самая тихая, крепкая радость, о которой редко говорят вслух.