Сын Пацана

      Однажды раздался хлопок в разных концах страны. Прогремели "Кыштым", "Кристалл", "Чажма", "Андреева".       Однажды запомнилось не в процессе, но последствии в виде мутаций и проявлении сил. Сверхновых частот, загрязнений в воздухе, множества отходов и образований новых форм жизни.       Однажды, в течении долгого времени, ядовитая вода заполнила море и сместила потоки волн в океан.       Однажды появились способности - непрошеные, превышающие лимит тел.       О подробностях не разглашают: шепчутся - за кухонными разговорами, за чашечкой кофе в столовой, пока никого нет, на главной остановке и возле подъездов; пишут в местных СМИ, освещают непросвещенных, оповещают о радиоактивных дождях по прогнозу погоды, просят множество раз соблюдать стерильность и мыться специальными средствами.       Они - семья известная во всем городе: мужики собираются толпами, стучат краешками ботинок до трясучки, зовут протяжно и надрывно: "Тош, Яга, дай стрельнуть по заветной сижке! Твоей импартной!". Отец демонстративно кидает последние пачки в окно, стыдливо оборачиваясь - Инка круговыми движениями замахивалась прямо в темечко, выбивая не только воздух и кашель из легких, но и метафорическое яблоко.       Яблоки Изя любит - вкус у них насыщенный, а вот папины сиги и его воскресные тусовки с мужиками под крыльцом терпеть не мог.       Изе пять лет; волосы мутировали, зато красить не надо; на голове - сплошь трава, да зеленка. Глазами, веснушками, повадками и голосом в мамку пошел, но говорит пока робко - голос не прорезался, способность не вылетела пулей, как у бати в детстве. Непаханный куст, в общем. Поэтому лучший друг и придумал обидную кликуху "Деку". Детский лепет и ребятня в детсаду трактуют как: "Домовитый Еж: Кузя Устрашающий".       Изя на подобные оскорбления отвечал пинками и поджатыми губами.       — Изяслав! — мама вторглась в комнату во время процесса неизбежно важного для мальчика - залипание на пятидесятый раз во время рекламы зажигалок от Старателя. — А ну марш на кухню! Макарошки с подливой ждут тебя!       С экрана мужчина вещает бойко:       — Отключили свет? Проблемы с ржавыми кнопками у газовой плиты? Надоели вечно торчащие нитки и нужно подделать липку? Фирменная линия "Старатель" не просто скрасит ваши вечера, но и зажжет страсть небывалой мощью! В комплект включена газовая зажигалка с нашим фирменным логотипом, перчатки от инфракрасного излучения и "вспыхивающие огни" из оранжевых кристаллов за 999 рублей. Спешите приобрести во всех прилавках нашего замечательного города!       Пафосная стойка, бодрый и громкий голосища, вкупе с невозмутимым лицом приковывали все внимание на себя. Для Изи человек с экрана - герой, каких свет не видывал!       — Опять его смотришь? — Мидорина-старшая фырчит на пафосность абсурда с маленького детского телевизора, проверяет канал, негодующе возмущается. — И на канале для детей скупил время на свои мигалки, вот паршивец!       Изя недовольно топает ногами.       — Он - мой герой! Не папа, он! — и продолжает, пока мама не видит, перематывать запись снятой заранее рекламы, благо, соседка по доброте душевной - из-за одолженного мешка сахара - помогла разобраться с техникой.       — Я согласна: папа твой тот еще фрукт, но, Изя, посмотри на меня, — женщина садится на корточки, гладит пухлые щечки своими теплыми ладошками, с нежностью в голосе повторяя, — Энче в жизни и Энче на экране - два разных человека. В жизни он... Смурной, сынок.       Изя обиженно дуется, отворачивается, но потом косит глаза с интересом:       — Как Капчик? — это он своего друга по саду так прозывает в кругу семьи.       — Прямо как твой Капчик, — она улыбается, ямочки на щеках выступают крапинками. — Только еще смурнее. А теперь давай на кухню, мы с папой тебя ждем уже весь вечер.       Отец, как всегда, пыхал очередную сигу, стоя у подоконника. Вещи истлевали, как соседки на этажах, пепел стряхивался в полную пепельницу из песка и серы, руки у него тряслись и потели. Исхудал совсем, довел себя, пока по вечерам воскресным лакал с другими кентами и пропадал за спичками, да хлебом.       При маме он, правда, сдерживался от целой пачки и курил только пять. За успеваемость будущую сына в школе и куда он там направится.       — Сила не пробила исток? — голос Тоши обреченно-скрипучий, как металлический звон качелей; пропах дымом от сиг и омертвел вконец, став тоньше и шепчаще. Изе приходилось навострить уши для распознания папиной речи.       — Еще нет, пап, — Изя, при виде высушенного в чипсину отца, не понимал, как родился без острых болячек и онкологий. — Мама сказала подождать.       — Мама твоя, как всегда, права, — Яга садится за стол, обреченно оглядывая себя, Изю, жену свою потухшим взором. — Горло бы осушить, Инк.       Мидорина-старшая шикает на мужа, подзатыльником согревая. "С любовью" - говорила как-то мама, когда Изя заплакал. Изя не любит насилие до поры отцовского кредо: "бей, пока тебя не начали. Ты же сын главного пацана города, сынок. Ты не должен лицом в грязь ударять".       И пока Изя вспоминал и думал о наборе заморском от героя с телека, мама горячо спорила с отцом о чем-то, должно быть, важном.       — Он мелкий для твоих тренировок! Не смей мне ребенка травить! Не для того я его рожала, чтоб ты мне портил дитятко!       — Молчать, женщина, — скрепит муж прокурено-соблазнительно. — Мой, может, и мелкий, а пацаны вырастут, и как он будет кентам доказывать свое место в городе?       — Ты, вроде, только на нашей улице, да за Гаражами бродишь, Тош, — парирует Инка, к щеке ладонь приставив, да оглядела горе-мужа со скепсисом. — А на кентов мне с высокой колокольни, Тош, я за своего сына любого твоего кента загрызу.       Яга по струнке смирно замер, раскачиваясь трелью звонкой, да кашлем сотрясая мебель.       — Тош, ты меня услышал? Пока он растет, я не позволю ему подстраиваться под тебя.       — Давай хотя б на денек, Инк, ну, — он осунулся, с грустью тыкает вилкой мимо макарошек - тарелка бренчит и плачет с чужих игл. — Меня свои же засмеют. Ладно, без сиг обойдемся, хотя б по городу прокатить, ну. Ну чего ты.       И после череды руганий - милуются, трутся носами, и Инка сдается под жалобные голубые зенки. Тоша сухими губами целует запястья женские в благодарности.       — Так и быть. Куда ты его в люди хочешь? Какие конкретно?       Тоша думает долго, напоминает перегруженный компухтер. Изя уши навострил, подбирается поближе.       — А кто сыну нравится? Кем он гордится? Мной? — и лыбу давит желтым блеском зубов.       Инка мотает головой, вилкой цепляет пару макарошек, и на автопилоте ему в губы сует.       — Энче Тодорый без остановки затмил разум нашего дитятки. Разбирайся, — жена встает со скрипящей табуретки элегантным жестом.       Теперь на Тошу обрушилась шкала несправедливости, ранимости и толика обиды.       Взирает стеклышками голубыми на полки, где валяются рекламки Энче в спортивной абибасовской оранжево-синей форме, - щетина колыхает пламенем, волосы темно-рыжие вздымаются, взгляд баленсиагский, - на телевизор глядит с болью и резью, на украденные и тети Зины плакаты с алкомаркета, в которые сворачивал кентам бутыли крепкого спиртного - погнутые, витиевато-испорченные на части крепкой мужицкой груди, коей Энче постоянно красовался - с щенячьим скулежем. Не в отца сынок пошел, жалко даже.       — ЗОЖники привлекают? — Изя кивает активно, качается Неваляшкой - щеки румяны, дитя довольно. — Это хорошо. ЗОЖ это правильно, сынок. До поры, до времени. А потом как курить захочешь-       — У тебя попрошу, пап, — к четырем годам сообразительный ребенок научился льстить покруче котов дворовых. — Мне родня всегда дороже.       Подсластил отцовскую душу - получает за это трепание костлявыми ветками по кудрям, да предложение мечты.       — Пойдешь со мной на встречу в ДКшке? Энче будет почетным гостем. Заодно познакомишься с ним и сыном его - детей у него четверо, но, думаю, младшего возьмет.       Изю просить дважды не нужно.

***

      Они сидят в пустой комнате - советской кухне, - с простреливающим сквозняком пятиэтажки, гудящим навороченным холодильником и тусклым светом, льющим с потолка, - друг напротив друга, смотрят на лепку криворукую перед собой, суют тоскливо мелкие квадратики лука по краям и хмурятся.       У обоих выходят с дырками. По четырнадцать на порцию каждому, - итого, считает про себя Шорголда - выходит, двадцать восемь плюс двадцать восемь... Сколько это будет?       — Писят шесть, — подсказывает Намту, жующий чебурек ларечный. Они с сестрой в приготовление семейных бёриков не вмешиваются открыто, играют в шашки на подоконнике и игнорируют аңхаруллһ отца "лишить их карманных в случае простуды".       — Не подсказывай, — шипит младший, старается не обращать внимание на жжение в левой стороне лица.       Повязку Рудольф Гольцевич снимать еще с неделю запретил - отец и приглядывает, убирает руки от лица, начинает катать на себе, отвлекать...       Хорошо, что не спился с горя.       Токта сгорел в лесотундре во время похода; мама, вот, теперь в больнице, в столице ихней. Из-за него.       Папа запрещает себя винить, но его всхлипы терпит с каким-то грустным взглядом, по спине хлопает, говорит: "она поправится, она вернется, вот увидишь".       Шорголда не ребенок уже. Ему целых пять лет. Отец умело врет во время выступлений уверенностью, а как домой приходит - его подменяют на хлопотного.       Вечно возится: готовит, следит за временем принятия таблеток, кутает во все подряд, читает книжки перед сном. Даже перестал уговаривать сняться в рекламе местного производства значков с флотом.       Купает в заботе, ни в чем не отказывает, выкинул тот чайник газовый и купил новый - электрический.       Старшие папиной опекой пользуются; Шорголда не понимает, чего так печется сильно.       Еще и говорит с ним по вечерам, убеждая:       — Мама тебя любит. Она просто... была не в себе. Не серчай на нее. Если злишься - злись на меня, хорошо?       — Шрам не стыд, но гордость. Вот увидишь: все тебя запомнят только хорошим словом! А хочешь - можешь и мне оставить такой же.       — Нужно кушать, Шорголда, нужно крепким быть, здоровым. Силы нужны, и сон глубокий.       На это мальчик отворачивался к стенке, вспоминал мамино лицо, перекошенное, как она шептала бессвязное "потерпи, скоро вылечу, скоро уйдет с тебя этот дух проклятый", поливала его кипятком с паром и как бросилась с кусками льда из пальцев к нему, охлаждая боль.       Она ни разу не раскаялась. Ни перед прибытием отца, ни когда его относили в больницу.       Масло пузырями лопается, как пупырка от приезжих вещей. Шорголда подает отцу тарелки с еще сырыми бёриками, забирает поджаренных, передает Феонине, и так по четыре раза.       Шорголда устал - Шорголда берут на ручки, качают крепкие отцовские руки под колыбельную:       — Арчад орксн альмн болгсн, бүүвлдә-бүүвлдә, Аав-ээҗдән баран болгсн, бүүвлдә-бүүвлдә... — отец напевает тихо-тихо, голос его низкий-низкий, спокойный, как ветер при рассвете, как ночи светлые, как мамина пряжа тонкая.       Шорголда не одинок дома. Шорголда тревожит пустота душевная.       С каждым днем отстраняется. С каждым днем замирает у плиты - а вдруг повторится? Вдруг он не по любви рожден? Вдруг-       Скашивается к тумбочке. Мама ему недавно сшила дядю Ягу - самого жестокого курильщика в городе, с района, с дома крайнего к улице. Мальчик восхищен его стойкостью и непоколебимостью выкуривать столько пачек сигарет и не устраивать поджоги. Шорголда и сам не любит их: запах травы тлеющей, дыма горького, наседающего, костры от горе-туристов в тундре, бычки на асфальте... И с восторгом, как человек этот жив еще, при его нездоровых привычках, диву дается. Вот и наплел маме, как хочет с ним поговорить о жизни житейской - она и сшила неврастеника сухого.       Шорголда обнимает игрушку, с обидой косится на мамино фото в рамочке, хочет узнать, в чем причина жестокости.       Не успевает подумать - отец поправляет одеяло спадающее, смотрит на игрушку вопросительно, шепотом спрашивает с привычки:       — Я думал, ты выбросил это пугало.       Игрушка из тонкопалого светлого человека походила на куклу-вуду.       — Не хочу, — он позже добавляет неуверенно. — Его мама сшила. Сказала, оберегом станет от твоего запаха и формы пожарника. Соврала, как обычно.       Энче грузно-неловко садится на край кровати - Шорголда пружинится, подлетает и опускается на мягкую поверхность, взбираясь ногами по одеялу. Оба глазеют на чучело родное в детских ручках.       — Она не врет, — возражает Энче, мнется в поисках ответа, — просто... забыла положить духи туда.       — А зачем духи?       — Шоб пахло хорошо.       Продолжают рассматривать игрушку со всех сторон. Энче о сходстве с курильщиком городским Яги не отмечает, лишь замечает торчащие в разных концах нитки на ножках и помечает себе заштопать неровности на будущей неделе, если смена позволит отдохнуть. Включит детям мультики, а сам доделает вязанную структуру в тишине кухонной.       — Пап, — зовет Шорголда.       — Аю?       — А ты познакомишь меня... с этим странным дядей? — и указывает на игрушку.       Энче вздыхает тяжко - не так хотел он встретиться со старым "соперником" по точкам продаж.       — Еще и автограф попрошу, — в шутку кивает, баюкает сына сказкой о Рыбаке чудном, да спать уложил.       Перед тем, как закрыть дверь за собой, бормочет с горечью.       — Хоть завтра, сынок. Если... тебе станет легче - что угодно сделаю.       На том и сошлись.

***

      Папа, как всегда, напутал с адресом и местом, объясняет мама по пути к выходу из подъезда и поправляет Изе капюшон. Мама у него рукастая - может делать несколько дел, прямо как Цезарь. Какой цезарь, правда, Изя не знает - салат, али деятель какой...       Изя плотно закрывает дверь, отвлекается на приглашение-листовку от двоюродного брата его героя с телека; зовут к себе на дачу - не ДКшку - в честь дня рождения, - событие помпезное, но узкое, только для работников пожарной станции и пограничников, как туда затесался барон-лавочник и крупный диллер сигарет Изя не понимает. Дача, почему-то, оказывается парк-отелем, но кто они, Мидорины, такие, чтобы спорить, сказали "дача", значит, "дачей" будет.       Так как папа свою машину на части разобрал и теперь пеший-малый, а дойти до чудо-"дачи" не хватит легких, они позвонили дяде-Харламу, который живет в городе на букву "М". Изя, со слов и фотографий мамы, по ностальгическим заметкам и сувенирам дяди-Харлама, понял, что там лучше и чище, чем в их ЗАТО.       Почему мама тут - для Изи загадка. Говорит, вышла замуж по любви в Ягу-Тошку.       Изя оглядывает бренную тень отца, его искривленную спину, выступающие кости, и задается вопросами. Он в папе ничего красивого не видит, кроме йогурта в виде скелетона, но с мамой не спорит - ей виднее. Любовь губит и слепит людей, как отзывался Капчик во время стройки жигуля в песочнице формочками из машин.       Капчик авторитет их группы-садика, с ним нельзя спорить: он всегда прав, а в чем не прав - поправит до правильного.       В общем, пока у Изи крутится прошлое, а мама думает о будущей стирки-глажке-бытовухе, у Яги-Тошки отражается тоскливое настоящее: хотел отметить как следует без жены, но, раз брат ее поведет, то куда деваться теперь? Придется не напиваться.       Садятся в тачку к дяде Харламу - убитую, по словам мамы, буханку-беляш. Вообще, дядя-Харлам хороший, пока не пьет алкоголь - тогда он становится невыносимым, горланит песни и ломает всю технику перед собой. Он любит дарить монетки иностранные, бумажки с мультиками, жвачки и все импортно-красивое, но от них всегда пахло спиртом, и мама их прятала. Похоже, от папы. Еще дядя-Харлам, по папиным возгласам, "лучший собутыльник", но в трезвом состоянии они вечно ругаются, соревнуются за звание "лучшего петуха-гордеца" и спорят о вкусах к сигаретам. Папа любит классику: мальборо, кэмел и все крепко-горькое. Дядя-Харлам любит вкусы и новшества: кальян, электронные, вейпы.       Мама говорит: они дураки, ты имей свои вкусы и не учись у этих неумех. Изя не спорит - мама лучше знает, и кивает.       Изя пристегивается, садится рядом с папой. Ему подсовывают в руки коробку мелков. Ребенок пяти лет тяжко вздыхает - опять тренировки, и перед маминым носом, как не стыдно папе. Дают сигарету-жвачку - и вот уже с вкусняшкой со вкусом клубники во рту нюхает табак, прикладывает коробку к ноздрям, как бы приобнимая, и морщится.       Папа - ужасный садюга. Пока мама - святая женщина - сидит на переднем и спрашивает у дяди-Харлама о работе, женился ли он, как мама - ихняя, то есть, и все ли хорошо дома, папа тренирует сына пацанским навыкам "пассивного курения". Так как он маленький, а мама присматривает ежесекундно, Тоша решает схитрить и учит ребенка не палить контору. Еще и подкупает сладостями - запрещенным приемом.       Изя не закладывает отца только по одной простой причине: знакомство с Энче Тодорым важнее стукачества.       И затягивается тухлыми травами, давясь.       Однажды он отомстит отцу, или пойдет ему наперекор, и вот тогда...       Папины макаронины из волос спадут, и он будет похож на нормального скелетона из пачки йогурта.

***

      Стук колес об землю стылую. Шорголда смотрит на дорожную жизнь: все леса, пустыри, знаки какие-то тревожные кругом...       Может, мама была права? Может, духи сглазили, и теперь любуются своим монстром созданным, хотят его вожаком стаи сделать?       А какой он дух тогда, по их поверьям? Надо у брата спросить-       Намту сопит, голова его на папиных коленях стынет. Льдины с глаз катятся.       Шорголда от испуга будит папу толчками-кулачками по груди массивной:       — Он тает, пап! - кричит полушепотом. — Он сейчас лужей станет!       Энче макушку цветную треплет, успокаивает глухим спокойствием.       — Это сила брата твоего. Не буди его тоску по маме. Не растает он, не волнуйся.       Шорголда с подозрением окидывает влагу вокруг папиных штанов от "слез"-осадков брата, переключается с вопросом к Феонине - красивой старшей сестре, которая занята рукоделием и дошивает нитками рисунок дракона в качестве подарка для дяди.       — Разве он не растает?       — Конечно, нет, — Феонина отвлекается на стискивания за щечки брата младшего. — Он у нас крепкий, до сот лет протянет.       Смотрят впереди, как Унтер - водитель папы - ругается на повышение в салоне температуры и снимает пиджак.       От них и правда климат меняется.       Шорголда страшно становится: может, в этом их проклятие? Если так, он не позволит никому растаять или сгореть, ему сила пламени не нужна, если от нее людям жарко.       Он уже ничего не понимает. Ему просто хочется окончания дня рождения дяди Чогьяла, подальше от людей, обратно домой, к сказкам и родным песням.       — ... Мама же вернется? — утыкается в чужое плечо.       Ответом слышит шумный вздох и отцовскую уверенность, на грани в голосе с надеждой.       — Конечно, сынок. Она скоро поправится.

***

      Отель возле берега "Моря" оказывается коттеджами. Их встречает рослый, крупный мужичок с темно-рыжей бородкой, во всем теплом.       — Вас Энче пригласил? Сорванец! Сейчас позову виновника торжества, — и, как позже выяснилось, "дедушка" Дарсен позвал именинника взмахами рук и громогласным басом. — Цәкллһ зәәлүлгч эндән!       Изя обомлел. Он никогда не слышал таких красивых слов.       — Они на каковском говорят, мам? — и тут же смущается с незнания.       — На калмыцком, — пугает его другой, не менее жутковатый звук гула позади. — Мы приезжие, но здесь теперь наш дом.       Отец представил: двоюродный брат Энче Тодорого - Чогьял, часто тут отдыхает и называет эти коттеджи своим вторым домом, потому и дачей зовется в кругу знакомых.       Изя активно здоровается, крепко, насколько возможно, руки взрослым пожимает, хихикает с их умиляющих комментариев о подражании взрослым, и идет в баню. Она тут просто есть, как данность, и пока все взрослые мирно ворковали, говорили о взрослых вещах и шумели, он ушел помыться с дальней дороги в час и трясучку.       Изя позже осознал: на его тонкие струны души баня играет отнюдь не позитивными красками - духота убивала, и ушел оттуда пять минут спустя. Ополоснулся, обтерся и оделся в опять грязное. Противно, но мама запасные вещи не взяла, а о наличие бани его никто не уведомил. Мальчик, может, он и небольшой, но самостоятельный.       С мокрыми завитушками, он ходил взад-вперед по ресепшену и ждал родителей. Полчаса-час - их все нет.       Садится на диван, обиженно свесив ноги, и бормочет вслух:       — И чего не зовут познакомиться с ним?       — С кем - с ним?       От жутких голосов позади Изяслав скоро станет заикой.

***

      Взрослые обмениваются репликами ненужными, радостно галдят поздравления.       Дядя Чогьял садит к себе на плечи, катает по комнате, при виде безразличия младшего к играм, опускает на землю, говорит с наказом:       — Посиди на диванчике, мы поговорим, приготовим все вкусности, и позовем. Как тебе?       Шорголда соглашается, болтает ногами, не достающими до пола, по воздушным массам от диванной основы до пустот, качается на качели из подушек мягких и ждет.       Он видит зеленую брокколи-голову и маленький рост, робкость и любопытство. Ворчание на стариков, свойственное и ему самому.       Присаживается ближе. Незнакомый мальчик театрально прячется в углу, выглядывает с блеском в изумрудах и вопрошает глупости:       — А ты - кетчунез? Сочетание сливок и варенья? Ой, или ты - йогурт клубничный?       И звучит диковато, но не оскорбительно. Шорголда смешок выдает.       — А ты почему на брокколи похож? — встречный вопрос задает, трогает чужие волосы. Мягкий зеленый баран. Как-то странно это. Может, брата позвать? Так он книжку про Незнайку читает. Может, с сестрой поделиться кустом-человеком? Так она на берегу из галек делает с Мо́рой - тетей из пожарной бригады - куколок каменных-пирамидных. Они делом заняты, а он открытием делиться хочет, но, подумалось вдруг, папе потом расскажет, при случае.       — Так мутация от силы же идет. Вот волосы и покрасила в зеленку.       Встречают понимание друг в друге и разумные объяснения.       — И то верно. Логично рассуждаешь, — тянет кулачок в приветствии. — Шорголда.       Мальчик напротив свистит трелью от удивления.       — Красивое имя. Гордое, сразу чувствуется! Крут!       — Папа также говорит, — бормочет, на носочки глядит, хорошо, поправлять не надо.       Одеты оба в теплое, но осенне-весеннее: куртка, теплые штанишки, шапочки. Только мальчик-брокколи выделяется ярким мазком.       — Папа твой толк знает, — мычит от радости, стукается с кулачком своим мелким. — А я Изяславь, но можно и просто "Изя". Приятной встречи! Давай дружить!       Так и стали они дружны на один вечер.

***

      Волны плещутся, камни перебирая, точно метлой по листьям проводишь. Трое, отдалившись от празднества, после очередного тоста, стоят у берега, закатом любуются.       Анатолий брезгливо щурится - от лучей непрямых сапфиры его блекнут. Моргает часто, закуривает, палки трясутся от давления. Жена - Инка - не дает замечания, стоит рядом. Слушают исповедь приятеля молча, взирают вдаль, не могут выказать поддержку.       — Я думал, ну, и ладно, что суеверная, пройдет же, — Энче загорается от боли, кулаки его факелом пылают, тут же стынут под кальками и заливным отрезком. — А после Токты как начала собирать ересь: то боится его плеваний и сглазов, то боялась, что станет Лиёко, то думала долгое время, что не наш... Что Вежом: грит, у него плохо получалось раньше считать и говорить, долго ходила с ним к логопедам местным... А теперь, вот, Ковером накликала. В больнице говорили, — руку тянет к сигарете, Тошка протягивает - знает, ему нужно выпустить эмоции через вредные привычки, не может при детях, так пусть при знакомых, — у нее ПТСР после Токты, но, понимаете, нет, она давно такая была... Вся в себе.       Энче не похож на храброго быка нынче: похудел, растерян, смахивает гривой на трусливого льва из сказки про Волшебника из Изумрудного Города, боится сделать лишнее движение.       — И я ее спрашиваю: ты хоть раз видела его причуды в поведении? Его прятки в деревьях? У него косили глаза при тебе? Так она, — хрипит от сдавленного смеха, трясет плечами, отворачивает голову к земле мокрой, языком простреливает щеку внутри, — продолжает... думать на полном серьезе, что наш сын болен. Даже в терапии.       Инка сухо бросает слова дровами в костер из уязвимости Энче:       — Подождать надо просто. Время покажет. Пропьет таблетки, пролечится, все пройдет.       — А если не пройдет? — тушит бычок об запястье - остатки сигареты тлеют по ветру. — Если станет хуже?       — Не станет, — Инка говорит за обоих, Яга гасит волнения затяжками долгими. — Не первый год ее знаем. Скорбь поутихнет по Токте, и она придет в себя. Ты сам-то злишься на нее?       Энче выдавливает из себя, как последние капли зубной пасты из тюбика на щетку:       — Яһҗ чаддв. Эн нәәҗнр уһаһад.       Инка подмигивает чайкой галдежной.       — Ну вот и выдохни тогда. Все будет хорошо. Мальчика, — запинается, — твоего жаль, что пережил подобное, конечно... Ты ему помогай, не оставляй одного. Остальное пройдет, успеется. Поможем, чем сможем. Ты, главное, в себе все не держи, Энче.       Энче головой мотает, выискивает своих львят. Двое на берегу, третьего не видно на горизонте.       — А где Шорголда?

***

      Взрослые подлетают к имениннику, ведут поиски. Забывчивое семейство Мидорин запыхается от паники - и своего сына потеряли во всей суматохе. Бегают, носятся, выискивают по всем коттеджам, позабыв обыскать самый дальний, крайний к мелколесью, откуда простирается дорога на гору чудную, невысокую.       Мальчики по знакомству соревнуются, кто взберется первым на выступ крутой. Дальше мха не продвигаются, но не отчаиваются.       — Давай подсажу! — Изяслав руки в лодочку возводит.       Шорголда настойчивость нового друга не разделяет.       — Ты меня мячом волейбольным запустить туда хочешь? — мальчик прикидывает траекторию полета, Изя беззвучно смеется. — Сам же говорил, силы не проявились еще.       — Ну и что? — тянет ладошки, и скручивает пальцы на манер гадалок местных. — А я как запульну тебя, и будешь там звездочкой передавать привет пришельцам. Попросишь у них поменять нам погоду, будешь в посольстве инопланетян.       Шорголда выдыхает облачко пара, окидывает небо скучающе-сонным взором. Пятна цветные и правда плывут перед глазами, выкручивают в облаках Черные Дыры.       — Глупости это все, — он пинает камешки, собирает вокруг себя пыль. — Отношения межпланетные нужно обретать, когда есть, чем делиться. А я тебя не отдам.       — Почему это? — Изя не видит шутки за серьезным тоном.       — Потому что друзей не делят, — чешет нос, повязка от ветра прилипает к ресницам сильнее. — С друзьями делятся, но не делят. Понимаешь?       Для Изи это было в новинку.       — А если у меня несколько друзей?       — А ты ими не делись.       — Разве это не эгоистично?       — Разве быть эгоистом - плохо?       Уселись у подножия. Изя думает, что его новый друг, должно быть, пребывает в вечном одиночестве. Шорголда призывает свой урчащий живот не выдавать желание поужинать.       Шарит по карманам. Внезапное желание перекусить орешками в режиме тишины прерывается удивленными изумрудами:       — А можно мне тоже? — Изя тянет ладошки чашечкой за порцией.       Шорголда недовольно бурчит.       — Я думал поесть, пока ты не видишь.       — Так ты - жадина? — Изя канючит. — Дай хотя бы парочку, я кушал только дома.       — Не хочу, — Шорголда отворачивается, чем вызывает недовольство новоиспеченного друга.       Молнии в ручке дернули из Шорголда прерывистый вздох. Удивление сменяется злостью и шиканьями.       — Драчун!       — Жадина!       Изя успевает уклониться от кулачка, покрытого инеем, и кусает Шорголда за подбородок. Стукаются лбами, бодаются, катаются по мху и недовольно сопят вскриками: Изе этот шумный ребенок оторвал клочок волос; Шорголда пострадал меньше, в боевой позе прикрывая нос. Красные капли говорили не об опасности в организме, но мужестве и отваге.       Успокоились оба, когда их взяли родители за капюшоны и как следует встряхнули.       — Изя! — сипло выдает Яга в крике.       — Шорголда! — Энче прижимает дитятко так крепко, что слышит стук кулачков по спине.       Оба негодуют и ведут допрос с пристрастием:       — Кто первый начал? — у Тоши голос скребется наждачкой по льду.       — Кто в итоге победил? — Энче, как всегда, ставит на своего сына.       — Он! — палит Шорголда, тыкает в Изю и прячется за отцовской тенью. — Он хотел меня в космос запустить!       — А ты не хотел делиться орешками! Жадина, еще и трусишка! — Изя не стесняется выражений. — Не нужны мне такие друзья!       — Ну и пожалуйста!       — Ну и не надо!       — Дети! — в один миг рык Энче отрезвляет, а пламенный кулак, брошенный в свод туч, запустил пожарную тревогу и порцию дождя. Тодорый-старший остыл сразу, чего нельзя сказать о брыкающемся младшем поколении. — Вы должны усвоить: драться нехорошо! Надо решать все словами. Шорголда.       Тодорый-младший насупился.       — Не буду, пап. Не буду перед ним просить прощения, — и отворачивается.       — Дети, — Тоша кряхтит мудрыми речами, — вам предстоит жить в мире, полном согласии. Я верю, Шорголда, ты поступил мудро, ответив моему сыну за его невежество и жестокость-       — Папа... — Изя чувствует себя брошенным.       — Но, — поправляет Энче, — и ты пойми: Изяслав хотел с тобой наладить контакт. Я уверен, этот мальчик не собирался тебе навредить.       Глаза-изумруды блестят от благодарности. Вот он - его кумир, еще и вживую! Какое пламя его окутывает, какую стену из огня возвел, остановив их от падения! Жалко, конечно, он отец этого жадины, но какой же он хороший человек! Кудри щекочут щеки, Изя подлетает к Энче и сыпет тонну благодарностей-речей.       От первого в жизни фаната Энче тушуется, подает Анатолию листок. Расписываются в отдельных, дают ребятишкам своим.       — На память о первой ссоре и перемирии, — от щедрых взрослых и Шорголда перестает ворчать.       — Теперь пожмите друг другу руки, и больше не ссорьтесь!       Дети неохотно соблюдают традицию, идут на ужин, общаются с дядей Чогьялом, и, казалось, все наладилось.       Никто, впрочем, из взрослых не заметил поворотной точки и начала их многолетней, в дальнейшем, вражды.