Сын Пацана

      Шорголда, уже в свои двенадцать лет, занимается сочинительством и ностальгическими заметками.       Он пишет, аккуратно выводит буквы в тетради в линейку, у которой звание черновика и строго засекреченное место под подушкой:

"Дорогой Дневник. Мама,

Сегодня я не победил в соревновании по бегу между партами и не успел заклеить стикер на спине Тени - ты его знаешь, с бегунами тяжело в наперегонки и салочки, - но! Я получил пятерку по физике, представляешь? Зубрежка далась не просто, но я справился! Надеюсь, ты мной гордишься".

      Он излагает, делает перерывы на ужин хлопьями и прикидывает, успеет ли досмотреть серию с Джеки-Чаном на кабельном, пока отец не вернулся со смены.

"На самом деле, я скучаю. Головой я понимаю, тебя можно навестить, папа, думаю, будет рад этому. И все же... Я еще трушу. Мне не хватает сил. Я не зол больше на тебя, мне просто... обидно? Думаю, да. Мне немного тоскливо бывает без тебя, но у меня есть сестра, брат, папа... Иногда мы прибираемся на его могилке. Надеюсь, ты помнишь Токту".

      Капли мажут окончание предложения. Шорголда стирает влагу с носа.

"Я не пользуюсь силой огня, но папа просит регулировать термостойкость. Не обжечь себя, не превратиться в сосульку, всякое такое - для укрепления организма, сама знаешь, зимы у нас холодные. Не могу. Как вспомню пар от чайника, так сразу инеем покрываюсь. Я хожу к школьному психологу по вечерам, она мне помогает советами и как использовать способность в обиходе и быту. Морозильник теперь работает без перебоев - Намту регулярно затаривается мороженным в ларьках. Папа не ругается - уже хорошо. Он... давно перестал ворчать на нас. Старичок-пламешок. Ты только папе не говори, что я его так, а то еще дуться будет".

      Шорголда позевывает, дописывает важные новости:

"Матти и Колчи сегодня убирали снег с крыши. "Мама" так забавно вопила, думала, упадут и сломают себе носы. Смешная она. Мы расстались, кстати. Ей нравятся барбариски и "Аленка". Кому придет в голову есть столько сладостей? Я сказал ей: "будешь столько булок уплетать с маком - растолстеешь". Она и предложила расстаться. Не понимаю ее: я был груб? Не сошлись характерами? Я не нагреваюсь? Не знаю, чем ее обидел, но папа наказал мне больше так не говорить. Не говорить, что думаю. Мол, это грубо, тебе еще со сверстниками дружить и будущее строить. Хорошо ему говорить, у него работы есть - основная, и по дурости. А я вот... даже не придумал, кем быть".

      Чешет цветастую голову колпачком от ручки, строчит:

"Феодося меня сегодня обыграл на перемене в шахматы, а потом - Мигля - в карты. Говорят, со мной играть неинтересно: не открыт, как книга, но и хожу слишком просто. Надо у Фени попросить показать трюки с играми. Она теперь работает в нашей школе, учит ребят, представляешь? ОБЖ и Биологию у меня ведет. У мелких - Окружающий Мир. Боязно мне: помню, какая она ранимая бывает, а вымахала в учителя. Ей же недавно вот стукнуло восемнадцать - и как ее пустили... Благо, курсы в колледже окончила".

      Скрючивается, выводит буквы уже мельче, почему-то волнуется:

"Сегодня особенный день. Нам сказали, что завтра День Матери, а сегодня я столько всего успел... Вот и хвастаюсь.

Кстати, тот мальчик-драчун, помнишь его? Видел на днях в продуктовом. Дальше тычков дело не дошло. Папа сказал, что гордится мной и моим проявленным терпением. Смешной он иногда.

Что бы еще рассказать... А, Намту сегодня заперся на кухне, учит конспекты. В колледже много нагружают, он собирается уехать в Центр. Там хорошая подготовка на врачей, лучше, чем у нас. Если не выйдет - будет работать рентгенологом, или у тебя в больнице. Надеюсь на последнее. Не хочу, чтобы он уезжал. Скучно без его анекдотов.

Скучаю по тебе. По дет.саду, конечно, тоже... Как и по лепке из пластилина, сон.часу, первому центру с играми на дисках, он закрылся недавно... И по прогулкам от дома до края города, где пост. Пост еще стоит.

Иногда мне грустно. Смотрю на небо - там всегда ярко, ночи у нас всегда Яркие. А все равно грустно без тебя. Я правда скучаю, мам.

Надеюсь, ты скоро поправишься и вернешься домой. Мы ждем тебя, мам.

С любовью от всех Тодорых передаю,

Шорголда".

      От хлопка двери вздрагивает, оборачивается и тут же прикрывает письмена - Феня - сестрица - стоит на пороге, разглядывает младшего с теплотой, машет на его прятки-выкрутасы.       — Мы не видим, но давно знаем, незачем скрывать, — спрашивает мягко, подталкивая к острой теме. — Уроки выучил?       — Домашку сделал, — скучающе бормочет, поддакивает. — Задавать в субботу - неправильно. Издевательство.       — А ее не навещать - правильно? — ловит укор и как плечи сжимаются, подступает с другой стороны, в объятия заключает. — Прости, я не нарочно.       — Знаю.       Шорголда ловит воздух ртом - батареи ему кажутся холодными. Он льнет к сестре, кладет голову ей на грудь, поддается на ласку.       Феонина всегда видит в брате, за его скорлупой прямолинейности, грубости и холодности, маленького ребенка, что забился в себе и сомневается. Целует в макушку, повторяет за мамой привычки. Они давно научились жить без нее, навещать в больнице, приносить домашнюю еду и читать книги по выходным, прогуливаться по парку, но она еще не готова, по своим словам.       Не готова вернуться туда, где ее не простил сын. Пока не готова.       Намту рассказывает небылицы; Энче приходит, ставит цветы в вазу - ее любимые - и старается не беспокоить по лишнему поводу; Феонина делится с ней о непростой судьбе учительницы в ЗАТО.       И только Шорголда ни разу не навещал Рейю - их маму. Боится ей навредить, напомнить болезненное прошлое, о Токте... Робеет от одной мысли о встрече.       — Ты ведь хочешь ее увидеть, — она треплет его волосы цветные. — Больше всех нас хочешь. Хочешь же?       — Хочу, — мямлит он, с несвойственном себе растерянностью. — Очень. Но-       — Шорго, — ласково зовет его сестра, берет за руки - тонкие пальчики, холоднючие, как первый снег, — я пойду с тобой, если хочешь. Мы пойдем. Будем рядом. Мы все через это проходили. Мама тебя любит, очень сильно.       Мальчик сильно-сильно заморгал - из двенадцатилетного он стал снова пятилетним ребенком себе на уме.       — Она точно? Правда? — с трепетом шепчет. — Она не злится? Она не испугается шрама? Я его мажу мазью, честно! И она больше нас не бросит? Она вернется, если я буду к ней приходить?       Феонина облегченно вздыхает.       — Обязательно вернется. Надо только сделать первый шаг.       У Шорголда трясутся губы от промелькнувшей крошечной надежды.

***

      Изяслав вяло ковыряется в тарелке с салатом. Виды спелых, купленных вчерашних помидоров и огурцов его душу не трогали, как и мысли о том самом "жадине".       О последнем он вспоминает неохотно и чаще игнорирует. Не до него сейчас, не до перемывания костей.       После уроков его ударило осознанием двух фактов:       Завтра уедет из мелкого городишки их друг детства - их мелкой компании из пяти человек - Лодон Цубасов;       Завтра День Матери, и из-за первого он совершенно забыл об этом празднике. Даже цветы не успел купить, не то, что тортик или шоколадку.       Папу заботили только его трени силы и выдержка легких: по вечерам уходили за Гаражи, нюхали остатки бензина и курили по пути домой, блуждая по мелколесью.       Изя от дыма задыхался, заливался кашлем и Яга, со всей скорбью Кольского Полуострова, забирал у сына очередную затяжку. После шли на площадку, к Корту, и несколько кругов бегали, легкие очищали от дыма. Вот такие аттракционы по воспитанию Пацана Городского.       Изя не просил его делать подмастерьем курильщика, но вольно-невольно, от папиных прошений и подначек, подавлял уже как восьмой год желание стукануть маме на его "воспитательные подлянки".       Причина проста: Изя просто боится, что однажды отец, который магнат ларьков сигарных и поставщик для магазинов, который работает физруком в их школе, впадет в депрессию, скурится и превратится в тлеющую курицу-гриль. Изя не хочет допустить его гибели - все-таки каждый взрослый - ребенок для своего дитя. Каждый взрослый закладывает в это свою мораль, а Изя, за разговорами с папой, понимает его тоску по Центру и его мелкому городу, где его родные пилили, а теперь он тут, хоть и радуется свободе, но душа так и просит загасить пыл уехать к предкам в сигаретах.       Изяслав для себя решил: он противник папиных тренировок на выносливость, да и ЗОЖ ему ближе по духу, но с отцом проводить время будет. Он не хочет видеть Ягу-Тошку, впадающего в уныние, который вечно думает о чем-то странно-великом. Как не спалиться перед женой, например.       И вот, уже они вдвоем пытались осилить несчастный салат, пока Инка отсутствовала дома - в парикмахерскую к подруге пошла в гости.       — Ты не забыл? — Изя взывает к отцу приемником.       Яга тяжело смаргивает недосып, выдыхает шипящие:       — Щито?       — Я позвал своих кентов. Ты разрешил.       — А, — позевывает шамканьем, — да, твои кенты. Хорошие ребята, помню. Надо Инке напомнить.       Воротит головой веткой ветреной.       — Не вернулась еще. Хоть кто-то из нас отдыхает.       — Вот про это я и хотел поговорить, — Изя расправляет плечи, становится взрослее и строже. — Завтра у мамы праздник. Надо нам с тобой что-то придумать, пап. Не по-пацански, понимаешь? Нельзя маму без подарка оставить.       Анатолий оживляется на глазах: из внетелесой конструкции обретает черты трезвости ума и паники.       — У меня зп только к концу месяца, Изя, выручай!       Изяслав на все случаи ЧП имел при себе сбережения: достает из самодельной пепельницы, подаренной отцу в прошлом году, рулон денежный, кладет перед собой.       — Так как у меня кенты, я доверю это поручение тебе, пап, — вручает деньги с серьезным лицом. — Не давать своим в долг от доброты душевной, только на подарок, понял?       Яга активно и приглушенно угукает, хватается за голову соломенную.       — А цветы какие купить?       — Маме нравятся розы, все по классике, - подсказывает щелчками Изя.       — А сладости какие?       — Лучше торт купи и чего-нибудь к чаю.       — А ужин?       — Мы с кентами порешаем, все приготовим.       — Сынок, — Тошка давит улыбку благодарную, слезы непрошеные стирает. — Хорошо мы тебя с мамкой воспитали. Еще бы ты не давал своим дноклашкам списывать и не бубнил себе под нос думы думские - цены бы тебе не было.       Изя жмурится, наклонив голову - от смущения. Не привык он, льститель, к комплиментам.

***

      — Шорго, — Феонина садится напротив брата. — Мы сделали столько всего, и теперь ты прятаться вздумал?       Шорголда чувствует себя пятилетним неряхой и плаксой. Ему стыдно за отнятое время у сестры и свои зажимы, стоит им пойти дальше, и на третьем этаже она.       Они почти дошли. Он не смотрел, когда они зашли в больницу, не приглядывался к халатам врачебным, дышал через раз, отгонял аромат аптеки. Стоило только посмотреть в зеркало и увидеть шрам, оставленный мамой...       Его потрясывает. Сидит котенком в углу, вжимается в стену, качается на коленках и сверлит пол.       Рюкзачок с единственной тетрадкой-дневником, где писал только маме, прижимает крепче к груди.       Дыхание тяжелое. Весь этаж одубел в морозных касаниях его силы.       — Шорголда, — Энче разогревает плитки у пола, не касаясь, — ну же, сынок. Мы почти дошли. Хочешь - пойдем в другой раз.       — Нет, пап, — сестра треплет брата за щеки, — потакать семь лет ни к чему дельному не приведет. Хватит осторожничать. Он справится, верно, Шорго?       Но Шорго уже не слушал, погружаясь в свои мысли: а если испугается его ожога? а если увидит в нем монстра? а если впадет в истерику? а если снова разозлится?       Его взял на руки Намту, отвлекая - Шорголда охает, хватается за него обезьянкой, виснет и утыкается в плечо крепкое.       — Отдашь маме свои письма - и пойдем домой. Что скажешь?       И вот они уже стоят возле ее палаты. Шорголда оценивает отражение в плитке, не поднимает взора.       Его шрама касаются мягкие пальцы, воздушные сферы облаков. Гладят, водят кругами, голову массажируют. Светлая фигура садит на край кушетки, устанавливает контакт стискиванием легким.       — Sinä vartuit. Katso minua, — голос ее певуч и мягок, плавленным сыром затягивает, медом спаивает. Родные ноты спокойствия приветствуют его душу.       Шорголда плачет глазами, вглядывается. Мама осунулась, похудела немного, но красота ее холодная совсем не изменилась. Завораживает Снежной Королевой, слезы застужая.       Она приглядывается, обводит его ресницы инеем, и выдыхает благозвучно.       — Ei slanting silmät, ei enää. Kuinka iloinen olen, — объятия ее пронизывают насквозь, — Ти прост'и мен'я, Шор'гол'да. Йа исправлйус', йа старайус'.       Он достает спустя час тетрадь, всю потрепанную, дарит ей. Говорят подолгу, читают его заметки, - мальчик нервничает, старается подавить взволнованность, - пытаются на финском, у Шорголда выходит ломанное месиво, Рейя правит и не торопит, по слогам повторяет с ним.       Он выходит из палаты три часа спустя. На вопрос "как прошло?" ругается. На себя, прежде всего.       — Трусил. Дурак. Надо было раньше решиться.       Запоздало понял ошибку, вернулся в палату. Медсестра недовольно кряхтит, отворачивается.       — Ты з'абыл' ч'то-то, Шор'го?       Он, рдея, протягивает маме букет.       — Это от нас всех. С Днем Мамы, мам.       Рейя одаривает в благодарность улыбкой.       В их семье этот день теперь отмечают как второе День Рождения.

***

      Изя любуется новой рекламой от Старателя по старому ящику - Энче Тодорый вещал бойко о пожарной системе и первой помощи при пожаре, и для него эта инструкция отпечаталась на подкожном отделе, в сетчатках изумрудов, трепетала в груди и готова была всех на уши поставить о ее важности в их маленьком, но таком славном ЗАТО.       Внезапная трель звонка и настойчивые стуки в дверь отвлекли от такого чудесного занятия. Наступила паника.       — Кенты!       Изяслав доселе друзей с садика и школы к себе не приглашал; по заветам отца только в гости приходить, но не принимать, за исключением проводов кого-то в Центр или, на крайняк, если делаете общее дело. Ему поручил отец готовку и уборку, пока мама с дядей-Харламом у мамы, то есть, его бабушки, отмечает. Сначала семья прошлая, к вечеру - настоящая.       На пороге не мини-компания из квартета дружбанов, а целый класс собрался. Изя насторожен, открывает дверь, впускает, но по одному.       Класс у них, по классике, собран из обеих групп дет.сада. Пришли все, как ему думается, по причине их трепетного отношения к его маме и их первому воспитателю в жизни. Благо дарить и отблагодарить, так сказать.       Первым заходит Капитан - Кэп, Капчик, с фамилией звучной, но для тонкочувствительных ушей на манер плевка на асфальте, желательно, с привкусом железа и кулаков - Бакугиев. Лучший кент и, по совместительству, самый сурьезный пацан в их школе. Всех строит, лает, иногда кусается. Больше уходит в спорт, успеваемость и книжки с картинками. Знает его батю, как его самого, с знакомства. Живет на два этажа выше.       Принюхивается, морщит лицо.       — Ты б хоть за батей своим проветривал, несет же за версту.       Главный факт о Капитане: он терпеть не может запах табака.       Тем страннее, для Изи, что Капчик тащится по методам разборок его отца на гаражах и спец.тренях.       Затем проскакивают следом подпевалы их – Юрик и Бахыш.       Юрик – парень косой с рождения, от бытовых вещей до задач до матеше, еще и пальцы лентами линейными струятся и не помогают при ИЗО. Шутник, знает все сплетни всех трех школ в городе, тайно добывает с Центра ништяки.       Бахыша зовут по паспорту Кемка, сокращенно - Кешей. Почему он стал Бахышем не знает даже прошаренный во многом Изя. Может, однажды друг и по совместительству человек, извергающий дым табака от природы, поведает трагикомедию в трех актах, напишет об этом повесть и будет зарабатывать на своей автобиографии. Нынче же...       Эти два комка шума свистят с энтузиазмом и синхронно глазеют на пожитки предков.       Следующим протискивается их друг, что улетает на крыльях своих в Центр – предки переезжают поближе к дедушке-дохтару. Звать его Лодан Цубасов, и, как грица всеми в классе: "Полетит их Лодан наконец-то в Лондан".       Последний шутки не разделял. Он вообще юмор воспринимал в штыки, но хулюган... Пострашнее Жадины.       — Пожевать чего найдется? — хлопает дружелюбно по плечу хозяина - нынешнего - хаты.       — Обижа-а-аешь, — протягивает с довольством Изя. — Только чур по пару кусков того-этого, а то маму угощать нечем будет.       — Понял-принял, — как ценитель кухонных гостинцев, стремглав мчится распробовать колбасу самодельную.       Старшики в их лице - моральные - едят деликатесы; младшие - дальше по списку пойдут - довольствуются сладостями из миски.       Кроме двух, пожалуй. Они с детсада отличались терпением и изобретательностью.       Вот и сейчас в хоромы заходят вместе, под ручку - недавно стали встречаться. И как их угораздило - Изяслав в душе не понимал.       Юка и Кино. Две полярные личности с общей целью - жаждой внимания.       Юка - мальчик-иностранец, бросает на французском иногда словечки разные, ходит с модным поясом на животе, стреляет лазером и отличается излишней блистательностью. Хороший парень. Надежный, как Швейцарские Часы. Как все его планы. Как он сам.       Но Изя ему верит - он старается на благо коллектива, это нельзя не оценить.       Кино - девочка-грибочек. Она и ходит во всем мухоморном, и зонтики у нее грибные, и на ногтях выступают опята и поганки - зависит от настроя. Именно они, с ценителем вкусного - Лоданом - будут ответственны за готовку.       Они вежливо заплясали приемы из сальсы и завальсировали до одноклассника, к утвари и холодосу.       Вторая парочка - грубоватый хохотун Немет и дерзкая-резкая хлопушка Ишкена - просто пожали руки и прошли к туалету, доставая швабру, веник и совок.       Изе неловко вдвойне - сразу с порога приступили, и без чая. Без чая никак нельзя!       — Подождите! — окликает он их, садит за стол, табуретки достает с мини-подвальчика, выносят с Йосопом - крепким прямолинейным пацаном - из зала, пока Джютю - парень-йети, только пес, и Ривн - парень с чешуйками не то змеи, не то дракона - доставали пылесос и протирали пыль с полок, подоконника, пытались зайти в его комнату.       — Стойте!       Все, кроме хозяина, дружно присвистнули с коллекции постеров Энче Тодорого и его атрибутики.       Изя и возмутиться не успевает, как Комка - девочка-отличница с короткой стрижкой - окрестила его настоящим фанатом.       — Это здорово - чем-то увлекаться, — добавил за нее Вуант - парень-помощник во всем.       Приготовили пельмешки с грибами в горшочках. Чуть не затопили подвал, бездомных кошек и нервы Изи, но, благо, обошлось.       — Я еще, это, — Лодан достает полную пачку конфет "Вдохновение". — Вот. У предков стащил. Твоей маме нужнее, а мои не заметят.       Анатолий-Яга прибыл к подъезду ровно в шесть - с цветами и коробкой торта.       — Я забыл к чаю чего, — бренчит оправдание перед детьми, печалится и голову опускает.       Дети тащат физрука в дом, вручают Изе букет, мол, при тебе мамка не так злиться будет.       Дядя Харлам довозит маму до дома в семь тридцать, без опозданий, но домой заходить отказывается - мол, дорога долгая будет, устал, надо к своим.       Инка у сына букет принимает, одаряет теплым светом от улыбки своей, и Изя забывает обо всем: как чуть вазу бабушкину не разбили, как усмирял Немета и Капитана, отговаривая от драки, как радовался с принятия его друзьями Энче Тодорого и как слушали и не перебивали его восторженные отзывы, и-       Изяслав зеркалит мамино лицо, обнимает крепко-крепко перед сюрпризом, думает, как будет скучать по Лодану, и шепчет:       — С Днем Матери, мам.       И весь вечер прошел в кругу родных и близких, отчего и сердце переполнялось радостью.       За Лоданом приехали поздно, забрали родаки, и как они ему махали на прощание...       С теплой тоской. С надеждой, что скоро точно встретятся, бежали вслед машине и кричали:       — Возвращайся! Мы будем ждать!       Все-таки, преисполняется радостью Изя, хорошие у него друзья, класс, жизнь.       Еще бы Жадина не маячил, извинился - и мир стал бы лучше.