Я остаюсь

Салли сидел на полу ванной, спиной к холодной плитке, и смотрел на отражение в зеркале. Лицо его было бледным, глаза чуть покрасневшие от бессонницы и слёз. Он провёл пальцем по линии запястья, едва касаясь старых ран, которые он уже успел зажечь, а потом снова скрыть под повязкой. Каждый шрам был как карта его боли, история, которую никто не читал. В голове звенело пустотой. Мысли прыгали, как тени в темной комнате — бесформенные, зловещие, иногда почти шептали что-то о конце. Он знал, что селфхарм — это не выход, но почему-то пальцы сами тянулись к лезвию на полке. Сердце колотилось, и холод в груди сковывал дыхание. — Зачем всё это… — прошептал он себе, — если никто не видит? Ларри стоял в дверях, тихо, почти как тень. Он наблюдал, не вступая, зная, что любое движение может стать причиной панической атаки. Его глаза задержались на Салли, на этих свежих следах боли, и в груди сжалось что-то болезненное. — Салли… пожалуйста… не делай этого, — сказал он тихо, осторожно подходя ближе. — Ты… ты нужен мне. Ты нужен этому миру, даже если сам этого не видишь. Салли медленно поднял голову. Его взгляд был пустым, как будто он смотрел сквозь Ларри, сквозь мир, сквозь самого себя. — Ты не понимаешь… — голос дрожал. — Ты не можешь понять, как это внутри. Это… это будто меня разрывает на куски, а никто не видит… никто не приходит на помощь… кроме тебя. И это… — он замялся, глотая слёзы — это слишком тяжело. Ларри опустился рядом с ним на пол. Он осторожно положил руку на его плечо, потом на руку. Почти физически ощущал, как холод пустоты Салли пытается проникнуть в него. — Я понимаю, что тебе тяжело. Я не могу сказать, что знаю точно, как это внутри тебя, — признался Ларри. — Но я могу быть с тобой. Могу держать тебя, пока тебе страшно. Могу кричать вместе с тобой в темноту, если нужно. Салли отстранился и опустил лицо на колени, держа руки сжатыми в кулаки. Внутри него бушевала буря — смесь стыда, боли, страха и ненависти к самому себе. Каждый вдох казался слишком тяжелым. — Иногда… я думаю, что легче было бы просто исчезнуть… — прошептал он. — Чтобы никто не видел, чтобы никто не страдал из-за меня… Ларри крепко сжал его плечо, не отводя глаз. — Но я страдаю вместе с тобой, Салли, — сказал он твердо. — Я не могу смотреть, как ты себя разрушаешь. И я не уйду. Не сейчас, не когда бы то ни было. Салли тихо всхлипнул, чувствуя одновременно облегчение и стыд. Он хотел быть сильным, хотел бороться сам, но внутренняя темнота была слишком мощной. — Я боюсь, — признался он, глотая комок в горле. — Боюсь, что не смогу больше с этим справляться… что однажды ты увидишь меня… сломленным полностью… Ларри наклонился и обнял его, плотно, так, чтобы Салли почувствовал, что он не один. — Я буду с тобой, пока ты не справишься, — сказал он, и его голос дрожал от эмоций. — Даже если тебе кажется, что это невозможно… я не оставлю тебя. Салли почувствовал, как слёзы текут по щекам, смешиваясь с холодом и болью. Но в этот момент, хоть ненадолго, он позволил себе почувствовать, что кто-то видит его, понимает, держит за руку через эту пустоту. Он сжал Ларри в ответ, как будто хотел сказать: «Спасибо… за то, что ты здесь… что ты всё ещё рядом». Но в глубине души он знал — это временно. Завтра снова придут мысли о конце, снова появится желание причинить себе боль. И всё, что он мог сейчас, это держаться за Ларри и надеяться, что эта тьма не поглотит его полностью. В тишине ванной два силуэта сидели, сливаясь с холодом плитки и темнотой комнаты. Один боролся с внутренней бурей, другой — боролся за него. И это было всё, что у них оставалось в этом мире боли.