Дом, в котором

«If it feels good, tastes good, It must be mine..»

Panic! at the Disco - Emperor's New Clothes

Кто-то вновь воззвал к нему. Что-то резко потянуло вверх, постепенно наделяя разумом, чувствами, мыслями. Личностью. Приятное тепло задребезжало вокруг, едва ли не вспыхивая бурными потоками первозданной энергии – магией. Том ещё никогда не испытывал этих ощущений прежде, лишь слушал от него самого как это ощущалось и боялся поверить, боялся разочароваться. Но не мог заставить себя перестать ждать, каждый раз с детской обидой погружаясь в спасительное забвение, когда переставал быть нужен. Лихорадочное возбуждение затопило за пару тройку секунд. Если в мире есть что-то прекрасное, что-то лакомое, что-то особенное, словом, если в мире есть что-то попросту лучшее – это будет принадлежать Тому. Это ему уже принадлежит. Мальчишка уже его. Если что-то приятно на вкус, он никогда не колеблется, прежде чем вкушать это снова, и снова, и снова. Долгожданное взаимодействие даже умудрилось прочно перекрыть чувства бессильной злобы и досады, когда Том вновь оказался в ненавистной хибаре – доме его поехавших родственников по маминой линии. Хотя назвать эту лачугу домом ни у кого кроме Мракса и его сына язык не повернётся. Паутина плотно покрывала весь потолок, грязные следы сажи, въевшиеся в деревянные доски пола, одним своим видом вызывали желание чихнуть, а в выбитые небольшие окна проникал холодный, морозный воздух. За окном, как и всегда, была зима. Пасмурный вечер. Крупные снежинки, часто пролетающие в сгнившие рамы, падали на грязный пол под очередным несильным порывом зимнего ветра. Тому нравился холод. Всегда нравился, но здесь он был своеобразным спасением – давал необходимую иллюзию того, что в доме не так уж пыльно и грязно, что если сосредоточиться на морозной свежести, то получится просто не присматриваться слишком внимательно к засохшим объедкам хлеба и домашних яблок, к сантиметровому слою пыли на столе и к грязной посуде, разбросанной по всему дому. Том мысленно поморщился, перед тем как присесть на краешек кресла, и принялся ждать. Ожидание не продлилось слишком долго, и вот Том уже с нетерпеливой жадностью впитывал в себя каждую чужую строчку, каждую мысль, параллельно купаясь в ощущении уже знакомого ненавязчивого тепла. Как странно. Неужели ему всегда было так холодно? «Он умеет говорить со змеями». Это осознание вызвало противоречивые чувства. Первая реакция довольно ожидаема – разорвать на куски. Это его наследие. Никто не может просто взять и «одолжить» его или забрать хоть частичку с собой. Недопустимо. Неправильно. Нужно пресечь. Но последующее чувство расцвело где-то в груди ярким, но не смелым контрастом. Желание осторожно очертить контур чужой щеки, деликатно провести пальцем по нижней губе, а затем уже более смело и резко зарыться в чужие волосы, дёрнуть ближе к себе, даром, что Том мальчика ещё даже не видел. Но тот уже дарил ему крохи неиспытываемого прежде тепла. Он уже поделился своим маленьким сокровенным воспоминанием. А то, что сам мальчик даже не осознавал, что он делает, к каким последствиям это приведёт; то что он делал всё это просто так, небрежно и неосторожно, с беспечной, но непоколебимой искренностью… Это заставляло чувство в груди расцветать лишь смелее, благоухать и светиться. Нежность. На самом деле Том забыл, когда ощущал нечто подобное в последний раз. Может быть, он никогда ничего такого и не чувствовал, раз он будучи одним сплошным воспоминанием не может выхватить ничего похожего из своей памяти. Немногочисленная мебель в доме начала слегка дрожать, и Том нетерпеливо вскочил на ноги. Он помнил, что должен сделать, но для начала хотел просто увидеть его. Всего лишь пара секунд, они ничего не испортят – кто бы что ни говорил Тёмный Лорд прекрасный стратег и тактик, разберётся за пару минут как объяснить мальчику это незначительное мгновение. С лёгким треском прямо перед Томом появился подросток. От неожиданности тонкая фигурка в необъятной, вырвиглазной, цветастой футболке сделала несколько шагов назад, уставившись на Тома в ответ. О, это было по истине милое зрелище. Ярко-зелёные глаза сверкали воинственно, хоть в их глубине и прятались страх и непонимание. Непокорные тёмные волосы были взъерошены так, будто за секунду до этого их взлохматили ладонью специально. Том знал, что мальчику сейчас должно быть шестнадцать, но тот, хоть и был достаточно высоким, из-за своей худобы и вот этой вот катастрофической шевелюры выглядел примерно на четырнадцать. Ей богу, ну чисто котёнок, ощетинившийся на тигра. Очаровательный. За секунду оправившись от шока, подросток твёрдо шагнул к Тому ближе, не выказывая особого страха. Его кулаки сжались, а лицо превратилось в стальную маску: – Что за.. Но Том уже небрежно махнул правой рукой заставляя того исчезнуть. Вернее отправив в особое приключение. – Ну, здравствуй, Гарри. Это было больше, чем просто удовлетворительно.

***

Ноги стукнулись о твёрдую почву. Глаза Гарри лишь мельком успели заметить, что он в каком-то очевидно заброшенном доме, прежде чем впиться взглядом в фигуру напротив. Слишком близко. Это был явно Том. Только не кукла. Живой, настоящий и дышащий. Гарри автоматически сделал пару шагов назад. Ничего не понимающий и сбитый с толку, он всё никак не мог оторвать взгляд от человека напротив. Те же красивые утончённые черты лица, застывшие в слегка пугающей, неподвижной маске, что делало его чуть менее красивым, чем идеальную куклу, от которой веяло невинностью. Такие же уложенные, волнистые, блестящие, тёмные волосы. Красивая фигура. Тонкие запястья с выпирающей косточкой. У куклы такого не было. Живой Том был одет в какую-то весьма свободную, красивую, чёрную мантию – по-другому не скажешь - которая идеально подчёркивала его фигуру, но при этом не выглядела излишне вызывающей. Из-под неё выглядывал аккуратный белый галстук в тёмно-зелёную полоску, а с правой стороны мантии был вышит какой-то герб. Гарри гордо вскинул подбородок, пытаясь утихомирить заходившееся сердце и стараясь не поддаваться панике. Глаза Тома буквально пожирали его, и он слегка улыбался, но улыбка, хоть и была мягкой и плавной, была неспокойной, слегка пугающей. На его бледных щеках выступил едва заметный лихорадочный румянец. Гарри сжал кулаки, злость быстро расползалась по всему организму, заставляя кровь бешено стучать в висках. С него уже хватит всяких загадок и странностей, которые никто не собирается разъяснять, при этом ожидая, что сам Гарри будет вести себя не просто адекватно, но и послушно, как овечка ведомая пастухом. Гарри сделал пару шагов, надвигаясь на подростка напротив. – Что за.. Но тот ни капли не меняясь в лице, не переставая жадно вглядываться в глаза самого Гарри вдруг просто взмахнул рукой как бы мимоходом, и Гарри почувствовал как его резко, без предупреждения мотнуло влево. Следующие мгновения были похожи на полёт лишь отчасти. Мимо Гарри проносились разноцветные, расфокусированные картинки. Или сам Гарри пролетал через них, потому что тот всё ещё ощущал, как его бесчувственное тело тянет влево. Так продолжалось какое-то время, пока ноги вновь не стукнулись о землю. Гарри слегка потерялся в пространстве приземляясь, но быстро восстановил равновесие и мельком огляделся. Темнота. Первым, что увидел Гарри была темнота. Она разбавлялась лишь тусклым светом нескольких парафиновых ламп вокруг которых раскидались в разные стороны люди. Людей было много. Они буквально спали друг на друге или жались к чужим спинам, плечам, ногам - места не хватало, хотя помещение, в котором оказался Гарри было огромным и просторным. Пространство заполняли тихие звуки - кто-то шептался, несколько человек приглушённо смеялись, а у одной из ламп с отсутствующим видом подросток с распухшей от удара щекой тихо напевал песенку. Где-то вдалеке надрывался младенец. Когда глаза окончательно привыкли к темноте, Гарри оглядел людей поблизости, намереваясь вытрясти ответы на свои вопросы хоть у кого-то. «Are you going to scarborough fair?» Песенка плавно лилась, пока Гарри топтался на месте, оглядывая людей, которые либо не обращали на него внимания, либо смотрели сквозь него. И только он собирался обратиться к ближайшей женщине с равнодушным взглядом, что скукожилась у стены зажатая между двумя храпящими мужчинами, как глаза, наконец, выцепили из толпы знакомое лицо. «Parsley, sage, rosemary and thyme» Гарри, неловко перешагивая лежащих людей, протискиваясь мимо сидящих и сбивчиво извиняясь перед всеми сразу, поспешил к Тому. При взгляде на него злость как-то резко испарилась, сменившись другими, более спокойными чувствами. Сложно было злиться на ребёнка. А именно как ребёнок Том и выглядел. Ещё не ярко-выделенные, округлые черты лица словно застыли во времени, заставляя Гарри насторожиться. Том был зажат между несколькими детьми, склонившими головы друг к другу и взрослыми достопочтенного возраста, но в отличии от них – напряжённых, но естественных, подвижных, живых – Том сидел болезненно прямо, кротко сложив руки на худых коленках и упрямо сверля взглядом что-то, что видел только он. Гарри едва заметил, что грудь подростка всё же тихонько вздымается. Том напоминал живую куклу. Что-то было не так. Гарри знал как выглядит приближающаяся буря. Гарри медленно присел рядом - колени громко хрустнули - невольно испытывая бо́льшее беспокойство не за себя, а за ребёнка напротив. – Том? – Гарри старался говорить размеренно и мягко, не меняя интонации. – Объясни, пожалуйста, где мы. Что происходит? Том продолжал сверлить взглядом пустоту где-то впереди, Гарри увидел, как по его щеке медленно скользит капля пота, сползая по шее и исчезая за серым воротником когда-то белой рубашки, которая словно светилась в нагнетающей темноте, и подавил желание встряхнуть того хорошенько за плечи, повысить голос, заставить посмотреть на себя, вместо этого осторожно протягивая дрожащую руку к чужому напряжённому плечу. «Remember me to one who lives there» – Том? – снова позвал Гарри, не в силах больше контролировать проступающие панические нотки в своём голосе. Подрагивающая ладонь легла на плечо, ничего не почувствовав. И прошла сквозь него. «She was once a true love of mine»* А затем мир взорвался. Нам конец. Гарри инстинктивно прикрыл руками голову, всем телом припадая к земле, уверенный, что сейчас на него обрушится потолок, и он погибнет мгновенно под грудой бетона. Но ничего такого не происходит и сквозь неприятный звон в ушах, Гарри слышит лишь последствия взрыва: надрывный плач ребёнка и усилившийся гомон голосов. Мышцы постепенно расслабляются настолько, что к телу снова возвращалась возможность двигаться. И Гарри двигается, медленно разгибая руки и упираясь ими в землю, давая себе перевести дыхание прежде, чем полностью выпрямиться и поймать взгляд знакомых тёмных глаз. Но Том не смотрел на него, всё так же уставившись в пустоту. Не поменял позы, не издал ни одного лишнего звука, не прижался поближе к детям, которые сейчас сидели рядом в обнимку, поглаживая друг друга по спине и плечам. Спина его осталась прямой, словно он проглотил палку и вообще не имел возможности согнуться. Глаза напоминали огромные чёрные дыры - тёмные глаза дома номер три будто засасывали в себя весь свет, и Гарри заворачивается в одеяло с головой, отказываясь смотреть - подросток не мог различить зрачок в тёмной радужке. Лишь правая рука поменяла положение, стиснувшись мёртвой хваткой поверх предплечья левой. И в чертах лица проступило что-то по-звериному отчаянное, дикое и необузданное. И Гарри всё ждал, что вот-вот губы Тома растянутся в безумной, широкой улыбке, и тогда сам Гарри точно обделается от страха. Но Том всё не улыбался и не улыбался, и Гарри махнул рукой и расслабился. Пиздец. Гарри уже понял, что он ни на что не повлияет. Его руки и ноги проходили сквозь людей, будто он был призраком. Они не замечали его, когда он к ним обращался, не слышали его голоса. Вот только чтобы стать призраком нужно было сначала умереть, а сам Гарри не помнил, чтобы умирал, да и к тому же чувствовал себя вполне живым. Сердце бьётся, лёгкие дышат. Это уже неплохо. Гарри окончательно успокоился. Тот чёртов дневник просто затащил его внутрь себя и судя по последней написанной фразе считал, что делает великое одолжение. Гарри вспомнил того, живого, взрослого Тома, который одним небрежным взмахом руки перенёс Гарри в какое-то... Бомбоубежище? Где он когда-то бывал сам только когда бы помладше… Чтобы что? Если это чьё-то воспоминание, а Гарри буквально неосязаем и является лишь сторонним наблюдателем, вряд ли он сможет получить здесь какой-то серьёзный урон, так ведь? – Псих, – вздохнул Гарри, принимая сидячее положение, расправляя плечи и вытягивая ноги, которые беспрепятственно прошли сквозь скованные в одном положении ноги маленького Тома, – И почему меня окружают одни психи и фрики? Или это я псих, живущий в мире адекватов? – тяжёлый вздох, – В любом случае - печально. Ну и как отсюда выбраться? «Интересно у волшебного дневника язык бы отсох, ой» - Гарри невесело хмыкнул про себя, - «Всмысле у него что, чернила волшебные высохли и он не смог намекнуть хотя бы одним красиво выведенным словечком, что будет происходить после моего внезапного откровения про говорящих змей? Должна же быть какая-то прелюдия перед такими жёсткими бэд-трипами..». – Ну сколько можно? Второй день сидим. Скоро третий пойдёт.. – пробормотал старик рядом, ни к кому конкретно не обращаясь. – То ли ещё будет, – ответил ещё один старческий голос. – Слава богу, хоть внука вовремя удалось в село к тётке отправить. Скоро в тамошнюю школу пойдёт – какое-никакое, а образование, – старушка зябко поежилась и безуспешно попыталась придвинуться поближе к лампе, – Что-то мне подсказывает, что война затянется ещё не на один год, по крайней мере, для Англии. В разуме Гарри вспыхнула дата, выгравированная золотой, выцветшей со временем краской на дневнике: 1943 год. Да ладно... Он перевёл внимательный взгляд на Тома и не мог не ощутить укол сочувствия, когда скользил глазами по его маленькой, сквозившей напряжением фигурке. Слова про школу, казалось только усугубили подступающий нервный срыв, и Гарри немного подался вперёд, мучаясь от ощущения, что он полностью беспомощен и не может ни успокоить его, ни помешать тому, что последует дальше. А едва заметные искорки, слетающие с пальцев мальчика чтобы погаснуть меньше чем за секунду, только убеждали взволнованного Гарри, что буря таки грядёт. Искорки, которые вылетали и из пальцев самого Гарри в моменты эмоционального напряжения, иногда даже вызванные намеренно. Гарри подумает об этом позже. – Даже не верится, что уже конец августа, – отстранённо добавила молоденькая девушка с золотой косой, которая обнимала всё ещё бубнящего старика за плечи. – Из-за войны время летит быстро. Ни минутки свободной. Для Тома, очевидно, всё было с точностью до наоборот, по крайней мере в данный конкретный момент. Гарри не был частью воспоминания, но для того, чтобы почувствовать удушающую, темную энергию, которой накалялся воздух вокруг Тома, это было и не нужно. Духота перед штормом, который разнесёт твой корабль в щепки. Как загнанное животное магия билась, рвалась с цепи, тратя всю себя без остатка, отдаваясь этому процессу с пугающей самозабвенностью и Гарри почти видел, как цепь рвалась и лопалась, сдавая позиции. Ближайшая к ним лампа с громким треском погасла, погружая ближайший клочок мира в ещё бо́льшую темноту. – У кузена должен был быть поезд позавчера, – шепнула девочка лет девяти мальчику, сидящему вплотную к Тому. – Надеюсь, он успел уехать.. Том судорожно вдохнул, и Гарри с всё более нарастающей тревогой понял, что тот довольно долго даже не дышал. Рука Тома, которая до этого была, как приклеена к застывшему предплечью, с усилием разжалась, и Том, губы которого начали болезненно подрагивать, не прекращая сверлить взглядом противоположную стену вдруг начал чертить что-то пальцем на голой коленке. Он действовал через силу, его руки словно закоченели - как от холода - хотя Гарри был уверен, что в бомбоубежище вполне тепло, люди были довольно легко одеты. Движения были медленными и осторожными - Том, видимо не хотел сбиться и начать заново. Гарри наклонился поближе, стараясь запечатлеть каждый момент. Том вывел на своей коже что-то вроде невидимого флажка – Гарри в детстве именно так их и рисовал – с дополнительной линией уходящей вправо под прямым углом от основания. А затем заключил полученное изображение в круг. Никаких следов на бледной коже, естественно, не осталось. Атмосфера вокруг резко развеялась спокойствием и умиротворением столь сильным, что Том запрокинул голову в блаженстве, а дети, ютящиеся рядом с ним впервые вдохнули полной грудью – громко и с облегчением. Длинные ресницы Тома трепетали, а сам силуэт оживился. Тело расслабилось, спина согнулась, опираясь о плитку, руки безвольно упали по бокам. Гарри не чувствовал ни тепла, ни холода – он не был частью воспоминания – но даже ему показалось, что температура в воздухе повысилась градусов на шесть, распространяясь по всему помещению правильным, летним теплом. Однако было в Томе всё ещё что-то настораживающее. Взгляд. Расфокусированный, пустой - будто затянутый дымкой. В этом взгляде из-под полуопущенных век не было ни единой мысли. Гарри уже где-то видел подобный, и это воспоминание точно не было связано ни с чем хорошим. Было понятно, что добиваться внимания Тома сейчас бесполезно. Он не ответит, потому что даже ничего не услышит. Не почувствует чужого прикосновения, не отреагирует на своё имя. Если сейчас скажут, что бомбардировка окончена, и можно выходить наружу, Том просто не поднимется и не потянется за потоком людей, лишь продолжит лежать безвольной куклой на холодной плитке. И что-то подсказывало Гарри, что никто не удосужится взвалить на себя его ватное тело и вытащить его на улицу, никто не сделает ни одного усилия, чтобы привести его домой, или, по крайней мере, в безопасное место. И это всё неправильно - неправильно во всех смыслах. В следующую секунду пространство вокруг стало расширяться, бомбоубежище неестественно вытянулось. Гарри против воли тянуло всё дальше от маленького Тома, которого не хотелось оставлять одного вопреки всему рациональному, что обычно всегда в Гарри побеждало. Мир завертелся, Гарри словно резко стал падать куда-то вниз, сердце ухнуло, но не успел Гарри забеспокоиться, как ноги уже привычно стукнулись о пол. Видимо, Том показал всё, что хотел. Гарри быстро огляделся, убеждаясь, что он в знакомой комнате и в своей реальности. Гарри с раздражением, граничащим с яростью, посмотрел на дневник, а затем в два прыжка пересёк комнату, грубо взял его в руки, и прошипел прямо в его чистые и с виду невинные страницы: – Какого хрена? Ты хоть понимаешь, как я испугался, когда ты меня буквально схавал, ничего не объяснив? – Гарри швырнул дневник обратно на стол, более бережно, чем ему хотелось бы на самом деле, – Тупая, старая книжка. Жажда расплаты была удовлетворена, Гарри никогда не мог злиться долго, тем более в памяти всё ещё представлялся испуганный ребёнок, вынужденный пережидать бомбардировку во время Второй мировой глубоко под землёй на станции метро в окружении людей, среди которых явно не было ни одного взрослого, отвечающего за него. Гарри никогда не переживал подобные ужасы, но в целом ситуация казалась как будто бы знакомой ему лично. Взгляд сам собой обратился к фарфоровой кукле, которая расслабленно сидела на том же месте и теперь внимательно смотрела огромными, тёмными глазами прямо на Гарри. Этому, более взрослому, чем в воспоминании, Тому нерушимая статность, прямая спина, кротко сложенные руки даже шли. Хоть и нельзя было выкинуть из головы определённый кукольный образ. Взгляд Гарри как будто прикасался к чему-то царственному, но не лишенному невинной скромности. Подросток медленно подошёл к величественной двуспальной кровати и сел на краешек, как когда «лечил» фарфоровые руки самодельной мазью. Так значит, магия или как бы это не называлось, существует. Гарри не чокнутый, который видит знаки там, где их нет. И вполне возможно он и правда не так давно точил коготь грифона и крошил корень мандрагоры. Существует целый мир, о котором Гарри ничего не знает. Пока не знает. Он повременит и не станет сразу задавать свой главный вопрос. Сначала нужно прощупать почву, узнать чуточку больше. Набраться терпения и лишь в самом конце понять, кем он является в новом мире и является ли кем-то вообще. И хочет ли являться. По крайней мере, у странных соседей он спрашивать не будет, нужно научиться уживаться с их странностью в первую очередь, а уже потом показывать характер и любопытство. А вот с тётей придётся серьёзно поговорить. Гарри прогнал суетливые мысли, сосредотачиваясь на человеке напротив. Аккуратно заключил лицо Тома в свои ладони и повернул его голову на себя, вновь встречаясь взглядом с его умными, загадочными глазами. – Так ты живой? – голос прозвучал хрипло, как если бы Гарри говорил с больным горлом, – Ты внутри.. Но как.. Гарри покосился на раскрытый где-то на середине дневник. Том был в дневнике, Гарри его видел, прямо перед воспоминанием. И был в фарфоровой кукле. Как он может быть и там, и там? Гарри не знает сколько вглядывался в глаза Тома, с азартом ищейки высматривая там ответы, но находя лишь искусственный блеск. Минуты шли, и возможно, Гарри показалось, но в глубине стеклянных глаз, прямо на периферии тёмных радужек, внутренняя жизнь полыхнула красным. Это отрезвило, и подросток одёрнул руки от холодных, бледных щёк. Гарри посмотрел на руки Тома, изучая их с бо́льшим вниманием, чем прежде. Провёл пальцами от кисти руки до локтя. Фарфоровая гладь стала чуть бархатистее, или у Гарри уже глюки от всей этой магической фигни? Шарнир соединяющий предплечье и кисть как будто стал менее заметным. И… слегка поменял форму? Выпирал справа, придавая руке вид более человеческий. Гарри переключился на левую руку, проделал все те же махинации и нахмурился, увидев на левом предплечье аккуратную, красивую родинку. Прежде её не было. Гарри одёрнул руки и встал, слегка попятившись. В детстве ему представлялось, что магия – это здорово и интересно. А волшебство доброе, невинное, совсем не опасное – ну может только немножко. Чудесное. Но вот он стоял, почти что совсем взрослый и смотрел на куклу, в которой, судя по всему, жило нечто. Скорее всего в ней заключена просто человеческая жизнь, жизнь Тома. Но как и почему он оказался заточён и в дневнике, и в кукле. Это что-то вроде проклятия? А Гарри помогает его снять? Но Гарри уже не пять лет. Он знает, что некоторые вещи закрывают в тёмных комнатах, прячут от любопытных детей или просто невеж, не просто так. Все в Литтл Уингинге даже не подозревают, что от них спрятали целый, мать его, дом. Батильды всё не было, а ждать ответов от куклы, пускай и заключающей в себе чью-то жизнь, глупо. Гарри выполнил задание, можно уходить. Желание забрать дневник, написать там хоть один из вспыхивающих в голове вопросов и дождаться красиво выведенного ответа было велико, но Гарри разумно предположил, что вещь, которая может засасывать тебя в воспоминания о военных годах может всё-таки оказаться весьма опасной. Он отступил.

***

Гарри закрыл входную дверь своего дома и обессиленно прислонился к ней, пытаясь уложить в голове всё, что произошло с ним в доме Батильды Бэгшот. Магия. Настоящая магия. Она существует. Всем странностям, которые преследуют и его, и дом номер три по Тисовой улице есть объяснение. И пусть на некоторые вопросы объяснения Гарри всё же не находил, было понятно, что покопайся он глубже во всём этом бардаке, и ответы нашлись бы сами собой. Тётя Петуния. Она знала, Гарри был уверен в этом, она знала кто он такой и как связан с другим миром. Её наказания за каждое необъяснимое событие, в котором, тётя была уверенна, виноват племянник: будь то волосы учительницы, которые стали голубыми, когда та кричала на маленького Гарри или поломка нового блендера, который отработал лишь пару дней и сломался, на последок испуская прощальный сноп искр. Её нежелание рассказывать о родителях Гарри, сколько бы ребёнок не упрашивал и какие бы сделки не предлагал за крупицы информации, пусть не об отце, но хотя бы о маме, о родной сестре его опекунши. Её страх перед самим племянником, зародившийся пару лет назад, который уже пропитал тревогой каждую деревяшку, каждую плитку и каждый кирпичик в доме номер четыре по Тисовой улице. Она единственная помимо Гарри, кто заметил дом номер три напротив собственного. Вновь проснувшаяся злость смешивалась с отчаянием и страхом. Не смотря на то, что Гарри не устроил никаких истерик в доме Батильды, не смотря на то, что, как и всю жизнь, он старался сохранять голову холодной и не поддаваться бушующим эмоциям, его рациональная часть мозга не могла отрицать, что только что, буквально минут десять назад, с ним приключилась какая-то жуткая, пугающая, необъяснимая жесть. И он не контролировал это. Ничего из произошедшего не было под его контролем ни на секунду. Руки мелко дрожали. А эмоции требовали выхода. Гарри оттолкнулся от двери, мельком отмечая, что футболка прилипла к спине от холодного пота, и перепрыгивая несколько ступенек сразу, поспешил на второй этаж. Тётя Петуния нашлась в своей спальне. Ожидаемо. Гарри вошёл, пытаясь безуспешно натянуть на себя маску спокойствия. Он просто задаст несколько вопросов и просто будет требовать ответов чуть более убедительно, чем в детстве. Не обязательно превращать обычный диалог в дешёвый спектакль с криками, оскорблениями и швырянием вещей. Так ведь? Тётя сидела в углу комнаты на полу, Гарри даже не сразу заметил её – рубашка пастельного цвета с рюшами и вышитыми розовыми цветами сливалась с обоями, которые были очень похожи по дизайну. В картину не вписывалась только бордовая юбка, ярко выделяющая тощую фигуру родственницы. Гарри так и застыл, пребывая в некотором шоке от вида забившейся в угол тёти Петунии. Было видно, что она до смерти напугана: руки были крепко прижаты к груди, до предела согнутые в коленях ноги слегка касались стены, а голова была повернута в другую от Гарри сторону – насколько это было возможно. Но вот её глаза пристально следили за племянником, а голос был спокойным, когда она вымолвила: – Ты был в доме напротив. Гарри сосредоточился на словах, заставляя себя выйти из эмоционального ступора. Отчасти он надеялся застать её, например, за чтением, когда он придёт вытряхивать у неё информацию. Подсознательно ожидал, что тётя будет в привычной манере увиливать от ответов, переводить стрелки на него и язвить, чтобы Гарри, наконец, разозлился и выплеснул весь свой стресс, весь негатив и всё копившееся в нём напряжение через громко хлопнувшую дверь, через первую затяжку, стыренной у Дадли сигареты, и через демонстративный жест в виде оставленных у входной двери окурков, допустим. Гарри просто вообще не ожидал увидеть перед собой картину, которую наблюдал. – Да. – хрипло и потерянно выдавил он. Тётя сдержанно кивнула. – Больше ты туда не пойдёшь, ты меня понял? Шок прошёл, и гнев внутри снова поднял голову. – Я там работаю, – процедил Гарри. – Благодаря тебе и твоему мужу, мне нужен стабильный заработок. И я пойду в этот дом снова, если за работу там мне будут платить. – Ты глупый ребёнок. – выдавила тётя с поразительной злостью, Гарри давно не слышал, чтобы она говорила с ним таким тоном, – Просто глупый, самонадеянный ребёнок, какой и была твоя мать! Всё в Гарри вспыхнуло, как спичка, распаляя кровь и разъедая все объективные мысли. Гарри уже давно не ожидал хорошего отношения к себе от своей, так называемой, семьи. Но каждый раз, когда они переступали новую грань, не мог не поражаться и не спрашивать себя. Да за что? – Ты не дала мне никакой опоры, не обеспечила никакого фундамента, – спокойный голос Гарри контрастировал с бушующим ураганом эмоций внутри, – Чтобы я смог достроить себя до нормального взрослого, так что неудивительно. – Я потратила на тебя все нервы, неблагодарный выродок! Всё ради тебя! – выплюнула тётя Петуния, безуспешно пытаясь забиться подальше в угол, громко всхлипывая и начиная срываться в истерику, – Но ты просто не можешь… Не можешь быть не как она, не как Лили! Не можешь не отсвечивать, всё время лезешь туда куда не просят, делаешь все эти вещи.. И даже не испытываешь никаких угрызений совести после! Гарри ухватился за имя матери, которое слетало с губ тётки так редко, что можно было по пальцам пересчитать моменты, когда она всё же упоминала свою родную сестру. – Кем была моя мать? – Надо было отдать тебя в приют изначально! – надрывалась тётя, даже не слушая Гарри. – Кем были мои родители? – Иди, иди в этот дом и не возвращайся! Гарри раздражённо цокнул языком, понимая, что говорить с психующей тётушкой, которая, скорее всего, не была трезвой, бесполезно и единственное чего он от неё сейчас добьётся это оскорбления, рыдания с соплями, слюнями и всхлипами, и хлесткая пощечина, если он вовремя не закроет рот. Гарри окинул комнату взглядом и увидел на тумбочке около двуспальной кровати кувшин с водой и стакан. Он было начал обходить кровать, чтобы налить тёте Петунии стакан воды и заставить выпить его, или в крайнем случае просто вылить на неё весь чёртов кувшин, благо воды там достаточно для отрезвляющего купания, но тётка завизжала как сирена, дрыгая в воздухе ногами и руками, как если бы отбрыкивалась от кого-то невидимого. – Пусти меня! Не подходи ко мне.. – она рыдала и кричала так громко, что голос начал срываться, – Не подходи ко мне! Не подходи! Гарри испуганно попятился, не зная, что делать и стоит ли вызвать скорую. А тётя всё кричала, просила не подходить, несла какой-то бред про то, что она не может подобрать свои руки, умоляла пощадить и забрать Лили вместо неё. Гарри вышел из комнаты и закрыл дверь, невидяще смотря себе под ноги. Уже в своей комнате, слушая приглушённые крики тётки, он понял, что голова кружится не от шока, а от того, что он слишком часто и глубоко дышит. Гарри положил руку себе на грудь, заставляя себя дышать медленнее, размеренно, что было трудно сделать, потому что слух всё ещё откликался на сменившие крики чужие рыдания. Успокоившись, он подорвался с кровати, на которую опустился в попытках выровнять дыхание, и бросился было обратно к тётке. Наверное, надо вызвать врача, сделать хоть что-то, действительно заставить тётю выпить стакан воды - хоть бы и так. Но Гарри так и застыл в проходе. В гостиной привычно работал телевизор, сигнализируя о том, что дядя дома. В комнате Дадли даже сквозь дверь было слышно, как он неистово стучит пальцами по клавиатуре – играет во что-то, скорей всего даже не слышал ничего, так как обычно играл он в массивных новых наушниках. Или сделал вид, как его отец. Никто ничего не сделал. Гарри с досадой хлопнул дверью, игнорируя чувство вины. Он хотел выплеснуть эмоции через ссору, но вместо этого выплеснул их через бешеный скачок  адреналина. Всё-таки истерика тётки напугала его даже больше того, что было в доме соседки, и утомило гораздо более знатно. Грудь знакомо заныла, грозя обнажить уже знакомую дыру прямо в середине – чуть дернись не так, и болезненная пульсация пройдёт по всему телу. Пульс зашкаливал, сердце снова загнанно билось маленькой птичкой в грудной клетке. Надо поспать, разодранная грудь поправится, пока он будет в отключке, а что делать со всем, что сегодня произошло он придумает завтра. Не раздеваясь, он осторожно, стараясь не делать резких движений и не тревожить дыру в грудной клетке, опустился на кровать, свернулся в позе эмбриона, прижав руки к груди, стараясь заполнить пустоту физически. И отстранённо подумал, что похоже окончательно забил на график питания и завтра вновь пожалеет об этом, перед тем как отключиться.

***

Он проснулся в темноте, всё ещё ощущая вкус сна на своих губах. Не имея возможности пошевелиться от усталости. «Когда-то давно на свете жила страшная, рыжая ведьма, которая презирала обычных людей, не похожих на себя, лишенных тех сил, что получила она, обходя все законы природы, ещё при рождении». Голос тёти Петунии был холодным и звучал гротескно. Именно таким тоном маленькие дети рассказывают друг другу страшилки, запираясь в тёмном чулане с одним фонариком. Разве что их голоса не сквозили таким ледяным презрением. «Её же родители и сестра были обычными, нормальными. И дружили они с такими же порядочными людьми. Все они просто хотели, чтобы их жизнь была хорошей, как у всех. Об этом мечтал каждый, кто жил в этом маленьком городке». Пятилетний Гарри уже чувствует подвох, хмурится, складывая бровки домиком и уже жалеет, что упросил тётю рассказать ему на ночь сказку. Но было так обидно. Дадли слушал сказки каждый день, и зачастую даже не одну! И тётя смеялась, долго умилялась и послушно открывала новую книжку. «Страшная, рыжая девочка росла и становилась ещё страшнее. Её магические способности, которые она получила по ошибке, росли не по дням, а по часам. Она превосходила каждого из своей семьи и многих из семей других, в чьих рядах не повезло уродиться ведьме или ведьмаку». Гарри сглотнул вязкую слюну, она стекла по обезвоженному горлу, но не придала нужного облегчения. Хотелось пить. Но тело не слушалось, Гарри почти не чувствовал его, беспомощно лёжа на спине. «Ею овладела гордыня. А гордыня – великий грех, от которого так просто не избавиться. Она творила зло, летая по миру, а вечером возвращалась домой прямо к чаю, к своей напуганной семье. В конце концов, родители выгнали ведьму и запретили ей приближаться к их дому и к их мирному городку. На что ведьма гордо вздёрнула нос и действительно исчезла на долгие годы». Гарри с трудом удалось повернуть голову, глаза уже привыкли к темноте, и он увидел перед собой полузакрытую дверь своей комнаты, за которой жила тьма ещё бо́льшая, чем та, что мирно царила вокруг. «Она улетела, но гордость ей так и не удалось побороть. Ведьма была уверена, что она одна из самых искусных ведьм в мире, а потому, когда ей стало скучно изводить смертных, она перешла дорогу самому Богу Смерти, тем самым бросая ему вызов». Сердце стало биться учащённее, когда глаза увидели тёмный силуэт, рождающейся из тьмы за пределами комнаты. Он выглядывал из-за дверного проёма и смотрел-смотрел-смотрел, слегка склонив голову к плечу. «Но её сила была смехотворна по сравнению с могуществом самого Бога. Бог Смерти лишь посмеялся, и играючи проклял рыжую ведьму и весь её род, сказав напоследок, что привязал своего слугу следить за каждым членом её семьи, чтобы они никогда больше не смели творить тёмную магию, которую практиковала молодая, рыжая ведьма». У силуэта не было глаз, не было носа и в принципе нельзя было рассмотреть его лицо. Силуэт просто был сгустком тьмы, молчаливым и наблюдающим, Гарри четко ощущал его взгляд своей зудящей кожей. Не отрывая взгляда, от выглядывающей из-за дверного проёма фигуры, он тщетно пытался двинуться, вскочить, заставить мышцы работать, но максимум, которого он добился - это вялое трепыхание рук и сгибание пальцев. «Ведьма тут же умерла от страха, лицезря своего непобедимого противника, а семья открестившись от неё всеми возможными способами, попыталась скрыться. И теперь каждый раз, когда непослушные дети и глупые взрослые в роду этой страшной ведьмы вкушают запретный плод и нарушают правила, слуга Бога Смерти приходит к ним ночью и пугает их до смерти». Гарри задыхался от страха, потому что чувствовал, что его сердце буквально разрывается. В пылу паники, когда он даже не может нормально пошевелиться, ему действительно казалось, что сейчас у него будет инсульт или что-то типа того, и он умрёт. Лишь обнаружив, что силуэт просто пристально наблюдает за ним и даже не планирует входить внутрь, в любопытстве, присущим учёным, которые препарируют очередную зверушку на стерильном столе, склонив голову к плечу и не двигаясь, Гарри заталкивает свой страх куда подальше, считает до десяти и очищает голову от всего ненужного. И в пустой голове что-то щёлкает, заставляя отстранённо от эмоций вспомнить, что было до этого странного приступа, который Гарри никак не мог объяснить. Последнее, что Гарри помнит, перед тем как ощутить блаженство и спокойствие невероятной силы, не сравнимые ни с первым алкогольным опьянением, ни с первым косяком, ни с чем бы то ни было другим, что когда-либо испытывал подросток, это словно выжженный на ладони флажок с палкой, заключённый в неровный круг. «Так значит у моей мамы были рыжие волосы». Убаюканный этой приятной мыслью, Гарри прикрыл глаза, забывая о силуэте в дверном проёме и ластясь, подстраиваясь под чужие, ласковые руки, которые согревали и давали тепло, по которому Гарри так изголодался, сам этого не ведая. Ему казалось, что мама укачивает его, как маленького, и во всех движениях сквозит одна простая истина: «Всё будет хорошо».