Дом, в котором

Элис

Элис Купер никогда не любила своего мужа. А Джон Купер любил свою работу. Любил вычищать до идеального состояния сиденья в чужом салоне, ковыряться в дисках и покрышках, бережно, едва ли не с налётом романтики, возвращать помытые дворники на место и смывать с машины нечистоты пыльных улиц под сильным напором воды. Элис не была уверена, что он любит хоть что-то ещё. Не было никаких чувств в его стабильном графике. Ровно в шесть подъем, душ, завтрак, который жене останется только разогреть, когда она, наконец, продерёт глаза. Работа, неизменно любимая и желанная, а в восемь Джон уже дома – ужинает недельным борщом (который сам приготовил на выходных), уткнувшись в телевизор или читая научный журнал. Не было никаких эмоций, никакой свободы, по крайней мере, Элис так казалось, ни в журналах «Наука и жизнь», которые выписывал её муж аж с подросткового возраста, ни в стабильных двух выпитых бутылках светлого, фильтрованного перед сном, который неизменно следовал ровно в 23:00 - по привычному расписанию. Элис выскочила замуж совсем юной, испугавшись ответственности и взрослой жизни. Она знала, что была красива, знала, что многие на неё заглядывались, но не понимая даже толком почему, она выбрала Джона. В первую очередь Элис искала стабильность - финансовую и эмоциональную - и сумела найти это всё в самом простом и незамысловатом однокласснике. Любовью там и не пахло, скорее даже это чувство в их отношениях уходило в минус. Элис Джон даже не нравился. Она хотела прогуливать пары, пропадать на вечеринках, закидывая в себя всё от алкоголя и травки до чего посерьёзнее, возвращаться домой под утро, и чтобы рядом уже был человечек, который и разденет, и спать уложит, и поставит рядом с кроватью тазик на всякий случай. А утром убежит на работу зарабатывать деньги, предварительно оставив на столе стакан с водой и две таблетки аспирина. И сначала, во время учебы, всё шло именно по такому сценарию. Единственное, что менялось неотвратимо – это градус отношения Элис к своему мужу. Температура стремительно падала и порой Элис казалось, что она ненавидит Джона, который неизменно смотрел на неё снисходительно и без намёка на агрессию, когда она стонала от разрывающего тишину звука будильника, когда она прогуливала семинары и набирала долги по учёбе, когда она по-детски выпятив нижнюю губу, не давала ему обнять себя, потому что денег на туфли, которые она хочет у мужа на данный момент нет. Да вообще всегда. Он смиренно молчал и смотрел на неё вот так. Впервые она изменила мужу на последнем году обучения в колледже. С одним из преподавателей, почти что со стариком. И даже не за зачёт, просто так. Чтобы стереть с лица Джона хотя бы мысленно эту чёртову снисходительность, смешанную с нежным смирением. До этого она, конечно, целовалась с другими, но ни с кем не спала. Естественно, она не допускала даже мысль о том, чтобы рассказать Джону, чтобы увидеть, как его лицо меняется вживую. Слишком страшно, и возможно, немного – стыдно. Очередная интрижка становилась просто способом усмирить гнев. Да, она не любила Джона. Но трахаться с ним было приятно. Что-то тёмное просыпалось в Элис каждый раз, когда она вглядывалась в черты лица своего мужа, который нависал над ней, распластанной по кровати. Элис не думала, что он красивый, хотя он был вполне ничего; не растворялась в самом процессе. Вместо этого в голове злобно пульсировала мысль, что Джон ей отвратителен, что он на уровень ниже, что трахаться с ним – это больше одолжение, нежели жест любви. И именно эти мысли заставляли её кончить. Всё порушил ряд весьма заметных засосов, про которые Элис конечно же забыла, возвращаясь домой под утро. И конечно же случилось то, что Элис себе и представляла ложась под других, но чувство отмщения всё не приходило. Лицо Джона действительно изменилось, но в фантазиях Элис его глаза наполнялись праведным гневом, ноздри комично раздувались, а губы сжимались в тонкую линию. Забавная и нелепая картинка. В жизни же не произошло ничего яркого, но Элис всё равно чувствовала себя так, будто на неё резко вылили ушат ледяной воды. Потому что Джон смотрел на неё и не злился. Его лицо вообще ничего не выражало, а в глазах распустилось отвратительное равнодушие, и это было хуже, чем злоба, хуже, чем акт насилия, которые собственно Элис и пыталась вызвать своим поведением. Но вместо того, чтобы поднять на неё руку, Джон забрал из её рук сумку и куртку, повесил всё на стул и пошёл за мицелляркой, чтобы смыть то, что осталось от её несвежего макияжа. Как делал всегда. Всё осталось по-прежнему. Завтраки, работа, учёба, вечеринки и совместные ужины под выверенную речь ведущего новостей. Даже секс раз в неделю в общий выходной. Только Джон продолжал смотреть на неё всё так же бесцветно, чуть ли не со скукой. Получается, своего Элис добилась, только вот радости это не принесло. Учёба подходила к концу, разгульный образ жизни приелся и опротивел, поэтому Элис всё же вложила оставшиеся силы в диплом. А потом Джон привёз её в Литтл Уингинг. В это невероятно скучное и безликое место, где живут только помешанные на газонах домохозяйки со своими семьями, где гуляя по улочкам невозможно не встретить кого-то знакомого, который вынужден мило улыбнуться и спросить как дела, где один гипермаркет на весь пригород и где Джон, к возмущению самой Элис, чувствовал себя прекрасно. Чувство гнева и вселенской несправедливости воспылало с невероятной силищей. Каждый день просыпаясь и осознавая кто она и где она, Элис просто сгорала от ненависти к мужу, который загубил всю её жизнь. И всё же она влилась, познакомилась со всеми соседями и даже принесла нескольким ближайшим единственное блюдо, которое она не могла запороть – спагетти с плавленным сыром - как акт приветствия. Раньше жизнь Элис состояла из вечной лжи, сейчас же она в ней буквально утопала. Постепенно злость сменялась смирением, она даже обрела популярность, ходила в гости, как все, начала следить за садом, как все, вяло пилила мужа за забытую на столе пустую бутылку из-под пива, как все, и жизнь потекла своим чередом. Но стоило признать, что смирение по большей части обрелось, когда она посмотрела в зеркало и увидела там тело тридцатилетней женщины-домохозяйки с отекшим лицом, и одетое в убогий халат вместо подтянутого тела молодой студентки в топе и коротких шортиках. Жизнь соседей разбавлялась хотя бы заботой о детях. О том чтобы завести ребёнка в скромном семействе Купер не было и речи. Вежливое равнодушие не покидало глаз Джона, редкий секс не приносил былого удовольствия, а сама Элис панически боялась даже самой идеи о беременности. В тебе растёт нечто, развивается, пинается, бьёт тебя со всей силы по мочевому пузырю и становится тяжёлым бременем, как в физическом, так и в эмоциональном плане, которое в ближайшем будущем украдёт остатки твоей же собственной красоты и гордости. Это не счастье, это - страшно. Так что Элис просто плыла по течению. Продолжила заниматься садом, готовить мужу завтраки, обеды и ужины, приходить к соседкам на чай и фальшиво умиляться их карапузам, но по большей части Элис продолжила смиренно скучать. Порох закончился, и поджигать фитиль уже бесполезно. Мечта о стабильности, тем не менее, сбылась, пусть теперь Элис всё это и ненавидела. Бесцветные дни стали разбавляться красками только спустя много лет, когда Элис увидела через окно кухни, как компания подростков решили поиграть в войнушку прямо у неё перед домом. Вернее сказать, это было больше похоже на избиение младенца, потому что четверо нападали на одного. Элис никогда не вмешивалась в соседские разборки, коих насчитывалось очень немного - не имело значения детские или взрослые – она просто наблюдала, чтобы, как принято тут, позже рассказать соседкам и пустить очередную сплетню, которая обрастёт разными слухами. Единственное развлечение в Литтл Уингинге. Но эта разборка действительно вызвала бóльший интерес. Потому что была довольна жестокая. Обычно дальше криков и не заходило. Тут же была настоящая драка. Элис узнала ребёнка миссис Дурсль, его сложно было не заметить – он был самым огромным. Элис также узнала и жертву, и вот тут её брови уже поползли вверх, а в груди распустился маленький огонёк интереса. Как когда включаешь фильм, который по описанию полнейшая скучная мешанина, но на двадцатой минуте вдруг начинает происходить что-то действительно захватывающее. Не изменяя своим привычкам, Элис просто наблюдала за дракой. Происходящее казалось ей отвратительным. Когда у кузена Дадли кончились силы отбиваться, к отвращению прибавился коктейль из отвратительной жалости и исследовательского интереса. Сколько продержится? К кому пойдёт? Что сделает после? Беспокойная мысль вмешаться родилась в голове только когда уже свернувшегося в клубок Гарри, вроде так его звали, пару раз ударили ногой в живот. Элис придвинулась ближе к окну и поморщилась, просто представляя как это должно быть больно, но вмешаться не успела, так как шоу, очевидно, стало не интересно самим зачинщикам драки. – И не смей больше пробираться ко мне в комнату! – выкрикнул Дадли, шагая вперёд прямо по проездной части, – Узнаю, что снова шаришься в моей комнате – убью. Довольный смех подпевал Дадли, которых Элис никогда не видела раньше, стремительно удалялся, и вскоре улица снова стала пустой. Ну, кроме избитого подростка на асфальте. Гарри позволил себе отдышаться и только потом приподнялся на локтях. – Я и не пробирался. Что-то огромное и объемное в Элис, что-то, что рассчитывало на удовлетворяющую развязку после напряжённой и волнительной кульминации, буквально сдулось, ставя в сюжете непонятное многоточие. Элис на самом деле не знала чего ожидала, но когда смотрела на подростка, который медленно поднимается, всё равно сгибаясь в три погибели и хрипло дыша, а затем отрывает от грязной, уже изодранной, рубашки рукав, чтобы приложить к разбитому носу, понимала, что точно не этого. Гарри доковылял до ближайшего дерева и прислонился к нему, вынуждая Элис спрятаться за шторой, чтобы тот не заметил слежки. Мальчишка постоял так минут восемь, если не больше. Дождался пока кровь престанет течь, наспех вытер лицо целым рукавом, и побрёл в направлении старой, поржавевшей детской площадки, на которой уже давно никто не играл. Элис так и не поняла была ли это игра света, действительность или просто её желание, но ей показалось, что в его глазах блеснули слёзы. И вот это и принесло капельку давно забытого удовлетворения. С тех пор она следила за домом Дурслей и его обитателями гораздо пристальнее, хотя раньше едва обращала на них внимание. Петуния Дурсль казалась слишком правильной, чопорной и какой-то…максимально заземлённой. Элис предпочитала общаться с теми, кто частенько и сам является объектом сплетен и способен рассказать что-то действительно скандальное, а не с теми, кто просто раздувает какую-то неинтересную ерунду и называет обычный, голый факт «возмутительным» и приравнивает к званию «сплетня». После нескольких месяцев пристального внимания Элис поняла, что Гарри Поттер (ей с трудом удалось выбить из его тётки информацию о его родителях) – полная противоположность Петунии. Он сбегал из дома – часто ночью. Пару раз залазил на крышу своего дома, когда кузен с компанией, очевидно, снова находили повод его избить. Надевал солнечные очки и с улыбкой следил за ними сверху, пока те искали его по всему двору с насупленными, глупыми лицами. Гарри читал книжки, развалившись прямо на земле - прятался в саду от тётки за её же собственноручно посаженной клумбой. Тусовался на той самой площадке, где никто не играет, и один раз Элис даже случайно застукала его там в компании какой-то незнакомой девчонки. Они курили. Вернее пытались, судя по охам и кашлю, впервые. Позже она случайно узнала, что тот учится в школе Святого Брутуса, пока подруга сидела рядом, качала головой и причитала: «Как ты могла забыть? Я сто раз упоминала это ещё год назад!». Элис не понимала природы своего интереса, понимала только, что определённо переходит какую-то черту, но если честно, ей было плевать. Её жизнь хуже не станет. В этой эмоциональной грязи, в которой она живёт уже годами довольно одиноко. Ничего слишком плохого не случится, если в этой грязи ей составит компанию какой-то рандомный человечек. А может и не рандомный. Элис видела, как относились к Гарри родственники, картинка довольно очевидная для понимания. По сути, он итак уже весь извалялся. А сломанное нельзя сломать ещё раз. Поэтому когда представился шанс, она не колебалась, закидывая удочку. Элис вышла во двор и накинула куртку. Был полдень, она проснулась окончательно совсем недавно и успела только умыться. Хотелось вдохнуть всё ещё морозный, весенний воздух перед тем как потеть на кухне, готовя ужин на несколько дней для себя и Джона. Послышался отдалённо знакомый голос, и Элис перевела взгляд на соседский дом. Гарри Поттер. Просил у Фордов работу. Элис неосознанно подошла почти вплотную к калитке, чтобы услышать всё до последнего словечка. Сколько ему? Тринадцать? Вроде да. Рановато для работы. – Прости, пацан, – сосед неловко пожал плечами и отвёл взгляд, выглядя как-то зашуганно, – Моя жена предпочитает всё делать сама. Гарри Поттер расстроенным не выглядел. Только очень уставшим и чересчур серьёзным для ребёнка его возраста. – Спасибо, что уделили мне время, сэр. Гарри развернулся и смешно пошлёпал по мокрой дорожке обратно к соседской калитке. Походка была лёгкой и пружинистой – детской, и Элис не могла не ощутить весёлое умиление. В этом богом забытом месте с одинаковыми домами и лицемерными тётками, которые перемывают одни и те же чужие кости по двадцать раз на дню, чтобы избежать скуки, мальчишка в вечно растянутых вещах с чужого плеча, нелепой взлохмаченной шевелюрой, потрескавшимися от мороза губами, и учащийся в школе для малолетних преступников был похоже самой интересной деталькой пригорода. Не вписывающейся, нелепой и странной деталькой. Жители избегали его. Джон рассказывал, что много лет никто даже не знал, что у Дурслей живёт два ребёнка. Петуния никогда не говорила о нём соседкам, всегда подчёркивала, что живут они втроём, и выводила племянника гулять, похоже, исключительно ночью, потому что наличие второго ребёнка было тайной примерно три-четыре года. Если вообще выводила гулять… Джон с глубоким сожалением рассказал, что мальчик всегда был нездорово худ, с бледной, почти прозрачной, скучающей по солнечному свету кожей. Сама Элис этого не видела, но несколько соседок упоминали, драматично понизив голос, что иногда на мальчишке были заметны признаки физического насилия. «Что неудивительно» - качая головой, говорила Элизабет Лойд, живущая в самом конце Тисовой улицы, - «Сын Дурслей часто его по улице гоняет, как натуральный вышибала. Один раз даже ко мне в сад забежали. Клянусь богом, у Дадли была бейсбольная бита! Которой он размахивал как полоумный» - чашка чая со звоном коснулась блюдца - «А ему, на минуточку, было лишь шесть» - похоронным голосом закончила соседка. Мальчик уже повернулся в противоположную сторону и приближался к дому Дурслей, когда Элис не успев одёрнуть себя, громко выпалила: – У меня есть для тебя работа. Гарри застыл и медленно обернулся. Зелёные глаза ярко выделялись на бледном лице, нахмуренные брови и сжатые в тонкую линию губы честно, без обиняков показывали, что мальчик напрягся, услышав предложение. Гарри пристально осмотрел Элис, будто что-то решая в уме, а затем всё-таки спросил: – И вы не шутите, мэм? Элис внутренне поморщилась от обращения. Ей казалось, что оно старит, как бы смешно это ни звучало. Гарри смотрел в её глаза всё также пристально и его лицо оставалось серьёзным, хотя голос контрастировал с холодом и подозрительностью во взгляде - был дружелюбным и спокойным. Вежливым. Хотя по Литтл Уингингу ползли слухи, что мальчишка отпетый хулиган, а Дурсли намеренно или нет, эту информацию никак не опровергали. Впрочем и не комментировали. Элис сглотнула, перебирая в уме все варианты возможной подработки и не находя. Мальчик ждал, так и не повернувшись к соседке всем корпусом. Затянувшаяся пауза заставила бы Гарри потерять интерес, поэтому Элис сдалась и продолжила, пока не спугнула: – Не шучу. Но по поводу оплаты надо договориться. Я могу предложить кое-что получше еды или денег. – Вы слышали наш диалог с мистером Фордом. Ничего другого мне не нужно. – глаза мальчика сощурились, когда к нему в голову пришла какая-то новая мысль. – Вы подслушивали? Зачем? – С чего бы мне подслушивать, – Элис легко рассмеялась, потому что как бы бредово это не прозвучало, а слова подростка оказались чистой правдой. Забавно. – Я увидела, что калитка опять не заперта и закрыла дверь на щеколду. А потом услышала вас с мистером Фордом. Просто совпадение. Элис автоматически перевела взгляд на калитку и помрачнела. Сколько раз говорить Джону починить щеколду. Но сейчас не до этого. Гарри всё же развернулся к ней полностью, тоскливо глянул в сторону дома, а потом выжидательно уставился на Элис, всем видом показывая, что первым он не заговорит. Уголки губ Элис дрогнули, и она продолжила уже более спокойно и уверенно: – Я предлагаю такую схему на первый раз: ты помогаешь мне.. управиться с домом? Я взамен угощаю тебя чаем, а потом рекомендую тебя соседям. Гарри вскинул бровь выражая снисходительное сомнение, но не успел он открыть рот, как Элис снова заговорила, немного сменив тон на более деловой: – Брось. Ты же понимаешь, что не пользуешься популярностью. Соседи не пустят в дом не пойми кого, тем более странного мальчишку, который учится в школе для малолетних преступников. – Элис выдержала паузу, наблюдая, как лицо мальчика расслабляется в растерянности и смущении, – Я же с другой стороны, популярностью пользуюсь, и ты это знаешь. Тем более моя рекомендация стоит совсем недорого. Гарри очень мило краснеет, зажато пожимая плечами как бы соглашаясь, однако в глазах всё ещё растерянность, смешанная с подозрением и намёком на какую-то детскую обиду. – Я буду твоей постоянной рекламой, – надавливает Элис, позволяя мягким ноткам сочувствия прокрасться в последнюю добивную фразу, – Иначе тебе не видать прибыли, Гарри. Гарри пристально вглядывается в её глаза, его лицо каменеет и становится нечитаемым, лишь подрагивающие зрачки выдают активную мозговую деятельность. Элис не торопит, чувствуя, что если продолжит давить - мгновенно выдаст что-то подозрительное и жертва соскочит с крючка, метнувшись в безопасную зону, которую потом долго не покинет. Главное сохранять строго выдержанное сочувствие во взгляде, мягкую уверенность в открытой позе. Нужно казаться участливой, но не слишком. Так, как могут проявлять участие едва знакомые люди, когда их спрашивают как пройти на такую-то улицу. Спустя много долгих секунд маска подростка трескается, но решающий вопрос всё же вылетает из его рта: – Какую работу я должен буду делать? Элис расслабляется, позволяя себе полноценную улыбку. На этот раз она не замешкалась и тут же придумала мальчишке занятие: – Ничего сложного. Просто влажная уборка гостиной. Мне нужно приготовить обед и ужин, я буду слишком занята, а вечером хотела отдохнуть. Лицо Гарри светлеет, в чертах лица снова проступают неуверенность со смущением. Но если ранее это было сродни крику о помощи, который никто не услышит, то сейчас это было нечто светлое, милое и...открытое? Что-то очень похожее и на надежду, и на благодарность. Элис впервые за весь диалог больно кольнуло осознание, что перед ней всего лишь ребёнок. Но мысль тут же была отброшена и забыта, стоило Гарри неуверенно выпалить: – Я только сбегаю домой. Мне…нужно кое-что взять. – Хорошо, – Элис уже развернулась и пошла в дом, плотнее кутаясь в лёгкую ветровку, – Не задерживайся. Надо сказать, что гостиная действительно нуждалась во влажной уборке, пусть и не критично. Из всех домашних занятий прибираться Элис не любила больше всего. Прибираться и копаться в саду. Но в сад она мальчишку бы не пустила. Ещё неизвестно справится ли он с обычной уборкой. Дети, особенно мальчишки, обычно довольно небрежны в таких вещах. Гарри вернулся уже через несколько минут. Элис выдала ему тряпки, показала ванную комнату и где лежат швабра и веник. Мальчик по большей части вёл себя тихо, только кивал или пожимал плечами, но Элис видела, что его взгляд был осмысленным, серьёзным и максимально сосредоточенным на задании. Он не стеснялся, он просто настроился на работу, и его не волновало что-то помимо этого. Несколько вещей он переспросил, запоминая, потом напомнил, что в гостиной ещё есть ковёр и Элис выкатила из шкафа маленький пылесос. Больше голоса он не подал, направившись в гостиную. Элис немного нерешительно постояла в коридоре. Всё-таки оставлять его без присмотра было как-то уж слишком – вдруг он вынесет что-то ценное или сломает дорогую вещь. С другой стороны ей не всё равно только на дорогие украшения, которые были в запертой комнате на втором этаже. А раз душа требует зрелищ и развлечения, не беда, если мальчик в процессе этой игры что-нибудь учудит. Может, даже учудит что-то, чем его можно было бы шантажировать, что только на руку самой Элис. Новая игрушка - это всегда весело. Элис действительно нужно было готовить. Но только ужин, обед она приготовила ещё вчера. С ужином она управилась быстро и только хотела пойти в гостиную и завязать диалог, как в кухню как ни в чем не бывало вошёл Гарри. – Я закончил. Элис недоверчиво качнула головой. – Уже? У меня довольно большая гостиная, там было много работы. – У меня богатый опыт в работе по дому. Научился делать и качественно, и быстро. – мальчик пожал плечами, – Можете посмотреть и если я что-то упустил, я непременно исправлю это и запомню на будущее. Мда. Похоже, Дурсли не брезговали использовать его как прислугу. Довольно грустно. Элис была уверена, что найдёт ещё какое-нибудь задание, тем более она ещё обещала чай, так что немного времени наедине с ним у неё будет. Но гостиная была действительно вылизана едва ли не до блеска. Даже подушки на диване расставлены максимально аккуратно. Для приличия Элис всё же прошлась по комнате, тщательно всё осмотрела и провела пальцем по поверхности телевизора и подоконника, проверяя результат работы. Придраться было не к чему, да после такой качественной работы даже и не хотелось. – Боже, – Элис повернулась к подростку и широко улыбнулась, – Я действительно поражена! Моя рекомендация каждому, кто готов будет меня слушать обеспечена... Губы Гарри впервые за весь день мягко дёрнулись и превратились в несмелую улыбку. – Что ж, я обещала тебе чай.. – Ой, подождите, – перебил её подросток, – Я кое-что вспомнил. Затем Гарри быстрым шагом вышел из гостиной, а потом и из самого дома, а Элис поражённо постояв на месте секунду-другую, последовала за ним. Когда она вышла на крыльцо, Гарри уже почти закончил возиться с калиткой. Когда Элис медленно подошла вплотную, то заметила в руках мальчишки отвёртку. – Не знал есть ли у вас инструменты, – пояснил Гарри, снова выглядя абсолютно серьёзным и, возможно, совсем немного смущённым, – Сбегал за шурупом и отвёрткой домой. Это было не просто мило, это было обворожительно-мило. Если честно, Элис не помнила, когда в последний раз испытывала эти странные, волнительные, и главное, живые эмоции, которые переполняли её сейчас. Это точно было ещё до Литтл Уингинга. – Пойдём. Я ещё не до конца расплатилась. Они проговорили в столовой где-то час, если не больше. Оказалось, что Гарри довольно разговорчив, если вести себя с ним непринуждённо. Много умилительной экспрессии в голосе, активная жестикуляция – особенно руками – когда подросток попривык к новой компании. Зелёные глаза, правда, почти никогда не смотрели на лицо собеседницы. Гарри смотрел на что-то что видел только он, когда описывал свою школу, своего любимого учителя и стычки с кузеном – как может описывать только переполненный ещё новыми, интенсивными и голодными чувствами ребёнок или подросток. Когда его лицо расслабилось, сразу стали заметны пока что округлые щёки, длинные, детские ресницы. Стоило его голосу стать более искренним, не построенным на холодной вежливости, и тут же слышится, что иногда Гарри звучит хрипло и довольно взросло, а иногда, нет-нет, да срывается на высокие ноты. Олицетворение молодости. Синоним естественной красоты. Элис тоже рассказывала про свою жизнь, но всегда старалась перевести тему. Хотелось послушать про него, её жизнь даже ей неинтересна. И она, и Гарри старательно обходили колкие, неприятные темы, поэтому мальчик был расслаблен достаточно, а Элис с каждой минутой чувствовала себя всё увереннее. Шла уже третья кружка чая, когда она, ощущая какую-то совсем неправильную, тёмную благодарность, решилась сказать то, что родилось в её голове давно, но до этого момента не сформировалось в осознанную мысль: – Знаешь, я могу расплатиться не только чаем и хорошими отзывами, – её рука мягко заскользила по поверхности стола, который разделял их с Гарри, к пальцам самого подростка, – Я могу дать гораздо больше. Её пальцы слегка сжали чужие. Улыбающееся лицо Гарри застыло.

***

Том

Свет оборвался. А вместе с ним погасло всё остальное. Резко, без предупреждения, без причины. И впервые в голове было настолько пусто - ни единой мысли. Плотная, давящая тьма ощущалась как смерть. И лишь когда ужас от осознания поглощённости тем, от чего он всю жизнь бежал, заполнил собой всё необъемлемое пространство, родились первые внятные мысли. И, Мерлин, их было так много. Вопросы-вопросы-вопросы. Нет ответа. Спасительное золото, восстанавливающее и лечащее всё израненное внутри могло исчезнуть только в одном случае. Нет-нет-нет.. Моя душа. Где ты?

***

Дадли

Делать вид, что не замечаешь странностей больше не получается и это злит. Думать обо всём этом бардаке, в котором чёрт ногу сломит не хочется. Очень не хочется. Но мысли всё равно думаются, а потом упираются в простой факт – нихера не понятно. Раньше Дадли просто утешал себя мыслью, что совсем скоро свалит из этого места, из этого дома. И вновь окунался в отрешенность. А сейчас… Дадли закуривает прямо в комнате раз пятый. Уже по привычке, нежели из желания усмирить никотиновую ломку. То, что было вчера вечером всё всплывает и всплывает в памяти, стоит лишь кинуть взгляд на дверь или тоскливо посмотреть в окно. Поэтому Дадли просто сидит в своей комнате, периодически поглядывая на часы и с раздражением и некоторой формой беспокойства подмечая, что минуты тянутся медленно, а терпение тратится слишком быстро. Он попытался пару раз заснуть, но только разум заволакивала дымка приближающегося сна, как в ушах снова звучали крики матери. Возможно, игнорировать всё это стало гораздо труднее, потому что впервые Дадли помимо злости, обиды, равнодушия, презрения и прочего коктейля смешанных чувств, ощущал страх. Честно говоря, Дадли редко чего-то боялся. Но когда боялся, действовал мгновенно. Страх мотивирует желание выжить. А значит, ничего постыдного в этом нет. Всё поменялось. Мамины истерики стали другими. Отец просто стал ещё бóльшим козлом. А Гарри стал бегать к соседке напротив. К соседке, которую Дадли теперь каждый вечер перед сном пытается вспомнить. Хоть что-то: голос, внешность, возраст. Что угодно. Разговор отца с Гарри всё же застал Дадли врасплох, впервые заставляя задуматься. Но внимание рассеивалось, как только Дадли казалось, что разгадка близка. Веки слипались, тело становилось тяжёлым и лёгким одновременно, а кровать ощущалась надувным матрасом, дрейфующим посреди спокойного, тёплого моря. И Дадли каждый раз проигрывал. Удушливая атмосфера накалялась, и ощущение приближающего разряда замедляло время. Соседский дом, на который раньше Дадли и не смотрел толком, вдруг стал казаться центром Литлл Уингинга. Как минимум потому, что разум впервые зацепился за столь непривычный образ, вынуждая думать, думать, думать об этом. В моменты бессонницы в голову приходили полу-бредовые мысли о том, что всё вокруг нереально, кроме этого самого дома номер три. Дадли тоже стал сбегать из дома, последовав примеру кузена. У Шона, что живёт на отшибе был классный гараж, а его предкам было плевать, что сын балуется пивом, ведь они и сами регулярно закидывались - только чем покрепче. Самого Дадли и Шона мало что связывало, кроме разве что желания свалить как можно быстрее и как можно дальше от Литтл Уингинга. Но с Шоном было комфортно и просто молчать, потягивая тёплое пиво и развлекаясь просмотром старых ужастиков по телевизору. И вновь беспокойство и негодование в Дадли стремительно нарастало, грозя перейти в психоз, и уже к 16:03 (вновь беглый взгляд на электронные часы) мысли о том, чтобы снова сбежать к своему брату по несчастию бились в сознании всё интенсивнее и интенсивнее. «Какого чёрта? Это мой дом, я могу уйти из него когда и куда угодно!» Дадли отбросил волнение, сосредотачиваясь на злости, и встал с кровати твёрдо направившись к двери в комнату. На кухне тихо, значит мать ещё в своей комнате. В гостиной бормотание телека – классика. Гарри вроде не выходил из своей комнаты ещё со вчера и лучше бы ему там и оставаться, потому что Дадли неимоверно хотелось выбить из него всё дерьмо, и желательно ответы на бесчисленное количество вопросов. Но судьба распорядилась иначе. Дадли в недоумении застыл в проходе, уставившись на кузена, который как будто буквально выполз из комнаты. Дверь была настежь открыта, а сам Гарри свернулся калачиком у двери, прижимая коленки к себе. Один его кроссовок валялся рядом, футболка, которую он не менял со вчерашнего дня, пропиталась потом. Дадли постоял немного, раздумывая а не плюнуть бы, и дело с концом. Единственное, что останавливало это искренние удивление и интерес. Он ни разу не видел кузена пьяным, а тот, похоже, был в доску, раз даже до кровати не смог дойти. Да и в принципе этот тип до раздражения ответственный и серьёзный, это всегда бесило. Дадли знал, что в детстве тот подворовывал еду и был всегда рад сдать того с потрохами, но по сути это единственный существенный косяк. Чувак учится с отбитыми отморозками, и ведь даже курить не начал. Идеально до скрежета зубов. Хотя после вчерашнего «концерта» и Дадли бы забухал. – Оке-е-ей, – Дадли осторожно подошёл к безвольному телу родственничка, будто тот может резко вскочить и оттолкнуть того силой мысли, – Что с тобой, придурок? Гарри не реагировал, и казалось, даже не дышал. В груди зачесалось беспокойство. Тогда Дадли потряс его за плечо, сначала не сильно, а потом уже довольно грубо и только тогда дождался от кузена тихого приглушенного стона. – Пиздец ты напугал, конечно. Я уже было подумал ты тут подох. Дадли расслабленно сел, привалившись плечом к стене. – Ты где так надрался то, – Дадли раздраженно стал тормошить Гарри и тот наконец-то приоткрыл глаза, – Мать твою, да ты что, нарик? Глаза Гарри смотрели в пустоту и казались бледными-бледными. В них не читалось не единой мысли, зрачки были слегка расширены, а губы были иссушенными, приоткрытыми. В общем и целом это и правда походило на передоз наркотиками. Или антидепрессантами, как один раз было с мамой. – В комнату, – очень медленно протянул Гарри, потянув носом воздух в направлении своей комнатушки, – мне надо обратно… – Тебе надо проспаться, вот что тебе надо, – слова резкие, но злость на кузена почему-то испарилась. Бить лежачего бессмысленно и неинтересно. И никаких ответов всё равно не добьёшься. Хотя… – Эй, а ты вообще осознаёшь кто я? – Прекрасный незнакомец, – Гарри вяло усмехнулся, хотя сразу после его выражение лица вновь приобрело страдальческое выражение, – Шучу. Ты мой тупоголовый кузен. Кажется… – Твой тупоголовый кузен затащит тебя обратно в комнату и не станет вызывать копов, которые могли бы очень заинтересоваться тем, что ты там у себя нычешь под половицами пола, под матрасом или ещё где. Не знаю где ты хранишь дурь под которой сейчас. Веки Гарри были опущены, он бесцветно смотрел в проход своей комнаты, размеренно и медленно дыша приоткрытым ртом. – Если, – Дадли грубо сжал подбородок кузена, вынуждая того посмотреть на него, – ты ответишь мне что за фигня происходит в последнее время. Что в доме той соседки, к которой ты стал наведываться? Что ты вообще у неё забыл? Стеклянные глаза Гарри впервые за всё это время озарились какой-то внятной мыслью, он тяжело сглотнул. – Ну! – поторопил Дадли. Не дай бог в коридор выйдет ещё и его мать. Гарри не выглядел напуганным или хоть немного взволнованным, лишь нахмуренные брови выдавали его вежливую задумчивость. – Что в том доме? – процедил Дадли. – Кукла, – Гарри неловко махнул рукой в воздухе, – Там большая фарфоровая кукла. Дадли застыл, ожидая хоть какого-то объяснения, и тут Гарри захихикал: – У тебя глаза в кучку собрались. – Да пошёл ты, – Дадли разочарованно отпустил лицо Гарри, и голова последнего мотнулась в сторону. – Ты просто бредишь. – Это правда вообще-то, – Гарри перестал улыбаться. – В том доме большая, страшная кукла. – Страшная? – теперь и Дадли немного развеселился, – Типа как в фильме «Детские игры»? Страшная кукла, которую ни один нормальный человек не притащил бы в дом и которая одержима дьяволом или типа того? – Не-е-ет, – Гарри задумчиво смотрел на свою вытянутую руку, – Моя кукла красивая. Просто страшная. У неё глаза красные. Дадли шёпнул ладонью по лбу, досадуя, что понадеялся на нормальные объяснения. Нет никакого смысла говорить с обдолбанным человеком, Гарри сейчас и про маленьких зелёных человечков, которые живут в стенах, может рассказать с самым серьёзным выражением лица. – Ясно, шизик, тут не копов, тут врачей нужно вызывать. – Она и есть Дом, – Гарри, казалось, не услышал последней реплики кузена. – Весь дом – его душа. Дадли покачал головой и тяжело поднялся. На этом лимит времени, которое он мог потратить сегодня в этом доме, исчерпан. – Да-да, приятель, – Дадли двинулся в сторону лестницы, – Послушаю, что ты скажешь завтра. Гарри всё ещё поражённо рассматривал свою руку. Будто впервые увидел.