Until death do us part

Спасение оказалось хуже смерти. Оно было ярким, громким, будто они герои, которых нашли, но это было не так. Германия лишь стал отвратительным себе. Теперь же их страна ось имеет ли значение? Белые стены госпиталя давили на глаза, выжженные солнцем и бессонницей. Им вернули тела, откормили, зашили раны на коже. Но дыры, прогрызенные внутри, остались. Казалось вернуться к привычной жизни уже невозможно, не когда он видит каждую ночь мертвое лицо своего товарища. А крики слышны в каждом сне, словно мученик слушая, каждую боль и страх, отражающиеся в криках. Но некая видимость что он вернулся отчетам, к идеальному порядку, но в своей голове уже не был порядком. Каждый стук каблука по брусчатке отдавался в висках всплеском соленой воды. Как тогда он смотрел на волны, на море, ожидая другого исхода. Запах жареного мяса вызывал спазм в горле, заставляя сжимать челюсти до боли. Он видел это везде. В розовом прожилке стейке. В мокром, блестящем персике. В беззаботном смехе какого-то прохожего на улице, напоминая, что он сделал. Германия сделал это и поплатился бессонными ночами, и сильнейшей тоской по Италии. Любое даже незначительное упоминание пробивало на слезы и заставляло непроизвольно выблёвывать последние остатки еды. Ночь была его главным следователем. Она врывалась без спроса, принося с собой не сон, а кинотеатр ужасов под веками. Опять. Теплота одеяла стала липкой влагой песка. Тишина комнаты наполнилась гулом прибоя и… чавканьем. Своего собственного чавканья. Он чувствовал тот же мясной, сладковато-медный привкус на языке, ту же текстуру, прилипшую к небу. А потом — крик. Не свой. Чужой, разрывающийся, выворачивающий душу наизнанку. Крик Италии. Германия сел на кровати, обхватив голову руками. Дыхание сбилось, превратившись в короткие, хриплые всхлипы. Сердце колотилось где-то в горле, угрожая вырваться наружу. Комната поплыла, сжалась. Паника. Она накрывала волной, ледяной и тяжелой, как морская пучина. Он не мог дышать. Воздух не попадал в легкие, только этот соленый, прогорклый ужас. – Дыши… дыши, черт возьми… – прошипел он себе сквозь стиснутые зубы, впиваясь пальцами в волосы. Но пальцы пахли пеплом от того костра и чем-то еще. Медным. Металлическим. В этот момент скрипнула дверь. Не резко. Медленно, с протяжным, мучительным звуком, будто ее открывали со стороны. В проеме сначало было не разобрать кто, но увидев эти нежные черты лица, все стало совсем по другому. Паника сменилась криком, раскрывая весь животный страх, чувствуя как лужа образовалась на матрасе. Было ли это плод его извращенной воображения? В проеме стоял Италия такой же как в ту самую ночь. Трупный цвет кожи напоминал как Япония собственно ручно топил Италию пока тот не потеряет сознание, но самое главное это его разрезанный живот, без органов. Их собственное творение, та самая дыра, которую они возложили как венец спасения. Их спасения, но какой ценой? Он стал украшение, оправдание их поступка. Голос был его, но звучал как лезвие ножа у горла, без старой теплоты, беззаботности. – Я пришел к тебе, потому что ты позвал, – прошептал Италия, сделав шаг вперед. Германия смотрел на это, думая, что его страх стал реальностью, он захотел встать, убежать, но страх сковывал и чувство, что он заслужил этого. Италия видя полнейший страх Германии лишь усмехнулся – Ты кричал мое имя каждую ночь. Я слышал. Германия отполз к изголовью, спина уткнулся в холодную стену. Мокрая простыня прилипла к ногам, напоминая о его детском, животном страхе. Это был сон. Кошмар. Он зажмурился, молясь, чтобы это прекратилось. Холодная рука приблизилась к запястью Германии. Прикосновение было влажным, липким, как морская вода, но без ее солености. Абсолютно безжизненным. Германия дернулся, но рука, неживая и сильная, обвила его запястье. Прикосновение жгло холодом, проникало до костей, парализуя не болью, а самим фактом своего существования. – неужели ты не рад? – тот же шепот, теперь прямо у уха. Германия почувствовал запах – не гнили, а пустоты. Влажной, каменной пустоты подвала и чего-то еще… металлического. – Ты тогда позволил себе такое и все таки обнял. Так крепко. Словно хотел вобрать в себя... Как быстро меняются приоритеты, не думаешь? Сила, с которой его стащили с кровати, была нечеловеческой. Он даже будучи физически натренированным, барахтался как котенок. Его волокли по полу, в темноту коридора, вниз по скрипучей лестнице, которую он в кошмарах видел каждый раз. Запах сырости, земли ударил в нос, сменив стерильный ужас спальни. Подвал. Настоящий. В углу стоял верстак, к нему вели кожаные ремни с тяжелыми железными пряжками. Процесс привязывания был методичным, беззвучным. Италия работал молча, его холодные пальцы ловко затягивали ремни на запястьях, лодыжках, поперек груди и бедер. Кожа под ними сначала онемела, потом заныла тупой болью. Германия лежал на спине, притянутый к шершавому дереву, обнаженный и дрожащий. Над ним нависала та самая черная, мокрая на вид дыра, зияющая пустота, которую они создали. – Теперь я познаю эгизм.– сказал Италия, и его пальцы легли на грудь Германии, чуть ниже ключицы. Прикосновение ледяного мрамора. – Ты съел мое сердце, Германия? Япония был щедр… Он дал тебе самый нежный кусочек моего сердца. Палец медленно повел вниз, оставляя на коже ледяной след, будто по ней провели обледеневшим лезвием. до этого тихое гудение в висках, взорвалось белым шумом. Германия зажмурился, но под веками вспыхнули картинки: Япония, протягивающий темный, дымящийся кусок; свой собственный голодный, чавкающий рот; сладковато-медный вкус, от которого теперь тошнило. – Я хочу слышать и твои крики, как и ты слышал мои. – голос Италии стал тверже. Пальцы сжались – не мышцами, а какой-то потусторонней силой, вызывая не боль, а сокрушающее, глубокое давление, будто его грудную клетку стиснули в тисках. Воздух с хрипом вырвался из легких Германии. Это был не крик, а стон полного, беспомощного ужаса. – Вот так. Лучше. Я тоже кричал. Помнишь? – Италия наклонился ниже. Его пустой живот оказался прямо перед глазами Германии. Темная бездна, ведущая в никуда. – Загляни. Посмотри, что ты взял. Что вкусил. Это было невыносимо. Германия зарыдал, как ребенок, желая возможно успокоения, своей смерти. Еще никогда не чувствуя себя настолько жалко, просто позволял этим предательским рыданиям разрывать грудную клетку. –я не хотел, я правда не хотел–слова были едва различимые из-за рыданий–я знаю, что я сделал, убей меня чтоб закончить это. Италия слушал, склонив голову, с выражением безразличного любопытства на мертвом лице. – Убить? – наконец произнес он. – Нет. Это не для нас. Мы прошли эту грань. Ты – когда кивнул. Я – чуть позже. Теперь мы просто… делим правду. И боль. Особенно боль. Его рука потянулась к тени у стены и вернулась, сжимая нож.Обычный, крепкий кухонный нож, с широким лезвием. Тот, которым можно разделывать рыбу. Или мясо. – Ты любил контроль, – задумчиво сказал Италия, проводя обухом по животу Германии. Холод металла заставил мышцы судорожно сжаться. – Теперь его нет. Ты – здесь. Я – здесь. И между нами только правда. В этот момент, сквозь слезы и ужас, Германия почувствовал это. Глубоко внутри, под грудой отвращения и страха, затлел уголек. Грязный, позорный, жаркий. Это было желание. Не свободы. Не даже смерти. А того, чтобы этот кошмар продолжался. Потому что в нем была ужасная, искупительная ясность. В нем он получал по заслугам и его тело, предательское, измученное тело, отозвалось на эту мыслю напряжением, теплом, стыдной, животной готовностью. Италия, казалось, уловил это беззвучное признание. Его пустые глаза остановились ниже пояса Германии. – О? – он издал короткий, беззвучный выдох, похожий на смешок. – Даже сейчас? Здесь, привязанный, перед тем, кого ты съел… твое тело все еще хочет? Или это… новый голод? Голод на наказание? Холодное лезвие плашмя легло на возбужденную плоть. Контраст был шокирующим, невыносимым. Германия вскрикнул – и в этом крике смешались агония и что-то еще, постыдное и влажное. Он ненавидел себя сильнее, чем когда-либо. И эта ненависть была темным, липким топливом для его позора. – Ты хотел меня тогда, Германия? – шепот снова был у самого уха, ледяной и интимный. – В тот последний раз, когда обнял? Чувствовал мое тепло, мой страх… и хотел этого? Вот оно. Получай. Нож перевернулся. Острие коснулось кожи у самого основания его живота, чуть выше лобковой кости. Острота была абсолютной, чистой, сияющей. Это была не боль, а идея боли, предвкушаемая всем существом. – Желание и боль, – прошептал Италия, и в его голосе прозвучала почти нежность. – Они так близки. Оба – обладание. Ты взял мою плоть. Мою жизнь. Теперь я возьму у тебя… часть твоей целостности. Чтобы ты всегда помнил. Чтобы в момент самого грязного стыда твое тело кричало об этом. Лезвие вошло не быстро, медленно, с сопротивлением, с тихим, влажным звуком разрываемой плоти. Боль была ослепительной, белой, всепоглощающей. Она сожгла и стыд, и желание, и страх, оставив только чистую, немую агонию проникновения. Воздух свистом вырвался из его легких. Тело выгнулось в немой судорге, натягивая ремни до скрипа. Он чувствовал каждый миллиметр стали внутри себя. Чужеродный, холодный, живой. Чувствовал, как его собственная плоть смыкается вокруг лезвия, принимая его, обволакивая врага. Италия вел нож глубже, не пиля, а разрезая, находя путь между мускулами, не спеша, с чудовищной, хирургической точностью. Боль из острой превратилась в глубокую, разлившуюся, горячую. Он почувствовал тепло собственной крови, струящейся по бедрам, стекающей на дерево. – Вот, – тихо сказал Италия, и в его голосе звучало странное удовлетворение. – Теперь и в тебе есть дыра. Наша общая. Наше наследие. Он вытащил нож, звук был сочным, отвратительным. Новая волна боли, жгучей и невыносимой, накатила на Германию. Дышать стало пыткой, каждый вдох отзывался огнем внизу живота. Он лежал, истекая кровью и позором, а его тело, предательское до конца, все еще трепетало от остатков того самого, запретного возбуждения, сплетаясь с агонией в один неразрывный узел муки. Холодные пальцы снова коснулись его лица, смахивая слезы. – Спи, – прошептал голос из пустоты. – Завтра мы продолжим. Теперь мы связаны навсегда. Плотью. Болью. Правдой. Шаги затихли. Дверь захлопнулась. Германия остался один в темноте, привязанный, истекающий, с дырой в плоти и в душе, которая теперь, он знал, никогда не затянется. Это было его спасение. Его вечное наказание. И в самом его низу, в самой глубине падения, тлел тот самый черный уголек, ждавший следующей встречи.