Cum adrenaline

      Люциус Малфой не посещал Хогсмид. В этом не было необходимости. Всё, что могло потребоваться его семье, доставлялось прямо в Малфой-мэнор домашними эльфами, или, если лавка была более или менее популярной, то владельцы осуществляли доставку на дом. Но сегодня вечером его ноги сами привели его на грязную, откровенно говоря не очень пахнущую улицу.       Он стоял в тени между баром и заколоченной лавкой и не привлекал внимания. Или так ему казалось. Люциус умел становиться невидимым, когда это было нужно. Его глаза, холодные и острые, как лезвие бритвы, выискивали одну-единственную цель.       И он нашёл её.       Аластор Грюм ковылял по другой стороне улицы, опираясь на свой дубовый посох. Он выглядел ещё более потрёпанным, чем Люциус помнил. Всего пару раз, но этого хватило, чтобы охарактеризовать мужчину как «пропащего, безумного и… вонючего». Пыль и что-то тёмное, похожее на засохшую кровь, покрывали подол его мантии. Он вёл себя странно: оглядывался, останавливался, прислушивался, будто за ним кто-то шёл. Параноик, — подумал Люциус с ледяным презрением. Или просто пьян.       Но Грюм не направлялся в таверну. Он свернул в узкий, тупиковый переулок. Туда, где пахло мочой, разлагающейся соломой и практически свежей рвотой. Люциус, не производя ни звука, последовал за ним. Он помнил, что во время его школьных лет этот переулок был облюбован старшекурсниками, которым нужно было место для… увеселения. Здесь он впервые попробовал зелья, о которых его Драко точно не должна узнать.       Переулок заканчивался кирпичной стеной. Грюм остановился, обернулся, и его единственный глаз, дикий и блуждающий, на мгновение, казалось, уставился прямо в тень, где стоял Малфой. Ухмыльнулся. Криво, отвратительно.       — Выходи, падальщик. Знаю, что следишь.       Люциус вышел из тени медленно, не торопясь. Его трость постукивала по булыжникам, как часы отсчитывающие последние секунды до казни Грюма. Он не удостоил преподавателя приветствием. Просто остановился в трёх шагах, окидывая его взглядом, полным такого нескрываемого отвращения, будто рассматривал не человека, а нечто, прилипшее к подошве его ботинка.       — Профессор Грюм, — голос Люциуса был тихим, шелковистым и смертельно опасным. — Как трогательно видеть педагога, покинувшего своих учеников ради… прогулки по злачным местам. Министерство, я полагаю, не в курсе ваших ночных экскурсий? Или в контракте преподавателя Хогвартса есть пункт о посещении вонючих тупиков?       Грюм хрипло рассмеялся. Смехом, похожим на скрип ржавых петель. Мужчина противно облизнул губы, а его руки не могли найти себе место. Про себя Люциус отметил, что мужчина, кажется, действительно увлекается чем-то дурманящим сознание.       — Малфой. А я думал, ты уже удовлетворил свою жажду справедливости для дочурки. Я получил свои унижения от Дамблдора, выслушал нотации. Чего ещё надо? Хочешь извинений? Прости, что твою змеючку помял. Не привык, понимаешь, церемониться. Особенно с теми, кто метит в спину.       Люциус даже бровью не повёл. Но пальцы в перчатках сжали рукоять трости, но с гораздо большим удовольствием они бы сжались вокруг шеи мужчины напротив. Хотя, нет, Люциус бы побрезговал душить его, сначала, он бы надел ещё одну пару перчаток. Одноразовых.       — Моя дочь, — произнёс он, растягивая слова, — не подопытный кроликом для твоих экспериментов, Грюм. И тот факт, что ты остаёшься на свободе, а не гниёшь в самой глубокой камере Азкабана, говорит лишь о временной слабости системы, которую я намерен исправить. Лично.       Грюм прислонился к стене, будто устал. Его механический глаз жужжал, вращаясь, сканируя Люциуса с ног до головы. При слове «Азкабан», он ухмыльнулся и выражение его лица стало совершенно безумным и… возбуждённым. Влажно цокнув языком — Малфой почти почувствовал на себе слюну, вылетевшую из его рта, — Грюм сказал:       — Система, — прошипел он. — Ты всё ещё думаешь о системах, Малфой? О правилах? О министерских бумажках? Смешно. Мир уже меняется. Ты же понимаешь… ты знаешь.       Он сделал шаг вперёд, и от него пахнуло прогорклым зельем, потом и чем-то древним, будто бы могильным. Люциус мог определить более сотни зелий чисто по запаху, но это… что-то горькое и до тошноты сладкое одновременно. Это была личная разработка Грюма? Или очередной секретный рецепт авроров и мракоборцев? Они часто экспериментировали над новыми зельями, многие из которых, по скромному мнению Люциуса, можно было приравнивать к наркотикам.       — Отойди, Грюм, — сказал мужчина, отталкивая от себя преподавателя. Люциус сдерживался, чтобы не поморщится, уж слишком противно тот пах.       — Я здесь не просто так. Не ради зарплаты преподавателя. У меня есть задание. И мои методы… одобрены. Свыше, — последнее слово он произнёс с особым, хриплым ударением. Его обычный глаз загорелся фанатичным блеском. — Твой Азкабан меня не напугает, Малфой. Я уже прошел ад! Тебе не запугать меня чистилищем!       Ледяной ветер пробежал по спине Люциуса. Свыше. Он знал, что это значит. Знал слишком хорошо. Всё внутри него сжалось — не от страха, а от яростного, бессильного понимания. Грюм был не просто садистом-одиночкой. Он был орудием. И орудием, направленным, в том числе, и против таких, как он, Люциус Малфой, кто слишком медлил, слишком долго пытался усидеть на двух стульях.       — Он… вернулся? — спросил Люциус, и его голос потерял часть своей ледяной гладкости. В нём прозвучала та самая нота, которую он ненавидел больше всего — неуверенность.       Грюм снова ухмыльнулся, довольный едва заметным удивлением на лице Люциуса.       — Тёмный Лорд не нуждается в том, чтобы возвращаться в том виде, в каком его помнят трусы и предатели. Его воля исполняется. Его слуги действуют. Я — его слуга. И то, что я делаю в Хогвартсе… только начало. Катализатор, который окунёт юных волшебников в понимание нашей идеологии. Я здесь, чтобы молодёжь поняла, что есть сила и что есть слабость. Чтобы такие, как твоя белоручка-дочка, или этот возомнивший о себе Поттер, почувствовали на своей шкуре, что значит настоящее могущество. То, что ломает кости и волю. И не боится запачкать руки, — он ткнул посохом в сторону Люциуса, — И тебе, Малфой, стоит задуматься. Ты давно вертишься, как уж на сковороде. То с министерством дружишь, то моего господина огорчаешь. Времена неопределённости кончаются. Скоро придётся выбирать. Или ты с нами… или ты — помеха. А помехи — убирают. Даже если они носят фамилию Малфой. И тут на руку, не тебе, сыграет твой… милая дочурка.       Ярость, черная и всепоглощающая, захлестнула Люциуса. Он видел перед глазами бледное, испуганное лицо Драко в лазарете. Видел её сломанную гордость. И теперь этот отброс, это орудие его же господина, угрожал ей напрямую. Каждая клетка его тела требовала выхватить палочку и стереть Грюма в пыль, медленно, болезненно, слой за слоем.       Но он был Люциусом Малфоем. Он выжил после падения Тёмного Лорда, сохранив и состояние, и влияние. Он знал цену безрассудству. Он медленно выдохнул. Выпрямился. Маска холодного, непроницаемого аристократа вернулась на место.       — Я понял тебя, Грюм. А теперь и ты пойми, что ты всего лишь оружие, исполняющее его волю. А я, в отлии от тебя, соратник нашего господина, — произнёс Люциус с ледяным спокойствием. — И оружию не положено угрожать господам. Запомни это. Что касается выбора… Малфои всегда выбирают сторону силы. Всегда. Когда придёт время, ты это увидишь. А пока… продолжай сеять семена. Но тронь мою дочь ещё раз — и никакое «свыше» не спасёт тебя от того, что я с тобой сделаю. Ты будешь молить о том, чтобы тебя отправили в Азкабан.       Он не ждал ответа. Развернулся и пошёл прочь, его тёмный плащ развевался за ним как крылья. Спиной он чувствовал ненавидящий взгляд Грюма, слышал его сдавленное, злое дыхание. Но в ушах Люциуса звенели другие слова. «Одобрено свыше». «Помехи убирают».       Он шёл по тёмной дороге обратно к безлюдным улицам Хогсмида. В голове было слишком много мыслей, и его ум, отточенный годами интриг, не мог составить четкий план действий. И вообще понять, а что происходит? Грюм — пешка. Опасная, безумная, но пешка. Его присутствие в Хогвартсе — сигнал. Проверка. Возможно, и наказание для тех, кто колебался. Для него самого. Драко была его слабостью. Его самым уязвимым местом. И они это знали. Из-за его недальновидности пострадала одна единственная дочь.       Люциус остановился, сжав трость до хруста кожаных перчаток. Ярость никуда не делась. Она превращалась в холодную, целеустремлённую решимость. Он не позволит им использовать его дочь. Не позволит этому уроду приближаться к ней.       Но открытая война с орудием Лорда была самоубийством. Нужно было действовать тоньше. Осторожнее. Найти рычаги. Слабые места. У каждого они есть. Даже у фанатиков. Он посмотрел на тёмные башни Хогвартса, вырисовывающиеся вдали на фоне звёздного неба. Там была его дочь. И там же, в его же стенах, ползала гадина, получившая карт-бланш на насилие.       «Хорошо, — подумал Люциус Малфой, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный, безжалостный огонь, который заставлял трепетать целый Заколдованный мир. — Поиграем. Но я всегда играю только по своим правилам…».       Он исчез с тихим щелчком, оставив после себя лишь лёгкий запах дорогого одеколона и ощущение нависшей, невысказанной угрозы в промозглом воздухе хогсмидского тупика. Разговор был окончен. Но настоящая битва только начиналась.

***

      — Моя метла сломана, — сухо констатировала факт Малфой, уже второй час сидевшая перед метлой. — Ей конец.       Нет, выглядела метла совершенно нормально. Просто не летала. Девушка была уверена, что дело не в метле, а лично в ней, но… дешёвые метла из кладовки спорт инвентаря, тем не менее, её слушались. А родной «Нимбус-2001» с эксклюзивным дизайном и подвеской — нет.       — Не хочу показаться последним гандоном, но я счастлив, — сказал Блейз, ожидая удар от Малфой. Девушка тяжело вздохнула и посмотрела на него с лицом, говорящим: «удиви. Что же в этом хорошего?». — Ты не убьёшься. Да и как-то… не солидно девушке твоего возраста по метлам прыгать…       Драко медленно подняла на него глаза. В них не было привычного холодного огня — лишь усталое раздражение и та самая тень, которую Блейз научился замечать за годы дружбы. Тень, означавшую, что она не просто злится на сломанную метлу. Она злилась на него…       — Не солидно, — повторила она без выражения, проводя пальцем по полированному дереву ручки. — А что солидно, Забини? Сидеть в гостиной и вышивать крестиком? И верно ждать с работы в министерстве своего благоверного мужа?       Последнее слово она выдохнула с такой горечью, что Блейз отложил в сторону свиток, который лишь притворялся, что изучает. Он откинулся на спинку стула, приняв свой обычный, чуть ленивый вид наблюдателя.       — Солидно — сохранять лицо, когда всё идёт не по плану. И не ломать вторую метлу в попытке доказать что-то тому, кто даже не смотрит в твою сторону, — его голос был спокойным, без упрёка. Простая констатация.       — Я ничего никому не доказываю.       — Конечно нет. Ты просто второй час пытаешься заставить «Нимбус-2001» взлететь, хотя любая учебная метла слушается тебя с полщёлчка. Совершенно логично, — он дал ей время проглотить ответ, видя, как её челюсть напрягается. — Цици, он не стоит того. Нотт. Ни один мужчина не стоит того, чтобы из-за него твоя магия бунтовала.       — Это не из-за него, — быстро, почти автоматически выпалила она, но в её голосе прозвучала фальшь. Она сама в это не верила. Магия отказывается слушать своего владельца, когда сердце и разум в разладе. Маги-теоретики могли бы написать об этом диссертацию. Для неё же это было просто унизительно. Никогда не было такого, чтобы у Малфоев было что-то… не так.       — Ладно, — сдался Блейз, поднимаясь. Он подошёл к окну, глядя на пустеющее поле для квиддича. — Допустим, не из-за него. Может, тогда из-за того француза, который выкручивает тебе хвост? Или из-за Поттера, которого ты уже второй раз за семестр чуть не убила?       Он обернулся, поймав её мгновенный, непроизвольный взгляд при упоминании Поттера. Ага. Попал в цель. Блейз мысленно прочитал речь о том, какой он классный и молодец. Он уже видел, как приз за самого умного мага ему вручает сама Нарцисса…       — Заткнись, Блейз, — прошипела она, но в её угрозе не было прежней силы. Была усталость.       — Я заткнусь. Но сначала скажу вот что, — он вернулся и сел на край стола рядом с её метлой, нарушая личное пространство так, как мог позволить себе только давний друг. — Ты, малышка, Дракоция Малфой. Ты лучшая в нашем году по зельям, одна из лучших ловцов в истории Хогвартса, и ты можешь заставить трепетать половину школы одним взглядом. А сейчас ты сидишь тут, словно первокурсница, рыдающая из-за не получившегося зелья. Но у первокурсницы хотя бы есть угроза отработки со Снейпом, а ты ревешь потому что какой-то шатен с комплексом бога и какой-то гриффиндорский герой-самозванец заняли твои мысли. Это не просто несолидно. Это скучно.       Она открыла рот, чтобы возмутиться, но он поднял руку.       — И не надо про долги и политику. Я знаю всё это. Но я также знаю, что ты не ломаешься, Драко. Ты гнёшься, а потом выпрямляешься, чтобы ударить в лицо того придурка, который посмел попытаться тебя согнуть! Так что хватит. Либо чини метлу, — он ткнул пальцем в бездыханный нимбус. — Магией или молотком, не важно. Либо брось её в огонь и возьми другую. Но перестань делать вид, что метёлка — это конец света.       Он замолчал. Драко не смотрела на него. Она смотрела на свои руки, лежавшие на коленях. Пальцы, обычно такие уверенные, слегка дрожали. А если она не сможет справится с… с этим. Сейчас метла — неплохое оправдание. Но потом… Я же не могу разучится колдовать из-за чертовой метлы!       — Я не понимаю… что это за херня, — Блейз покраснел, услышав столь неприятные слова от его леди. — Она просто меня не слушает! И Хуч не слушается, и тебя не послушает! Она просто… выключилась.       — Я тебе говорю! Причина в том, что у тебя вот здесь бардак, — он ткнул пальцем ей в грудь.       — Блейз, извини, но ты говоришь полную, беспросветную ерунду! Я спокойна как удав. Ну, насколько может быть спокоен человек, которого за последние пару месяцев всё вокруг пыталось убить уже… Даже со счёта сбилась, в который раз.       — Подруга, смотри и слушай меня внимательно: Нотт — прагматик. Он просчитал риски и решил не лезть. Это умно, но довольно подло. Не всё в нашей жизни должны решать мозги. Поттер — гриффиндорец. Он лезет, не думая. Это глупо. И иногда… спасает. Мир не чёрно-белый, Драко. И люди в нём тоже. Но и тебе не пять лет, ты должна понимать, что в мире нет однозначно чего-то хорошего и чего-то однозначно плохого.       — Ты… Блейз! Я даже не рассматриваю никакого Поттера! Придурок!       Девушке показалось, что перед ней не старый добрый друг, которому она могла доверить очень многие детали своей жизни, а читающий морали крёстный или сам директор. Но почему-то его слова сейчас были слишком постыдными, как будто бы она правда сделала что-то… неправильно.       — Есть лишь серый цвет и его оттенки. И тебя растили, чтобы ты, милая моя, училась различать большее и меньшее зло. Для тебя. Поттер — почти идеально чистое добро, но оно безрассудное. Нотт абсолютно серый человек, но он стабильный. А этот… придурок из шармбатона просто придурок, — он слез со стола и потянулся, костяшки его пальцев хрустнули. — Ладно, морализаторство окончено. У меня свидание с одной милой пуффендуйкой, которая считает, что у меня загадочная аура. Не хочу её разочаровывать отсутствием. А ты решай. Но если к завтрашней тренировке ты не в седле, Флинт тебя живьём сожрёт.       Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Драко сидела одна в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием догорающих в камине поленьев. Она снова посмотрела на метлу. На изящные, но бесполезные буквы «Nimbus 2001». Девушка медленно выдохнула. Подняла палочку.       — Репаро, — произнесла она твёрдо, и её голос не дрогнул.       Ничего не произошло. Метла лежала мёртвым грузом. Драко стиснула зубы. Она не стала произносить заклинание снова. Вместо этого она закрыла глаза, отогнав образы насмешливо ухмыляющегося Теодора, надменного взгляда Дюмона и зелёных, слишком выразительных глаз Поттера. Она вспомнила ощущение скорости. Холодный ветер, бьющий в лицо. Пьянящую свободу полёта, где не было ни долгов, ни обязательств, ни предателей — только она, небо и золотой снитч. Ну и Поттер, который посягает на моё!       Она ощутила, как магия, тёплая и знакомая, потекла по её жилам, послушная и сильная. Не та, что бунтовала от смятения.       — Работай, — прошептала она, и это было не заклинание, а приказ. — Пожалуйста.       Метла дрогнула. Слабый серебристый свет пробежал по его ручке. Медленно, будто нехотя, метла приподнялась на несколько дюймов над полом и замерла, слегка вибрируя. Драко открыла глаза и ухватилась за ручку. Дерево было тёплым на ощупь, будто живым. По древку, вместо крови, циркулировала её собственная магия. Но уже через минуту метла снова стала обычным уборочным инвентарём.       — Ещё этот проклятый турнир… Мне вообще наплевать, кто там будет пытаться себя убить на арене! У меня скоро зачёт! — вспылила девушка, отбрасывая метлу в сторону. — И на Флинта тоже плевать!

***

      Огонь в Кубке Огня плясал неживым, синим пламенем. Он не грел, а скорее наоборот — высасывал тепло из пространства вокруг, заставляя Драко кутаться в не греющую мантию. Девушка стояла чуть позади основного полукруга слизеринцев, соблюдая дистанцию, позволяющую наблюдать, не привлекая лишнего внимания. Ей казалось, что уже каждый зевака знает про Теодора и его «уроки французского языка». Не хватало ему ещё и языков!       Великий зал был переполнен. Напряжение висело в воздухе гуще дыма от факелов. Шармбатонцы перешёптывались, обмахиваясь веерами, дурмстрангцы стояли мрачным, дисциплинированным строем. Хогвартс же бушевал волнами цветов и нервного смеха. Драко видела, как нервно ёрзает Уизли, грызя ногти. Видела, как Грейнджер, бледная, сжимает в руках свиток пергамента, как будто эта бумажка сможет защитить её, если что-то пойдёт не по плану.       И Малфой видела Поттера.       Он стоял чуть в стороне от своих гриффиндорских однокурсников, плечи напряжены, лицо застывшей маской. Он не смотрел на огонь. Он смотрел куда-то в пространство перед собой, и в его зелёных глазах читалось не ожидание, а… предчувствие. То самое, от которого у Драко по спине пробежали мурашки в лесу. Он что-то знает. Он чувствует — что-то не так.       Её пальцы сами потянулись к серебряной цепочке на шее. К подарку отца. К напоминанию о том, кто она и какие правила диктуют её мир. Правила, которые сейчас, под взглядом сотен людей и этого проклятого синего пламени, казались зыбкими, как дым. Профессор Дамблдор поднялся, и шум стих. Кажется, даже пышущие жизнью стены Хогвартса затаили дыхание.       — Час настал, — его голос, обычно тёплый, сегодня звучал металлически чётко. — Кубок готов сделать свой выбор. Помните: связь, заключённая с огнём, нерушима. Выбранный чемпион обязан пройти все испытания до конца.

Обязан.

      Слово прозвучало как приговор. Совсем как клятва перед алтарём. Они клянутся в вечной любви, что их союз переживет и горе и радость и болезнь и успех. А потом он оставит её одну в первую брачную ночь, чтобы всплакнуть о прошедшей молодости в объятиях сладострастной любовницы. Кубок зарычал, как загнанный в угол зверь, по спине у Драко пробежали мурашки, но она никогда в этом не признается, а потом он выплюнул обугленный клочок пергамента. Дамблдор поймал его практически сразу и озвучил:       — От Шармбатона… мадемуазель Флёр Делакур!       Изумрудный свет, грациозная походка, холодная, почти надменная улыбка. Идеально. Драко мысленно отметила каждую деталь: позу, взгляд, реакцию толпы. Не испытание, а выход в свет. Посмотрите на меня, какая я красива! Слабость. Чемпиону нельзя быть столь самоуверенным.       Второй выстрел пламени был резче, яростнее, с ещё более сокрушительным рёвом. От второй бумажки практически ничего не осталось, только написанное слишком мелким, практически девичьим, почерком, имя.       — От Дурмстранга… мистер Виктор Крам!       Тихий ропот восхищения, переходящий в гул. Крам кивнул, суровый и сосредоточенный, и направился к учительскому столу. Опасный, сильный, достойный чемпион. Только у меня остаются вопросы о его умственных способностях. Надеюсь, это связано с языковым барьером, но сильно умным он не показался.       Третий выброс заставил вздрогнуть даже Дамблдора. Пергамент, вылетевший из Чаши, дымился почти чёрным дымом.       — От Хогвартса… мистер Седрик Диггори!       Честный, способный, популярный Диггори. Идеальный герой для толпы.       Драко увидела, как лицо Поттера на мгновение исказилось чем-то вроде горького облегчения. И Драко подумала, что… даже ей стало легче. Да и в зале было не так уж и холодно. Почему она была настолько уверена, что что-то пойдёт не так? Интуиция подвела и меня, и крёстного. И вообще, это он виноват! Он заставил меня ждать подвоха!       Дамблдор улыбнулся, развёл руки, готовясь объявить церемонию завершённой. Тишина в зале стала звенящей, предвкушающей разрядку. Драко уже собиралась развернуться, чтобы уйти — зрелище окончено, можно анализировать в тишине. И делать ставки на Дурмстранг, но…       И тогда Кубок Огня взревела в четвёртый раз. Так громко, что земля ушла из-под ног, а стены задрожали… или это тряслась сама Дракоция?       Звук был не таким, как прежде. Он был низким, рвущим, полным ярости. Синее пламя выбросило столб искр и дыма к самому потолку, и из его сердца выпорхнул, словно подстреленная птица, ещё один клочок бумаги, не тронутый заклинанием. Время остановилось. Дамблдор замер с полуулыбкой на лице. Макгонагалл вскрикнула. Каркаров что-то выкрикнул на славянском языке, которого девушка не знала. Крам нахмурился.       Драко, не отрываясь, смотрела на пергамент, который медленно, неумолимо планировал в протянутую руку директора. Её взгляд метнулся к Поттеру. С кем ещё могло произойти что-то такое?!       Он был белее мрамора. Глаза, широко раскрытые, уставились на огонь с немым, животным ужасом. Дамблдор, с лицом, внезапно постаревшим на десятилетия, развернул хрустящий листок.       — Гарри Поттер, — произнёс директор, и в его голосе не было ни капли привычной теплоты. Только ледяная, всеобъемлющая тяжесть. — Гарри Поттер!       Тишина взорвалась. Рёв недоумения, возмущения, зависти. Крики: «Как?», «Ему всего пятнадцать!», «Жульничество!». Гарри стоял, словно парализованный, а толпа вокруг него расступалась, образуя живую мишень. Драко видела, как рыжие макушки Уизли метнулись к нему. Видела, как Грейнджер схватила его за руку, её лицо искажено паникой.       Это невозможно. Чаша не могла ошибиться. Его имя внесли. Намеренно. Кто-то обманул ту возрастную черту и забросил его имя в кубок. Кто-то очень сильный. Или очень хитрый. Её взгляд скользнул по учительскому столу. Каркаров что-то горячо доказывал Дамблдору, жестикулируя. Макгонагалл выглядела потрясённой. Снейп… Снейп сидел неподвижно, его чёрные глаза, казалось, впитывали весь свет в зале, не отражая ничего. На его лице не было ни удивления, ни гнева. Он не удивлён. Молодец, дядюшка, предугадал. Хорошо, что я не спорила на деньги.       А потом она увидела его. Грюма. Он стоял в тени за колонной, чуть в стороне от других преподавателей. Его механический глаз бешено вращался, сканируя Гарри, потом толпу, потом Дамблдора. На его губах играла не улыбка, а нечто вроде… удовлетворённой голодной судороги. Как у хищника, увидевшего, как жертва наконец попадает в капкан. Ледяная волна прокатилась по телу Драко. Это был инстинкт после недавно перенесённого унижения? Или, как любила называть это матушка, утешительный приз за безумие Блэков?       Это не была случайность. Не был это и глупый героизм Поттера. Его выбрали на убой. Чтобы бросить в пекло и посмотреть, а сможет ли мальчик-который-выжил, выжить в… сорок пятый -или-какой-там- раз?!       Гарри, бледный как смерть, под напором Макгонагалл и оглушительного гула толпы, делал шаг вперёд. Он шёл к учительскому столу, к сияющей Чаше, к своей участи. Его путь пролегал прямо мимо неё.       Их взгляды встретились. Всего на долю секунды. В его глазах не было ни вызова, ни ненависти. Там был чистый, неприкрытый ужас. Драко не отвела глаз. Не сморщилась. Не усмехнулась. Она просто смотрела, впитывая этот момент, как будто была уверена, что видит лицо своего любимого соперника в последний раз.       Он спас её дважды. И теперь его вели на плаху. Грустно. Но мертвецы не собирают долги…       Гарри прошёл мимо. Дверь за учительским столом захлопнулась за ним, заглушив рёв зала. Церемония была окончена. Было выбрано четыре чемпиона. Нарушая все традиции, все правила. Если нарушить ещё одно правило… нарушить сделку с кубком… будет хуже? А гораздо ли хуже?       Драко медленно развернулась и пошла прочь, против потока ещё возбуждённых студентов. Её каблуки отстукивали чёткий, безжалостный ритм по каменному полу. В ушах звенела тишина после грохота. Перед глазами стояло лицо Поттера — не героя, а испуганного пятнадцатилетнего мальчишки!       Дверь в гостиную Слизерина захлопнулась за ней с таким глухим стуком, будто через лабиринты подземелий хотела разрушить тишину Большого зала. Здесь было пусто и темно, лишь угли в камине тускло тлели, отбрасывая дрожащие тени на стены, украшенные гобеленами и картинами. Драко сбросила мантию на ближайшее кресло, и ткань бесшумно соскользнула на пол. Она не подняла, кажется, даже не заметила, что мантия на полу.       В ушах всё ещё стоял тот рев. Рев Кубка. «Гарри Поттер». И этот взгляд. Этот идиотский, беспомощный взгляд героя, которому было всего пятнадцать. Разве это взрослый? Это... ребёнок.       — Чёрт, — выдохнула она шёпотом, упираясь ладонями в холодную поверхность длинного стола. — Чёрт, чёрт, чёрт.       Она повторяла это слово, как заклинание, как мантру, которая должна была вернуть всё на свои места. Вернуть её в состояние холодной, расчётливой Драко Малфой, для которой Поттер — всего лишь досадное пятно на фамильной чести, объект для насмешек и источник раздражения. Не… не тот, из-за которого она сейчас борется с чувством тревоги и странным холодком в кончиках пальцев. Не тот, из-за которого она слышит в ушах отголоски собственного сердца.       Его выбрали на убой. Мысль пронеслась лезвием бритвы. Драко резко выпрямилась, с силой тряхнув головой, будто пытаясь стряхнуть наваждение. От всей этой ситуации её ужасно тошнило, как будто под сердцем сейчас залегла не необъяснимая тревога, а… дитя.       — Мне всё равно, — сказала она в пустоту, и её голос прозвучал неестественно громко в тишине. — Абсолютно всё равно. Он сам нарвался. Вечно лезет, куда не надо. Пусть выкручивается. Или помрёт, не запачкав генофонд.       Она начала расхаживать по комнате, её каблуки отстукивали нервный, прерывистый ритм. Платье, идеально сидевшее на ней ещё час назад, теперь казалось слишком уж вычурным, а высокий воротник душил горло. Драко подошла к камину и ухватилась за мраморную полку, чтобы остановить дрожь в руках. Угли потрескивали, выделяя едкий запах пепла. Как запах после пожара.       Что со мной?! Страх. Страх перед тем, что внутри неё ломаются не просто какие-то правила приличия, а сами основы её мира. Малфои не беспокоятся о гриффиндорских выскочках. Малфои используют слабости других, а не сочувствуют им. Магия Малфоев послушна и сильна, а не бунтует из-за какого-то мальчишки с шрамом!       Она вспомнила метлу. Мёртвый груз «Нимбуса-2001», отказывающийся летать. Он взлетел, лишь когда она… когда она отогнала прочь всё, что вызывало смятение. Когда сосредоточилась на полёте. На свободе. Но эта свобода была иллюзией. Потому что сейчас, здесь, в этой темноте, весь этот хаос вернулся, умноженный в несколько десятков раз.       Она представила, что будет завтра. Теодор будет отпускать колкие замечания о слабости Поттера. Панси будет сплетничать о том, как он, наверное, обманом вписал своё имя. Блейз… Блейз будет наблюдать, и его взгляд будет слишком понимающим. А она? Она должна будет усмехаться. Злорадствовать. Говорить, что так ему и надо. Заслужил.       Но мысль о том, чтобы увидеть его на первом испытании — одного, против чего-то чудовищного, выбранного специально, чтобы убить его… Мысль о том, чтобы увидеть, как этот ужас в его глазах сменится пустотой…       Желудок сжался в тугой, болезненный узел. Драко зажмурилась. Она на мгновение искренне поверила, что если она не видит проблемы, то её и правда нет…       — Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет. Я не могу… я не должна…       Но сердце, это предательское, глупое сердце, уже выбрало сторону. Оно колотилось в такт одному имени. Гарри. Оно сжималось от ледяного предчувствия беды. Оно помнило тепло его руки, когда он помогал ей подняться в лесу, и холод его кожи сегодня, когда он проходил мимо.       Она с силой оттолкнулась от камина. Надо было что-то делать. Не для него. Ради себя. Чтобы этот назойливый, невыносимый дискомфорт внутри прекратился. Чтобы доказать самой себе, что она всё ещё контролирует ситуацию. Хотя бы свою собственную реакцию. Её взгляд упал на брошенную мантию. На серебряную застёжку в виде змеи.       Отец подарил её, когда провожал дочь на поезд. Перед первым курсом. Она носила её с гордостью, не как кулон от Тео. Кулон тео был обязательством, заставлял носить на шее что-то, чот напоминает о весе ответственности. Красота отцовских подарков была в простате. Зачем нужен вычурное, когда есть что-то маленькое и практичное?       Она подняла взгляд на окно. Темное небо затянутое тучами, а на его фоне — полупрозрачное отражение. Бледное лицо, огромные глаза, в которых бушевала настоящая буря. Ей стало стыдно за то, что она позволила себе выглядеть… так.       Драко медленно подошла к окну и прижала лоб к холодному стеклу. Иррациональное желание, совершенно безумное, сейчас захватило её мысли. Хотелось расплакаться и со всей силы ударить головой в стекло, лишь бы заглушить голос собственных мыслей.

Я ненавижу это.

Ненавижу эту неразбериху.

Ненавижу, что он влезает в мои мысли.

Ненавижу, что мне не всё равно.

      Но это была правда. Ей было не всё равно. И это осознание было страшнее всего, что девушка когда-либо переживала. Даже та ночь, когда её едва не убили, сейчас казалась несуразной мелочью.       Эти мысли были её, собственные. Её собственный организм подводил её, заставляя прокручивать это снова и снова. Она предавала саму себя.       Она сжала кулаки, и её ногти впились в ладони, оставляя маленькие полумесяцы. Больно. Но эта боль не отрезвляла. Отчаянно хотелось оказаться дома и бросится в объятия матушки или отца и… просто кричать. Даже не плакать, а просто кричать, чтобы хоть куда-то деть все ненужные мысли.       — Хорошо, — сказала она своему отражению, и в голосе вновь зазвучал стальной оттенок, но на сей раз направленный вовнутрь. — Ты не хочешь, чтобы он умер. Прекрасно. Значит, он не умрёт. Мы же Малфои… мы… всегда получаем то, что хотим…       Тупо. Наивно. По-гриффиндорски глупо. Но это было единственное, что успокаивало бурю, разыгравшуюся в её душе. Даже профессор Макгонагалл сбежала из её груди, лишь бы не попасть в ураган.       — Я просто не хочу остаться в должниках у мертвеца. Да. Определенно.       Но глубоко внутри, под слоями самообмана, родилась маленькая, упрямая искорка. Искра, которая отказывалась допустить, чтобы зелёные глаза погасли.       Она вздохнула, и её дыхание оставило на стекле муть. Потом она развернулась, подняла мантию с пола, отряхнула её с видом величайшего презрения, будто это была не дорогая ткань, а тряпка, которую Филч подкладывал своей кошке. Чтобы той было мягче спать на перине.       — Нет, я не буду ни о ком переживать, — твёрдо сказала она вслух, закрепляя решение. — Я буду наблюдать. И если представится возможность вмешаться… если это будет в моих интересах… то, возможно, я это сделаю.       Это была самая жалкая, самая позорная попытка самообмана, которую только видел Мерлин! Но её хватило, чтобы девушка с чистой совестью пошла в спальню. Чтобы легла в постель и уставилась в полог. Она долго не сможет уснуть, наблюдая, как в темноте будут танцевать не отсветы синего пламени, а испуг, промелькнувший в зеленой радужке…