На поражение

— Ричи. Сука, от собственного имени, произнесенного этим голосом, у Ашфорда разве что не привстал. Да кому он врал — и привставал иногда. — Да, лейтенант? — Рич тут же улыбнулся — он даже не контролировал это, просто рефлекс собаки Павлова какой-то — и поднял глаза на Дрейка. Тот стоял почти в метре, как всегда, школьная дистанция, и смотрел сверху-вниз нечитаемым взглядом. А ресницы светлые, пушистые, будто девичьи. О, лейтенант прибил бы его на месте, если бы прочитал, что творилось в его больной голове. Конечно, никакого ответа не последовало, лишь неопределенное движение плечом, мол, следуй за мной. Ни тебе «как дела», ни еще чего-то человеческого. Даже на полигонах, даже под обстрелами террористов в белых пустынных песках люди обычно разговаривали, хотя бы короткими репликами, чтобы поддерживать хоть какую-то видимость социальности. Это обычно держало на плаву, но Дрейк, видимо, в курсе не был. Не залипать на обтянутую тактическими штанами задницу, не залипать, давай, Ашфорд, отведи глаза, все думают, что ты просто долбоеб, а не влюбленный по самые яйца придурок, сохраним же эту планку. — Ты говоришь по-испански?.. — выдал Дрейк, едва Рич закрыл дверь. — Это вопрос или утверждение, лейтенант? — Вопрос. Интересно, а вне работы он вообще с кем-то общался? В том парке была какая-то девица, но вдруг это разовая акция… Сложно, наверное, строить отношения, если не владеешь интонациями, мстительно подумалось Ричи. Если вокруг тебя — гребаный холодильник, натурально морг, да все океаны мира замерзнут… И он тут же одернул сам себя — будто бы ему помешали эти слабые коммуникативные навыки вляпаться так, что чуть ли слюни на плитку не капали, когда он его видел. — Да. Хотя это довольно-таки расистски предполагать, что человек с моей внешностью обязательно говорит по-испански. Так-то я родился и вырос в Калифорнии, — воодушевленно начал Рич. Окей, не получилось зацепить гейскими шуточками и дурацкими каламбурами, может на почве расизма сложится теплый диалог? — Все равно что я спрошу, не завалялся ли у вас килт, лейтенант. — У меня ирландские корни, — процедил Дрейк и вздохнул так устало, что сразу стало понятно, как же Ашфорд его достал. — Полицейскому управлению Лос-Анджелеса нужна наша помощь. Рич попробовал бы ввернуть еще что-то про расизм, но прерывать Дрейка, когда тот входил в рабочий режим было прямой дорогой в могилу. А в могилу пока не хотелось. В морг вот хотелось немного. В Морга… Боги, Ашфорд, возьми себя в руки. — Офицер под прикрытием попробует провести сделку — приобрести крупную партию оружия от одного картеля, под который копают уже год. Мы не знаем, насколько картель купился на спектакль полиции, поэтому есть вероятность, что ситуация накалится, и нужен человек с боевой подготовкой, который, если что-то пойдет не так, уведет офицера полиции живым. Дрейк чеканил слова ровно, как пулеметная очередь. Ноль эмоций. Только факты. Блокировка на общение на работу не распространялась. — Разве в случае опасений операции не отменяют? — Офицер уверен, что все под контролем, управление дало добро на попытку сделки. Личная просьба капитана — дать человека, который может помочь на точке изнутри, — устало пояснил Дрейк. — Мы с парнями будем снаружи, но местность может быть просматриваемой, поэтому нужна поддержка рядом. Операция через две недели, тебе скажут, когда присоединяться к их брифингам. Внеси в расписание. — Почему именно я? — не удержался Рич. Возможно, просто возможно, ему хотелось услышать что-то про свои таланты. Как крут он в задержаниях или в зачистке местности, как лейтенант ценил его тактические навыки… — Эррера не говорит по-испански, а у Гонзалеса отпуск через неделю. Сука. Вот почему, когда надо, лейтенант не мог промолчать? Гребаная стена. Чертов айсберг. Просто ледышка, с этими своими глазами трогательно-голубыми, почти невинными. Серьезно, он же босс и все такое — хоть бы прошел курсы менеджерские какие… Как мотивировать сотрудников. Или «как имитировать человеческие чувства». «Азбука эмоций от а до я…», «Люди, и как походить на них: пять проверенных способов вести себя как человек, а не гребаный андроид»… Они уже не на полигонах, в конце-то концов. Можно чуть… Ладно, нет, нельзя. Надо сворачивать этот блядский цирк.

***

Нет, Ричи Ашфорд все же не идиот. Ладно, может, и немного идиот, но, честное слово, не мазохист. Окей, что считать мазохизмом? По-сопливому вляпаться в больше чем сотню килограмм мышц и стального похуизма — глупо? Да. Может, не так глупо, как, например, засовывать пальцы в розетки или брать двойной чизбургер с диетической колой, но… Короче, не образец мудрости. Хотя некоторые, вон, делают татушки с иероглифами, которые переводятся как «долбоеб» или рецепт острого супа, и ничего. Терпеть тотальную стену равнодушия? (Редкие проблески чего-то отдаленно похожего на дружелюбие можно списать на лаг в прошивке). Каждый день смотреть на человека — простите, скалу, кремень, машину — и очень четко осознавать, что ничего и никогда не будет — мазохизм? Да. И посильнее чем, например, втыкать себе в руки вилку или забавы ради биться мизинцем об тумбочку. Вот, короче, Ричи Ашфорд решительно отказывался быть идиотом и мазохистом. Вариантов было три: перевестись в другую группу — считай, побег; взять себя в руки — и не в том смысле, в каком обычно он брал себя в руки, думая о лейтенанте; задать прямой вопрос. Вариант «побег» противоречил всей сути его профессии. Даже нет, не так. Он бы просто не выжил, если бы в какой-то момент решил, что мог отступить. Его неумное сердечко — не военный полигон, конечно, и перевод, возможно, и есть самое безболезненное решение, но… Нет. Рано. Задать прямой вопрос — вот уж синоним личностного героизма, ага. Только вот незадача: Морг ответ мог и не дать. Да, вы скажете, можно прочитать по лицу, по глазам, да хоть по жопе, но… Не с этой мордой кирпичом. Лейтенант Булыжник не про тонкие материи. Да и какой это может быть вопрос? Там в парке разъебало только тебя или нас обоих? Это у меня одного мозги по тебе съехали или, может, это обоюдное? А если обоюдное, хули ты строишь из себя айсберг? Мне снимать штаны или подбирать осколки разбитого сердечка и валить? Ну, так себе вопросы. Тем более, что ответ-то очевиден. Вердикт: собрать яйца в кулак — боги, да не в том смысле! — и перетерпеть. Нормально работать. Проглотить все эти чувства, и плевать, что это хуже сирийского песка, царапающего глотку. Не ловить этот пристальный взгляд, не расшифровывать дернувшийся уголок губ, не считывать из молчания «как ты меня достал» что-то другое. Выйти из зоны поражения. Сходил, блядь, за шоколадкой… Начать с малого. Пойти домой. Вон, смена закончилась, а лейтенант колотил боксерскую грушу с непоколебимым упрямством БТРа, методично вбивая кулак в холодный бок. Груша качалась и возвращалась на место с глухим стоном, а лейтенант снова обрушивал на нее пулеметную очередь коротких ударов. Зачем Рич наблюдал?.. — Ашфорд. Эта перекатывающаяся карамелькой «р», тихие шипящие, вечная хрипотца. Не успел он выйти из зоны поражения, пары секунд не хватило. — Да, лейтенант? — На ринг. Никаких вопросов. Просьб. Только сухие приказы. Как же это горячо, сука. Кстати, Ричи был единственным, с кем Дрейк иногда вставал в спарринг. Просто потому что всем остальным хватало мозгов не шутить на тему «да еще посмотрим, кто кого, лейтенант». На войне, если ты ушел в рукопашку, ты почти труп. Это значит, ты уже лишился автомата, не имеешь путей отхода, проебал нож и бьешься голыми руками за жизнь, потому что против тебя такой же отбитый, который знает, что сдохнет, если не свернет тебе шею первым. В SWАТе они стреляли сильно меньше (а в них иногда и чаще), но все же первым принципом было «без жертв», даже если ваш отряд из пятерых обстреливает отбитый картель ободолбанных мудил. — Знаешь, лейтенант, не очень-то честно после того, как утром ты нас… — Ашфорд. «Заткнись». Рич скинул толстовку, сцепляясь взглядом с лейтенантом. Сука, этот лед, эта мрачная сосредоточенность и полный контроль. Морг все контролировал. Всегда. Не человек, машина. В этом было что-то животное, опасное. То, что должно было отпугивать любого с инстинктом самосохранения. Только вот у Ашфорда этот инстинкт отбило напрочь. И вместо логичной реакции «бей или беги» у него в штанах дергался член. Он чуть попрыгал зачем-то, легко перенося вес с одной ноги на другую. Почувствовал укол адреналина, почти болезненный. Да, это возбуждало во всех смыслах. Это не полигон, где атрофировались чувства, но это и не дружеский бой с парнями. Потому что Дрейк бил почти в полную силу. Не прощал ошибок, не давал и шанса на промах. Возможно, если бы Ричи хоть раз не поставил вовремя блок, он бы ушел со спарринга с переломанными костями. Эта чертова машина, переходящая в режим уничтожения, его бы не пожалела. Это было почти сладко. Особенно потому, что у Ашфорда было одно чертово преимущество. Он был чуть быстрее. На миллисекунды, которых иногда хватало. Они были одного роста, да, но все же эту груду мышц лейтенанту надо было перемещать, и тут Ричу везло. Редко. Достаточно. А, и еще он не боялся. Ни сжатых кулаков — всех в мелких шрамах, ни пустого сканирующего взгляда, ни оскала или мрачных гримас. Наверное, это было охуеть как непривычно для лейтенанта. Первый пропущенный удар прилетел в ребра, короткий, мощный, выбивающий воздух до схлопнувшейся гортани. В лице напротив тень разочарования. — Сосредоточься. Даже не запыхался, сука, хотя вальсировали они уже минут пять. Второй удар прилетел в бедро — прямо туда, в старые шрамы. Эту боль Ричи терпеть умел, и он стиснул зубы, и легкая досада в ледяных глазах распаляла горячую кровь. Морг — могильная тишина и хищный взгляд — умел в контроль, а Ричи жил адреналином. Третий пришелся в живот, в мягкие беззащитные ткани, но Ашфорд не сжался под разрывающим чувством, огнем лизнувшим внутренности, а подался вперед. И Дрейк не успел, не хватило ему того микромгновения, или эта тень удивления, которую Рич успел заметить, так отвлекла… Первый ответный удар — 3-1, ага! — пришелся лейтенанту в скулу и мазнул немного по губам. Попытка второго куда-то в солнечное сплетение, но Дрейк заблокировал с легкостью, будто бы и не почувствовал боли. Он разбил морду лейтенанту. Своему боссу. Это охренеть как неправильно. И немного кайфово. Совсем чуть-чуть. Так, не отвлекаться, не… Блядь. Четвертый пропущенный оказался больнее, куда больнее, хотя и в грудь. И, кстати, Дрейк мог бы ударить в лицо, Рич не увернулся бы. Не стал. Гребаный мистер контроль. Жалеет? Так не стоит. Права была абуэла, что его горячая кровь не доведет до добра. Ашфорд больше не защищался. Он нападал, пробил блок, еще раз — 4-3! — и почти заломил лейтенанту руку, и был в шаге от того, чтобы победить. Пока не поймал взгляд. О, это был не лед. Это были все пожары этого гребаного мира. Оставляющие после себя пепелище. На поражение, блядь. Да застрелите его на месте, если это был обычный спарринг, думал Рич, прижатый мощным телом к холодным матам. Дрейк сжимал его шею предплечьем, так, что горло саднило и плыло перед глазами. Тяжелый, очень горячий — кто там говорил про лед? Запах пота, адреналина и почему-то грозы. Надвигающегося шторма. Апокалипсиса. Гребаной неизбежности. Чернеющий мир перед глазами. Всего на чертов миг, потому что вот перед глазами широкая ладонь, и он поднялся тут же, замечая на жестких, сухих губах Дрейка кровь и содранную кожу на скуле. — И много людей могут похвастаться, что разбили тебе рожу? — задыхаясь, выдал он, растягивая губы в улыбке. Сердце колотилось, пытаясь перегнать весь этот убийственный коктейль боли, адреналина и гребаного помешательства. — Живых — нет. — Так мне полагается почетная грамота, а, лейтенант Дрейк? Немного тишины. Слова надо подкопить, да. — Ты теряешь контроль. Плохо, — проскрежетал он, вытирая кровь с губ. — Я выстоял против тебя минут… Двадцать? И выстоял бы дольше и, может, даже уложил бы на маты, если бы не тот чертов взгляд. — Восемнадцать с половиной. Еще и считал. Киборг. — Ты тоже не все контролировал. Ой, зря. Зря он это сказал, потому что лицо напротив вдруг обратилось в камень. — Ошибаешься. Нет, Ашфорд знал, что видел. — Неправда. Лейтенант замер. На его губах замерло странное выражение, будто бы намек на улыбку. Оскал. Кровожадный. — Отвлекающий маневр. Ричу потребовалось несколько секунд, чтобы осознать. Осознать, что именно произнес Дрейк. Тот взгляд — отвлечение? То есть ты, сука, зная — а теперь это очевидно — зная, блядь, про тупую влюбленность товарища по спаррингу, решил надавить вот так? Прямо по самому больному? Разрезать ледяным взглядом едва заживающие шрамы, разворошить беззащитные внутренности, запустить гребаную ладонь в душу, сцепить пальцы, рвануть? В тебе нет ничего человеческого, да, лейтенант? — Мудак, — прошипел Рич сквозь зубы, не заботясь, что его услышат. Надо заканчивать гребаный цирк. Клоуны уехали, кони сдохли.