На поражение

Рич был младшим из троих детей в семье, хотя его сестра-двойняшка опередила его всего-то на 15 минут, поверьте, лет до двадцати эта разница была убийственно-сильным аргументом. Ладно, если честно, ему тридцать четыре, а он все еще «младшенький» и «мелкий», и всем плевать на его мускулатуру и рост. И что он может вырубить одной левой и вообще как бы суровый тип. Ага, не в семье Ашфордов. Он жарил стейки — ладно, жарились они сами, он лишь поглядывал на новомодный электрогриль — обмахивался каким-то каталогом интерьеров и таскал M&Ms из развеселой упаковки, которую ловко утащил так, чтобы ни один из племянников не заметил. Было охренеть как жарко для конца октября, и Рич мучился от стекающих за шиворот капель пота и… Злости. Да, в их семье он каким-то генетическим чудом единственный унаследовал латинские черты лица и мексиканскую кровь, горячую, бушующую, закипающую. Возможно, именно поэтому он был любимчиком абуэлы и на каникулы часто оставался в ее маленьком доме в штате Керетаро. Он вспыхивал быстро, как спичка, и так же быстро отходил, но вот черт, стоило вспомнить Дрейка, и перед глазами вновь почти слепая ярость. Не Дрейка, нет. Морга. Не сокращение, а прозвище. Не забываем, что лейтенант — просто блядский холодильник для трупов. И это ему подходит как нельзя лучше. M&Ms хрустел на зубах и оставался сладким привкусом на языке. Журнальчик не спасал от жары. Где-то вдалеке с ума сходили племяши, устроив бойню водяными пистолетами. Лейтенант Дрейк и его мудацкая выходка в зале раньше, и его бесчувственное «разберись» злили до побелевших костяшек на сжатых в бессилии кулаках. — Малыш, электрогриль справится и без твоих пылающих взглядов. — Во мне девяносто килограмм мышц, ты не можешь звать меня «малыш», — заартачился Рич, прекрасно зная, что только сестра-то и могла. — Я вытирала твои сопли, только я и могу. А еще она была способна немного озвучивать его мысли. — Стеф, я бегал тебе за штанами, когда ты протекла, — парировал Рич просто так, тоже потому, что мог. Потому что этот задний двор, запах свежего хлеба и истекающего соком мяса на углях, был безопасным и таким родным. Как и крики племяшек, устроивших игру то ли в пиратов, то ли в звездный десант. Скорее в пиратов, к звездному десанту Ричи бы присоединился… И дурацкие желтые кроксы, которым тысяча лет, но его заставили переобуться, чтобы не заляпать белые кеды, «и куда ты так вырядился, мелкий?». И повисшие на нем дети, которым он под осуждающими взглядами брата и сестры вручил водяные пистолеты, с их неподдельным щенячьим восторгом и улюлюканьем, которое грозило замочить весь дом и всю-всю одежду, можно даже не пытаться переодевать их… И валяющийся под кустом роз грязнющий теннисный мячик — он принадлежал их лабрадору, который подставлял лобастую башку и беззащитное пузо под поглаживания и тыкался мокрым, холодным носом в колени и ладони… Мячик никто так и не смог выбросить. — По какому поводу расчлененка? Раздался скрип — Стеффи, видимо, уселась на видавшую виды скамейку. Починить бы… — Никакой расчлененки. Раздался сочувствующий вздох, тот самый, на который способны только самые близкие — эдакое сопереживание, невысказанная поддержка и готовность то ли застебать и облить сарказмом, то ли снять скальп с обидчика. — Дай угадаю, ты влюбился? Она вообще была догадливой, его Стеффи. Это и восхищало, и бесило. А еще она могла проникнуть под кожу всего парой фраз, и это даже не внутриутробная связь или ее опыт в службе спасения. Это было очень круто. Ну, не в те моменты, когда она считывала его самого как открытую книжонку. Брошюрку о любви, ага. — Вляпался, — стиснув зубы, сообщил Рич мясу, которое правда жарилось безо всякого его участия. Еще и M&Ms закончился. Как по мановению волшебной палочки, рядом с ним оказалась еще одна неоткрытая пачка. И это, наверное, было более говорящим, чем любые слова о любви. Интересно, а Морг вообще слышал что-то про чувства? — Он или она? — Он. — Мудак? — Не то слово, — признался Рич. И рассказал. Про парк — без шокирующих подробностей, разумеется; про льдистые глаза — без совсем уж сопливых; и про зал — в деталях. Про их последний диалог. И с некоторым внутренним стыдным трепетом про ощущения, про выстрел в упор и на поражение, когда даже непонятно почему, но закоротило все нервы. — Ну, «почему» как раз понятно, — выдала сестра с видом профессора всех любовных чувств в принципе и эксперта по Ричу Ашфорду в частности. — Ты старше на пятнадцать минут, а не на сто пятьдесят лет, сбавь градус мудрости, — завредничал Рич, которому хотелось сочувствия, а не советов. И поколотить боксерскую грушу, и пробежать километров тридцать, только чтобы в мгновения, когда вспоминались ледяные глаза, из груди не рвался утробный рык. — И нелюбопытно? — Ой, валяй, — тут же поддался Ричи, которому было любопытно. Разумеется. Стеффи слишком хорошо его знала. Из плюсов: она же была тем человеком, который за доли секунд находил выход из любой ситуации. Ее ровный голос на том конце провода спасительных цифр 911 вытащил с того света тысячи человек. Возможно, она и его вытащит. Удобно иметь такие связи в службе спасения. Жаль, не существовало отдельного департамента по разбитым сердечкам. — Милый… Ты в последний раз влюблялся в старшей школе. — Да брось, — заспорил было Ричи. — Я про чувства. Не про интрижки. Старшая школа, затем у тебя пять лет войны. Травма, ПТСР. Да, милый, ты заводил отношения после. С теми, кто максимально далек от того, что ты пережил там. С теми, кто никак не заденет старые шрамы. Это нормально, Рич, что ты защищал так себя, не сближаясь, — Стеффи разгладила невидимые складки на легком голубеньком платье, — но вот спустя годы ты оттаял. И встретил человека, который буквально противоположен тебе. Он молчит, тебя не заткнуть. Он одиночка, ты душа компании. Вон, рассказываешь, что он весь такой про здоровую пищу, а ты половину сладких запасов в доме уничтожил… — Эй, всего один протеиновый батончик и M&Ms! — И пачка печенья, мы все видели… — И прямо с первого взгляда? — задумчиво протянул Рич. Потыкал стейки — чертов электрогриль был медленным. И не давал чем-то занять руки. — А сколько тебе надо? — Но почему именно он? — У вас похожее прошлое, скорее всего, общие травмы, и полярное обаяние: он в знак минус, а ты в плюс, — Стеффи развела руками, а Ричи почувствовал, как краснел. — Ты всю жизнь выбирал похожих на себя, начинал скучать через месяц, благородно терпел еще полгода. Твое сердечко разморозилось, ты наконец готов был влюбиться. А тут дивный новый мир в симпатичной, судя по твоему рассказу, обертке. Оказалось, правда, не золото, а кусок г… Не смотри так на меня! Хорошо, не золото, а камушек. — Булыжник, — буркнул Рич. — Договорились. Обойди его и иди спокойно дальше. Отпустит, ты же знаешь… Он знал, конечно. Он пережил гребаную войну. Удушливый запах горящих тел таких же молодых парней, как он, бесконечную сухость пустынных песков, режущих горло и глаза — и пули, пули, пули. Он пережил ПТСР, гибель товарищей, смерть абуэлы… Это же куда страшнее, чем какой-то там Морг. Только вот что-то тяжелое в груди, отдающее желчным привкусом на языке, шептало, что в этот раз так просто не отпустит. — Знаю. Она ему не поверила, очевидно. — Малыш… — Если не отпустит ближайшие месяцы, переведусь к черту. И Рич кивнул, твердо уверенный, что так и будет. Он никогда еще так не ошибался.

***

Что-то было охуеть как не в порядке. На миллион пиздецов из десяти. Ашфорду заматывал руку миловидный, но явно уставший от жизни парамедик. Ничего серьезного, даже швы накладывать не нужно — так, по касательной. Операция хоть и пошла не по плану — перестрелка все же случилась, — но жертв среди своих не было, а царапина… Да черт, в них стреляли ежедневно, это буквально их работа — линия огня, защитить, увернуться, задержать. Они в SWАТе почти все с военным прошлым, сюда мало кто шел из полицейских и тем более из гражданских, в них во всех стреляли тысячи раз. Вон, Чед с простреленной грудиной полгода «отдыхал», только вернулся месяц назад, а Бобби за этот год только и ногу ломал, и ребер не досчитывался… Бывает, да. Но именно сейчас Дрейк злился. Нет, даже не так. Его глаза горели ледяным бешенством, будто бы Рич самолично повторил 9/11, а не убрался с линии огня на миг медленнее, чем стоило бы. Они не машины, не киборги, ранения бывали. Да, для руководителя группы это всегда неприятно. Но блядь, он с десяток лет провел в горячих точках, этот Дрейк, не могла его так вывести царапина. Не до такого… Адского пекла во взгляде, черт, да Ричи слышал, как у лейтенанта скрипели стиснутые зубы, возможно, крошились уже в рту. Лейтенант подставившихся заставлял бегать дополнительные мили, ползать с грузами и ставил в спарринги до изнеможения, едва те возвращались с больничных. Он заставлял весь отряд выплевывать легкие на кроссах и давиться собственной слюной, колотя боксерские груши, чтобы не подставлялись в следующий раз. Он не прожигал взглядом кислотные дыры и не сжимал кулаки так, что на побелевших костяшках разве что кожа не трещала. И это было стремно. — Эй, лейтенант, под твоим суровым взглядом мне явно не отсыпят волшебных таблеточек, — жизнерадостно бросил Рич. Тишина. Играющие тени на скулах от стиснутых зубов. — И провожать меня не надо, я большой мальчик, — подмигнул Ашфорд, вглядываясь в потемневшие глаза. Нет, ничего. В них ничего не читалось, кроме стремной, животной ярости. Ненормальной. Рич кивнул парамедику, когда тот аккуратно похлопал его по руке, покрутил зачем-то плечом — повязка давила, но несильно, — и выпрыгнул из машины скорой. Двинулся к лейтенанту, который наблюдал за ними, опершись на одну из полицейских машин — работы с задержанными и ранеными и полиции, и парамедикам осталось до хрена. Ричи, как пострадавший сотрудник, был просто первым в очереди. Жаль, что от пронизывающих взглядов нельзя было перебинтовать да затянуть, даже щиплющим раствором не облиться, чтобы обезопаситься от жгущих этим льдом глаз. — В чем дело? — поинтересовался он тихо, хотя вряд ли их кто-то мог подслушивать в общей суете. Будто бы Дрейк станет с ним говорить. По лицу лейтенанта бегали красные и синие огни включенных мигалок. Он едва заметно кивнул на перевязанную руку. Слова, конечно, изобрели не для него. — Нет, лейтенант, мы оба знаем, что это дурацкая царапина, за которую я отстреляю плюс десять часов, пробегу плюс двадцать миль и… И что там еще? — Полоса препятствий менее чем за полторы минуты. Сука. Ашфорд, да и вообще все парни, полосу препятствий ненавидели искренне и от всей души. Да, по сути, их единственным шансом выжить была способность ползти или бежать в обмундировании под прицельным огнем, уворачиваться, падать, вставать, лезть и снова ползти. В промежутках еще и стрелять. Когда не сцепляешься с кем-то в бешеный клубок «он меня или я его». Их тренировочная полоса препятствий в форме за полторы минуты — это почти самоубиться. У Ричи был рекорд 1:41, и он был третьим в отряде. Первый, разумеется, Дрейк с 1:22. — Жесть. Но мой вопрос не об этом, — терпеливо произнес Ашфорд, почти уверенный, что лейтенант сейчас развернется и уйдет. Тот стоял, и можно было видеть, как он втягивал воздух с силой, будто этот воздух его тоже как-то адски бесил. Так много эмоций. Больше, чем за все время их знакомства. Стремно до жути. — А о чем? — процедил наконец Дрейк. Вау, почти второе пришествие, да простит его абуэла за святотатство, но тут как бы мистер «у меня словарный лимит на день десятка» расщедрился. — Ты смотришь так, будто бы я самолично всю эту груду оружия продал африканским бандюганам, которые потом расстреляли африканских детишек. — И Ричи махнул рукой куда-то за спину, где полиция как раз конфисковала разболтанные калаши и вполне себе новехонькие гранатометы кустарного производства. — Я подставился, да, и мы оба знаем, что такое бывает. Честь отряда не пострадала, твоя репутация, как идеально-бескровного командира… — Дело не в тебе, — выплюнул Дрейк, прерывая распаляющегося Ричи, которому, да, блин, было немного по-детски обидно, что лейтенант злился на него за то, что могло произойти с каждым. — Но ты проделываешь дыру взглядом во мне. — Дело вообще не в тебе. Дрейк аж поморщился, будто бы каждое слово отдавалось нехилой зубной болью, скривился, развернулся и почти сразу исчез в темноте. Сука. Как приятно, да. Дело вообще не в тебе, Ричи. Как и всегда. Пошел к черту, Морг.