На поражение

Дело было не в Ричи. И все же что-то было охуеть как не так. Взгляд Дрейка изменился. Больной, животный, почти тоскующий. Будто хищника посадили на цепь и прострелили лапу. И заставили выступать в цирке. Забыли про все эти екающие сердечки и тупые чувства — с Дрейком реально что-то не в порядке. Ричи наблюдал за ним слишком давно, слишком пристально, чтобы не начать замечать мелкие, но такие важные детали. Круги под глазами, говорящие о недосыпе. Это у киборга-лейтенанта, который, возможно, поссать по часам и с таймером ходил, жрал только полезное и уж наверняка вырубался как школьник в одно и то же время. Щетина. Да, лейтенант пару раз за неделю не побрился — хотя всегда о его скулы разве что не порезаться можно было. Ему, кстати, охуеть как шла легкая небритость, но не об этом… Говнистость. Да, он гонял парней с завидным упорством садиста всегда, заставляя поперхнуться собственными легкими, но сейчас он будто бы готовил их к схватке с самим Сатаной. Брифинги стали до тупого подробными, Морг чуть ли не по секундам расписывал, когда им, сука, дышать. Эту часть все заметили, что он будто бы повернулся на их безопасности. Военный взгляд. Ричи не знал, как его охарактеризовать, но видел миллион раз, когда был в горячих точках. Взгляд «в каждый гребаный миг в тебя прилетит граната и оторвет тебе руку. Или снесет голову твоего товарища». Ни секунды, чтобы выдохнуть, ни мгновения без контроля. Постоянная необходимость все контролировать, вечное ожидание опасности даже у ларька с мороженым — самый частый запрос к психотерапевтам от вернувшихся военных. Ашфорд сам прошел через это, какое-то время улавливая свист пули в шорохе переворачиваемой страницы книги в метро. У него самого был такой взгляд когда-то. У лейтенанта не было. Тот был гребаной машиной, андроидом, спокойным даже под перекрестным огнем. Моргом, да. Таким Ричи его знал. А сейчас видел другого Дрейка. И это… Беспокоило. Мягко говоря. Они все проходили через такую тонну дерьма, что нельзя просто заметить и отвернуться. Даже с гребаной ледышкой Дрейком так нельзя. Тем более с ним. Тем более, что вряд ли кто-то подойдет к нему хоть на метр и поможет. Кроме Рича… — Можно? Рич просунул голову в кабинет лейтенанта, хотя они оба знали, что Ашфорд все равно зайдет. Это читалось в устало-обреченном взгляде лейтенанта, который, впрочем, не состроил гримасу, означающую категорическое нет. Да, Ричи неплохо научился понимать Дрейка даже без слов. — Сразу предупреждаю, что, если решишь меня выкинуть из кабинета физически, я ежедневно тренируюсь и как бы… 1:37 полоса, а это вам не грушу колотить, — начал Ашфорд. Как всегда с околесицы, но ему нужно было зацепить внимание лейтенанта. — То есть я не то чтобы уверен, что надеру тебе зад, но сопротивления и шума будет много. Поэтому лучше тебе меня выслушать до конца. Опять же, так я быстрее свалю. О, а любопытство киборгу не чуждо, аж бумагу очередную отложил, бровь приподнял. Взгляд все еще «мне кристально похуй, что ты там втираешь», слова тоже не для андроидов придумали, но вон… Сосредоточился. — С тобой что-то не так, — воодушевленно нырнул Рич в пропасть. Он репетировал этот разговор два дня, но под прямым выжидающим взглядом, холодным, далеким и таким обманчиво спокойным, все тут же забыл. — Подожди, послушай. Мы… Мы все прошли разное дерьмо. Ты сам возвращался с войны в мир. Я тоже. Ты наверняка видел парней, которые вернуться не смогли. Ну, то есть физически ты жрешь себе хот-дог на лужайке, а ментально в тебя летит С4. Возможно, у тебя даже жена, дети и развеселый пудель хвостом виляет… — Ашфорд. Предупреждающий. — Ладно, понял, без детализации, — тут же согласился Ричи, потому что слушание тоже не было сильной стороной лейтенанта. — Ты наверняка видел тех, которым рвет крышу на поле боя. Или после. И мы оба знаем, что в этот момент человека еще можно вытащить. Вернуть к нормальности. Так ведь? Дрейк молчал. Даже без микрокивка. Но слушал, Рич чувствовал. — Я не знаю, какое дерьмо у тебя приключилось. Не хочу знать, не буду спрашивать, не полезу не в свое дело. Но я вижу, что что-то не так, и я не могу это игнорировать, — искренне произнес Ричи. — Ты бы сделал так же для любого из нас. Мы все друг для друга бы это сделали, хотя мы и не друзья даже. По-хорошему, я бы отправил тебя к психотерапевту, но прекрасно знаю, что это бесполезно, если ты сам не захочешь, а ты уже большой мальчик и… — Ашфорд. Усталый. — Да, ближе к делу, — согласился Рич быстро. — Что я могу, так это показать, что вокруг тебя есть что-то, кроме того дерьма, в котором ты оказался. Что есть люди, готовые помочь. Выслушать или помолчать. Вкусная еда, красивые картинки, бухлишко… Женщины там, мужчины, серьезно, хоть в бордель тебя свожу… — Ричи. Шипящий. О, это значит, что у Ашфорда осталось меньше минуты. И блядь, как охуенно это «Ричи» звучало от лейтенанта, так… Почти интимно. Ашфорда редко кто так называл, да. — Никаких борделей, понял. — И Рич улыбнулся искренне, широко. Развел руками. Выдохнул. — Сходи со мной в бар. Или просто пожрать. Игру посмотреть. Что угодно. Мне нужно, чтобы ты не варился в своем дерьме хотя бы пару часов, и я отстану. Тишина. Дрейк даже не моргнул. Поморщился. Знай его Ричи меньше, ждал бы хотя бы вежливой благодарности за заботу там… Или пулю промеж глаз за нарушение субординации. — Суббота, восемь, Карнаби, — выдал наконец лейтенант все тем же безэмоциональным голосом. Ну да, этому андроиду эмоции же не прикрутили. — И это был последний раз, когда у нас произошел подобный диалог. Ашфорду почти хватило силы не семафорить улыбкой. Почти. Ну да. Выходил он под свой любимый взгляд «как ты меня заебал, Ричи». Плевать. Если лейтенант согласился, значит, осознавал, что ему нужна помощь — это плюс. И готов ее принимать.

***

«Это не свидание, это не свидание, это не свидание», — повторял Ричи, снимая уже которую по счету футболку и сваливая ее в угрожающе растущую цветную кипу на кровати. — Это не свидание, — сообщил он мистеру Вронски, который махнул чуть облезлым хвостом и скрылся под диваном, не забыв осуждающе покоситься в сторону кучи футболок, безнадежно мнущихся в попытках подготовиться к «не-свиданию». Мистер Вронски достался ему вместе с квартирой. Прибился к двери, худой, облезлый, смотрел желтыми блюдцами нагло и независимо, к ногам не жался, но так и вел носом в сторону кондиционерной прохлады, аж усы дергались. Попроситься гордость не позволяла. Даже когда перед ним распахнулись двери — сразу не пошел. Потрепанный черный кот, не красавчик из рекламы премиум-корма, а обычный, с порванным ухом, чем-то зацепил. Видимо, этим упрямым нежеланием принять помощь. Пришлось сгонять за кошачьим кормом — сухим и влажным. Не взял. Ричи тогда корм оставил, дверь прикрыл. Вскоре его ждала лишь пустая жестяная банка, вся вылизанная до блеска. Так за неделю котяра — мистером Вронски он стал чуть позже в честь соседа, который рискнул его выгнать из подъезда, — подпривык, обосновался. Зашел с недоверием. И в какой-то момент остался почти насовсем, хотя нет-нет, да и просился на улицу, пропадая на неделю и возвращаясь то с гордой поцарапанной мордой, то с опущенным хвостом и выражением «не хочу об этом разговаривать». Ну Ричи и не спрашивал. Настоящий мистер Вронски, который однажды при Ричи замахнулся на кота, пытаясь выставить того из подъезда, узнал, что такое горячая мексиканская кровь, кипящая в литых мускулах бывшего военного, и присмирел. И бочком обходил и Рича, и хвостатого мистера Вронского, который со временем стал Роном или Ронни. — Ты бы лучше помог, — сообщил Ашфорд дивану. Диван — и Ронни под ним — никак не отреагировал. Опаздывать нельзя, лейтенант Морг пунктуален до задницы. Но и без футболки не пойдешь, не сработает тактика «показать все лучшее сразу». Рич глянул в зеркало, которое мог днями игнорировать в обычные дни. Состроил гримасу. Ладно, на самом деле ему досталось все лучшее от смеси латинских и белых корней, да и с четырнадцати лет к нему клеились почти все, и он сверкал белозубой улыбкой, стрелял чуть раскосыми глазами, включал природное обаяние на максималки и покорял сердечко за сердечком. С лейтенантом не прокатит, разумеется. Можно и не подбирать цвет браслета умных часов под кроссы. Хотя вообще это как бы стильно, да, когда ты весь такой брутальный в черном, в летной кожанке, но ярко-оранжевых баскетбольных найках и с таким же ремешком на часах. Да, стильно, только вот он скорее запикапит весь чертов ресторан вместе со стейками, чем лейтенанта. — Я не собираюсь его клеить, — поделился Рич с диваном, под которым было подозрительно тихо. Кот либо задремал, либо благополучно свалил. — Я попробую вытащить его из какого-то неизвестного дерьма. Это было правдой так-то. Он бы сделал так для любого из парней. Просто с лейтенантом был еще один… Слой. То дурацкое, противное, щенячье чувство предвкушения. Будто ему пятнадцать, и он получил тонну валентинок, на которые так плевать, и одну мятую записку от той, из-за которой аж дышать иногда трудно становилось. Сейчас он уже не помнил и имя, но то ощущение восторга перед ужасающе неловким походом в кино: попкорн, задний ряд, так хотелось еще взять за руку, но ладошки перманентно липкие от волнения… Знал бы он тогда, что в следующий раз его накроет так почти через двадцать лет. И вместо рыжеволосой девчонки будет брутальный мужик, который леденящим, равнодушным взглядом вскроет что-то там под кожей. — Я ушел, — зачем-то сообщил он коту, нацепив в итоге простую толстовку с логотипом Чикаго Буллз и мягкие спортивки, потому что это не свидание. Потому что так он оделся бы, выбираясь на пиво с Эдди. Не видать лейтенанту стильных луков от Рича, вот так вот! Но чего Рич ожидать не мог, так это то, как на минутку его перекроет, когда он увидит Дрейка не в форме. Нет, поверьте, форма на нем смотрелась охуенно — кто придумал, что тактические штаны так плотно обтягивали накачанные бедра и задницу? — как и шмотки для спортзала. Да, на те серые спортивки, а точнее на Дрейка в них, у Ашфорда вообще чуть ли не перманентный стояк был, пока лейтенант их загонял до белеющего мира перед глазами. Но так вышло, что он никогда не видел Дрейка в обычной человеческой одежде, кроме мешковатого спортивного костюма тогда в парке. Ну, он же андроид, наверняка вставал ночью на подзарядку в форме, да так утром и шел на работу. Лейтенант Морг пялился в меню со своим обычным кирпичом вместо лица. В простой белой футболке, открывающей рельефные плечи и обтягивающей все так, будто бы… Ну, справедливости ради, когда ты не вылезаешь с тренировок и по объемам напоминаешь шкаф, странно, если тебя что-то не обтянет. Еще были заметны джинсы — черт, Ричи должен посмотреть, как они сидели сзади, — невыразительная кожанка на спинке стула… Ничего особенного, так-то. Вообще ничего особенно, именно поэтому Рич споткнулся, матюгнулся и едва успел нацепить не-влюбленное лицо. — Добрый вечер, лейтенант, — поздоровался он, сдерживаясь, чтобы не протянуть руку. Дрейк филигранно избегал чужих прикосновений — все, что не в бою и не по какой-то досадной случайности. Ашфорд с этим смирился. Кивок. А, точно, разговоры — сразу мимо. Поэтому Рич послушно взял протянутое меню, попялился в него без должного энтузиазма, хотя, на самом деле, мясом пахло офигенно аппетитно. — Ты пьешь? В плане там пиво, виски… — поинтересовался он, поддерживая максимально жизнерадостный тон. — Если решишь взять за компанию то же, что и мне, чтобы оставить стакан нетронутым, не утруждайся, я вполне окей с тем, чтобы запивать стейк колой. — Иногда текилу. Вот бы это не были все два слова, отведенные Ашфорду на этот вечер. Впрочем, а чего терять? — А сегодня? — Сегодня Гиннес. Ашфорд замахал официантке, разулыбался, попросив к двум Гиннесам еще и картофель фри, так, чтобы много и поскорее, и заказал стейк, наконец давая Дрейку бросить короткое «ти-бон средней прожарки». — И никаких салатных гор? — поинтересовался он, зная, что в обычное время лейтенант поглощает какое-то невероятное количество овощей, заказывая на работу сразу несколько контейнеров с кучей зеленых миксов, которыми можно было бы прокормить небольшую деревушку. Легкий кивок. Быстрый взгляд в сторону экранов с трансляцией футбольного матча. — Смотришь футбол? — Иногда. — За кого болеешь? — Атлантикс. — Мы с парнями иногда ходим смотреть баскет и футбик, ну, наш, местный, — зацепился Ричи. — Ты можешь присоединиться. В плане, мы будем рады — командообразование и все такое. Тишина. Что-то неуловимое в ледяных глазах, будто бы усмешка. Да ладно, неужели лейтенант сам посмеивается от того, каким нелепым звучало предложение Ашфорда. Да, парни обосрутся, если эта скала к ним присоединится. Да и сам лейтенант, черт, он дважды присутствовал на каких-то околоофициальных мероприятиях и все два раза упорно пытался слиться со стеной. Возможно, он даже запрашивал разрешение прийти в камуфляже или изображать недвижимость у HR-департамента, но там сидела пожилая дама с лицом грустной борзой и отсутствием всякого сочувствия, вот лейтенант и мимикрировал под стены, как умел. — Ладно, мы знатно охуеем, конечно. Но правда будем рады, — поправился Ашфорд. — Или ты совсем не любишь компании? Неопределенное микропожатие плечами. — У меня есть сестра-двойняшка и старший брат. Так вот, он был вынужден присматривать за нами, и для него это был сущий ад, — принялся рассказывать Ричи. — Мы с сестрой оба с шилами в задницах, любовью к общению и приключениям… А он такой классический интроверт, которому бы в телек попялить, книжку почитать. Родители на работе, так мы с ума его сводили болтовней и вечными скачками. Снова какое-то подобие усмешки. И Рич почему-то продолжил. Рассказал про свое детство, как они носились по заднему двору, сводили с ума брата и всю округу. Как у них был большой толстый пес с трогательно-розовым нежным пузом, которое он подставлял под пальцы и просил почесать еще и еще. До сих пор его любимый мячик валялся на заднем дворе родительского дома… Про абуэлу рассказал, к которой он ездил каждые каникулы, и она говорила с ним только на испанском и пекла какие-то невероятные эмпанадас, такие, что он бы душу продал за них, но не стало абуэлы и эмпанадас стали уже совсем не те. Даже в лучших ресторанах — не те. Как любил ее очень, рассказал, почему-то вспомнив про узловатые старушечьи руки и веселые морщинки вокруг темных глаз. Про то, как она пыталась отговорить его идти в военное училище, и как крепко обнимала, когда он в первый раз вернулся из Ирака. Про племяшек рассказал, он же счастливый дядя аж четверых, про традиционные воскресенья раз в месяц, когда он приезжал в родительский дом, а там пахло так по-родному: свежим постельным бельем, теплом, хрусткой белизной скатертей и печеными яблоками. Как он в душе рад, что вернулся из-под всех огней. Дрейк слушал. Это было неожиданно, но он слушал очень внимательно. Таскал у Ричи картофель, такой маслянистый, что аж клетчатая салфетка, на которой стояла корзинка, промокла и покрылась неровными пятнами, и слушал. Резал стейк — ти-бон размером примерно с половину Британии, потягивал пиво мелкими глотками и слушал. Будто бы Ашфорд рассказывал что-то невероятно интересное, а не о том, что мистер Вронский — кот, не сосед — утащил у него сегодня половину бейгла. — А ты? — наконец задал вопрос Рич, когда опустели тарелки и второй бокал пива тоже опустел, да и вокруг будто бы стало сильно меньше людей. Дрейк неопределенно повел плечами. — Понял, слишком неконкретный вопрос, — усмехнулся Ашфорд, ловя те самые неопознаваемые блики в светлых глазах напротив. — Я тут как бы всю свою жизнь как на ладошке выдал. Будет круто, если поделишься каким-нибудь фактом. Любым. На твой вкус. Тишина повисла надолго, Ричи даже и не ждал уже ответа. Он попросил себе Сандей, потому что какая еда без десерта, прикинул, насколько будет окей, если вместе с Сандей он возьмет еще и банановый сплит, потому что, черт, да, он любил сладкое! А еще он целый день нервничал и не жрал. — У меня никогда не было собаки, — выдал вдруг лейтенант своим невыразительным тоном. — А хотел бы? — Возможно, — даже без паузы, надо же! — Но с нашей работой это не самое… Рациональное. Ответ и аргументация. Умеет лейтенант, все же умеет. — Мы оба уже не на войне. — Вероятность сдохнуть несильно ниже. — Никогда не думал сменить работу? Ладно, возможно, Ричи сейчас переходил черту. Потому что это уже куда-то в душу прямо, ну… — Нет. — А я думал, — тут же схватился Ашфорд за подобие диалога. — Но понял, что торчу от адреналина. Не сам, психотерапевт подсказала… И ничего другого не умею. Поэтому мистер Вронский имеет некоторые шансы остаться сиротой. Но он парень уличный, не пропадет. Что-то как-то уныло вышло. Эдакая дурацкая бравада. И неожиданная откровенность, хотя они оба были в аду, поэтому признаваться, что боишься смерти — это как раз норма. Глупо не бояться или вот так бравировать. Ашфорду когда-то малодушно казалось, что умереть не страшно. Вот руки или ноги лишиться, это да. И он всегда отводил взгляд от контуженных товарищей, на инвалидных колясках отправляющихся домой, давя склизкие мысли, что он бы лучше умер… А потом он лежал под обстрелом и ногу придавило железякой. Вертолет ждать три минуты, а за эти три минуты можно превратиться в решето, и… И он готов был отпилить себе придавленную ногу, чтобы выжить. Он хотел жить так, что аж плакать хотелось. Он чудом остался при всех конечностях тогда. Шрам на бедре огромный, потому что вокруг полыхало и железяка вплавлялась в кожу. Повезло, что нечем было отпилить собственную ногу, потому что в удушливой предсмертной панике очень хотелось выжить ценой… Всего. Ценой ноги. Ценой отведенных взглядов сочувствующих товарищей и пенсии по инвалидности. Плевать, он до воя хотел жить. Поэтому смерть пугала. И как объяснил потом психотерапевт, это нормально. Ненормально видеть угрозу в перелистываемых страницах книг и падать ниц в вагоне метро. Но это он уже прошел. Ему и тут повезло, ПТСР отступило, уже и кошмаров не осталось. Он знал тех, кто так и не мог оправиться от ужаса войны. Он сейчас ловил эти симптомы у лейтенанта и фигурально был готов отпилить ногу, чтобы… Помочь. — Я к тому, что нет смысла откладывать жизнь куда-то из-за вероятности смерти. Хочешь собаку — берешь собаку! Дрейк, конечно, не ответил, но его взгляд будто бы стал на несколько градусов светлее. И в нем так явно читалось… Понимание. Понимание всего того больного и не высказанного. — Ладно, я все же съем десерт вместо тебя, — произнес Ричи, чувствуя вдруг неожиданное смущение. Не из-за второго десерта подряд, а из-за все того же прямого изучающего взгляда. — Насколько тебя достала моя болтовня? От одного до десяти. Двенадцать? Двадцать? Миллион. — На три. Охуеть. — То есть тебе нравится слушать людей? — Не всех. А тебя, Ричи, ему нравится слушать, даже если ты несешь откровенную чушь про пушистых толстых собак, шебутных племянников и их попытку надуть без насоса огромного резинового фламинго для бассейна. Не растечься бы тут, как подтаявшее ванильное мороженое в хрустальной вазочке, а? Вот как собака подставить сразу беззащитный живот, поддаваясь незатейливой ласке… Давай, соберись, Ашфорд. — Но разговаривать при этом сам ты… Не очень любишь. Так всегда было? Собственные слова пробили липкой дрожью по позвоночнику — идиот! Ну то есть это ж буквально вопрос не в душу даже, а прямо во все внутренности разом, мол, чего, тебя где-нибудь в сирийском плену размотало так, что каждое слово ножиком в бок, или ты с детства такой? — Да, — ровно ответил Дрейк. Ричи выдохнул. Гребаное минное поле. Лейтенант глазами указал на салфетку рядом с десертом. Рич развернул, заметил кривоватые цифры на обороте. Пожал плечами и помотал головой. Дрейк едва дернул бровью — вроде как вопросительно. Удивительно, но даже когда тот молчал, Ашфорд понимал, считывал это «она симпатичная, почему нет?». — Лейтенант, моя внешность за последние лет двадцать принесла мне столько номеров телефона, что в этом нет ровно ничего увлекательного, в отличие от поистине уникального события в виде нашего почти диалога, — с удовольствием рассказал Рич. Привычная уже пауза. — Не внешность, — раздалось вдруг чуть хриплое. — Что? — Дело не в твоей внешности, — терпеливо пояснил Дрейк. И Ашфорду, сука, не хватило смелости продолжить. Он отступил, и они рассчитались, и лейтенант молча свалил, оставив смаковать эти слова и давить неясные, непрошеные чувства. Это не про взаимность, конечно, но все равно слаще любого мороженого, которое растаяло окончательно на донышке прозрачного трогательного вазона под хрусталь.