На поражение

Да, блядь, это уже какой-то сюр. Эпизод в туалете — эдакое милосердие? Помогу товарищу, а то он тут слюной на пол капал? Поэтому быстро подрочу, чтобы не испортил миссию и не подставился под пулю? Это можно счесть за поддержку товарищеского духа в команде? Заебало. Скрежетнула входная дверь. Ронни мяукнул. От лейтенанта впервые за долгое время не фонило раздражением и какой-то бешеной усталостью. Наоборот, он выглядел почти… Дружелюбно? И боги, запретите ему уже кто-нибудь футболки с коротким рукавом, ну невозможно не облизывать взглядом эти выступающие вены. — Ты подрочил мне в туалете, и теперь у меня куча вопросов, на которые ты вряд ли ответишь. Поэтому ты должен мне ужин, — зашел Рич с ноги. Ну, страдающих же не добивают? И отбитых тоже. Его уже добили. Дрейк нахмурился — непереводимо. Хмыкнул. Послушно направился к холодильнику. Достал овощи. Застучал ножом по доске. Это так просто? Серьезно? У меня стресс, можно я тебе отсосу? Ну или сценку в туалете повторим, только в этот раз я хочу видеть твои глаза ледяные… А вообще и потрахаться можем, не? Стук ножа о доску — ритмичный, четкий, как пулеметная очередь где-то в отдалении. Спина лейтенанта каменная, прямая. Не такая напряженная как обычно? Или наоборот? — Будешь курицу. Чуть не подвезли вопросительных интонаций, но вполне себе, оценил Ричи. — Буду. Дрейк хмыкнул. Ну, конечно, это был не вопрос. — Пока ты пытаешься подсадить меня на ЗОЖную ересь, и я даже, честно, не жую шоколадки, давай сыграем, — осмелел Ашфорд. И спрятал подальше обертку от китката — с шариками, а не вафлей, кстати, вкусно. — Называется «две правды и одна ложь». Я выдаю три факта о себе, один из которых выдуманный. Твоя задача угадать какой. Проигравший моет посуду. Тишина. Никакого явного отрицания. На сковороде шипело масло, и Дрейк аккуратно принялся вытирать чугунное дно салфеткой — лишний жир вреден, ага. — Первый: в детстве я таскал в школу кактус по имени Джонни, потому что был слишком к нему привязан. Второй: я носил очки. Третий: у меня аллергия на клубнику. Ашфорд был собой очень горд. Факты непростые. Первая история вполне в его духе — чуть с ебанцой. Вторая, казалось бы, очевидная ложь, потому что с плохим зрением в военную академию его бы не приняли, а операцию до совершеннолетия не сделать, но не все так просто… А про клубнику лейтенант знать не может. — Кактус, — молниеносно выдал Дрейк. Охренеть. — Как? Тишина. — Дрейки, ты должен аргументировать, а не угадать, — мгновенно изобрел новое правило Рич. — Метод исключения, — через паузу произнес Морг, наверняка морщась. Все эти слова, буквы. — У тебя точно аллергия на клубнику. — Ты не можешь знать. — Ты всегда берешь самые большие порции сладкого. Ведра, мешки, упаковки пять плюс один, — устало начал Дрейк. — И недавно в магазине вместо больших клубничных кейков ты взял средние шоколадные. — Может, я просто люблю шоколад? — Ты любишь все, в чем сахара больше, чем допускает Всемирная Организация Здравоохранения, — отрезал Дрейк. — Есть только одна причина не взять огромную порцию — это риск оказаться в больнице прежде, чем дожуешь. Аллергия. Сука. Наблюдательный, гад. И как же приятно щекотнуло это наблюдение, не должно же вот прям так, чтобы лужицей расплыться… Морг, ну что ты творишь! — Про кактус как раз маловероятно, у тебя была собака, логично, что ты был бы привязан именно к ней, а не к растению, — безэмоционально продолжал Дрейк, не зная, что Рича там на атомы разносит. Потому что это внезапно так… Интимно. Он слушал, он делал выводы, он… Интересовался в своей холодной манере. — А вот очки бывают не только для зрения и левый глаз у тебя иногда все же косит. — Неправда. Тишина. — Ладно, подловил, — выдохнул Ричи, закусив губу. — Твоя очередь. Молчание, шипение сковородки. Что, ответку никак? Не то чтобы Ашфорд рассчитывал, но… — Первый: я был женат. Второй: я говорю по-испански. Третий: на досуге я вяжу. Блядь. В упор и на поражение, ага, да? А неплохо ты так перевел тему… Или? Ты правда хочешь поговорить? И не знал, как начать диалог? И вот повелся на дурацкую игру? Это же почти… Трогательно? Так, стоп. Ты не вяжешь, Дрейки, ты вставляешь спицы в глаз. Возможно, ты знаешь двадцать пять способов умертвить противника клубком. Ты слышал все мои сопливые признания на испанском и просто свалил? А затем и подрочил? И сейчас даешь понять, что все понял, но зачем? Настолько мудила и настолько тонкая издевка? Ты… И женат? То есть кто-то делил с тобой твое молчание и тишину, ты пустил кого-то в мир холодильной камеры? Когда это могло быть? Хотя… Это же все так просто. — Свяжешь мне свитер? — усмехнулся Рич, заметив, как жесткая линия плеч расслаблялась. — С женой, пусть даже бывшей, можешь не знакомить. Нет, Дрейки, хорошая попытка проверить, считаю ли я тебя конченым, но я знаю, что ты не мудила, хотя, серьезно, вязание? — Возможно. Охуеть, вот это потепление. Что-то защекотало в груди. — С оленями. На Рождество. Буду носить его не снимая. Шипение закончилось. Дрейк аккуратно поставил две тарелки на стол — много куриной грудки, еще больше овощей. Ричи не то чтобы прямо планировал так оздоравливаться, но это же из рук самого Морга, да. Он бы и землю с его рук жевал. Поднимем ставки? Рич перешел за стол — лейтенант крайне не одобрял жевание на диване, зануда. Зануда, который так хорошо знал Ашфорда. — Первый: ты не можешь решать, что лучше для меня. Второй: я вляпался в тебя с того момента, как ты снял капюшон. Третий: я пришелец из галактики Андромеда. Ты же не веришь в пришельцев, а, Дрейки? Тишина. Ледяная. Ее можно резать ножом как подтаявшее масло. Этим напряжением между ними можно освещать города. Так тихо, что даже слышны за закрытыми окнами всхлипы тормозов на улице. Дрейк — само каменное изваяние. А что ты хотел, а, Морг? Мог не отвечать, мог выдать чушь про кактусы или имя первой любви, но сам зацепил испанский, и… — Удивлен, что пришельцы с Андромеды выглядят так, — наконец медленно произнес лейтенант. И принялся жевать. Сука. Скала. Непробиваемый, на хрен. Айсберг. Тот, что льдина, а не салат в тарелке. — Первый: я хочу сейчас сломать тебе нос, — злобно начал Рич, разрезая истекающую соком курицу. — Второй: примерно так же сильно хочу тебе отсосать. Третий: ты пересолил курицу. И Ашфорд демонстративно медленно запихнул первый кусок в рот. — Не стоит, — раздалась хриплая фраза. — Ломать, солить или сосать? — злобно уточнил Рич. Курица получилась нежнейшей, жаль, что Ашфорд теперь почти не чувствовал вкус. — Соль неполезна для организма, — тем же нейтральным тоном выдал Дрейк, глядя в тарелку. То есть?.. Блядь, гребаный Морг, мудила ты… На всех, блядь, нервах сразу. Лейтенант медленно отодвинул тарелку. Встал. К чему ты приготовился — к удару или?.. — Бля-я-ядь, — протянул Ричи. Тоже отодвинул тарелку. Поднялся, подошел. Сука, между ними разве что не искрило. — Я еще не определился, ломать или сосать, но одежду в любом случае жалко, — сообщил Рич, протянул руку и аккуратно потянул футболку Дрейка вверх. Тот поймал движение, стянул тонкую ткань через голову. Аккуратно повесил на спинку стула. Педант чертов. — Блядь, — еще раз произнес Рич. Потому что тут примерно нечего было больше сказать. Захлебнуться слюной вот да. Впиться взглядом в эту голую кожу, эти шрамы, режущие светлую кожу на до и после… Его крыло в первую очередь от того, что можно. Можно смотреть, дотронуться тоже можно, представляете, да, он прям сейчас может протянуть руку и… И почему-то не сделать это финальное движение, так и замереть, получив этот микрокивок, это… принятие. Эту гребаную бездну в глазах, потому что Дрейка вело, очевидно вело, там радужки этой голубой не разглядеть за расширенными зрачками, больными такими, жаждущими. Боги, как Рич раньше не догадался? Как до него не дошло, что тот выстрел — в упор и на поражение — был в них двоих? Не бывает такое гребаное помешательство невзаимным. Рич зацепился взглядом за шрамы — очень стремный в середине грудной клетки, прям там, где сердце, явно ножевое и явно глубокое. И еще точки вокруг, значит, шили в полевых условиях, наживую, прямо там. Спасибо кому-то там, что зашил. Как бы он жил, если бы не встретил этот чертов булыжник. Такой рельефный и фактурный, будто выточенный из камня, правда, блядь, идеальные шесть кубиков, так бы и пройтись языком по каждому, чтобы до мурашек… И можно, можно же! Неизвестно, кто больше охуел, Дрейк или сам Ричи, который даже паузы не сделал между мыслью и действием, опустился на колени, провел языком по горячей коже, вмиг покрывшейся мурашками. Боги, Дрейки, ты же такой отзывчивый на самом деле, вон, как тебя тряхнуло, хотя и рожу все еще держишь кирпичом… А знаешь, как я еще могу?.. И Рич решил показать, как он может. Пальцами сжать бедра, чтобы не дергался еще. Взять эту сухую мозолистую ладонь, положить себе на затылок, намекая, говоря буквально, что да, Дрейк, если хочешь, контролируй. Ты же любишь контроль, вот я, вот мое горло, твой член, толкающийся пока в щеку, можешь направить, можешь глубже, можешь как угодно, мне же по кайфу, даже если задохнусь тобой. Нет, звания гуру глубокого минета Ашфорду никто не выдавал, но какая, к черту, разница, если у тебя от возбуждения трясутся руки, а у Дрейка реально охуенный член — толстый такой, головка бархатистая, нежная, так правильно ложится на язык, а если расслабить горло и пустить дальше… И сглотнуть, о, Дрейки, а тебя аж перетряхнуло. Рука на затылке замерла, а бедра под пальцами мелко дрожали — сдерживаешься? А Рич мог еще глубже. И с темпом поиграть, да, выпустить полностью, причмокнуть пошляцки, снова заглотить и дать толкнуться глубже и… Отпустить. Ну, как тебе? У Дрейка чернющий взгляд, стиснутая челюсть, закушенная губа — аж побелела — и абсолютно потерянный, почти больной вид. Он не контролировал. Рич улыбнулся, провел языком по головке, подразнил чуть, прикоснулся одними губами едва-едва, поднял взгляд. Положил свою руку на замершую на собственном затылке. — Ты можешь направлять, — произнес Ашфорд, отмечая порнушную хрипотцу в собственном голосе. Да, лейтенант неплохо прошелся по горлу. Ричи не отказался бы начинать так каждое утро. — Тогда мы слишком быстро закончим. О, пять слов и усмешка. Да, лейтенант, кажется, в твоей прошивке есть баг, снимающий блок на слова. А еще, сжимать твердые мускулистые бедра, не давая им двинуться, увернуться от ласки, — просто охуенно. Даже если под пальцами снова чувствовался шрам. Ричи обязательно изучит их потом — все, даже самые мелкие. Только не сейчас, когда хочется вырвать из этого упрямого рта стон или хрип хотя бы, и чтобы пальцы сжались на затылке, потому что уже невозможно держаться. Потому что самого вело так сильно, что как бы позорно не кончить, не расстегнув ширинку — вкус Дрейка на языке, его член в горле, и почему-то этого почти хватало, чтобы… — Стой. Приказ, но почти просьба, почти мольба. И пальцы сжали затылок, чтобы отстранить, и поэтому Рич напоследок подло сглотнул, зная, какое это охуенное ощущение, когда стенки горла сжимаются вокруг члена. И лейтенант выругался, тихо и хрипло. А Ричи остановился, послушался, как хороший мальчик. Очень хороший мальчик, абуэла, прости. Дрейк поднял его на ноги, раздел каким-то очень быстрым и эффективным движением, попутно прошаривая ладонями по всему телу, так жадно, будто бы правда до конца света секунды, а Ричу так понравились эти жадные широкие прикосновения, будто бы… Будто он нужен, так сильно и остро, и лейтенант как-то смешал нежность и грубость в одно движение — едва-едва по спине, с нажимом на поясницу и собственнически на задницу, так, как давно хотелось. Как всегда хотелось, сука, это почти мистическая хрень, но конкретно от этих прикосновений у него прямо воздух выбивало из легких и грубоватые пальцы будто проходились не по коже, а по оголенным нервам. И прижимал Дрейк его так правильно, не оставляя миллиметра между собой и стеной, чуть сдавливая, прикусывая и вдруг… Черт, замирая, глаза в глаза, в миллиметрах от губ. Рич только что ему сосал. Дрейк сжимал их члены в руке и размазывал издевательски медленным движением выступившую на головке смазку подушечкой большого пальца так, что аж потряхивало. Они же не целовались ни разу. Это, сука, интимнее. Поцелуешь? Во льдистых глазах чертово адское пекло. Дьявольские искринки, почему-то веселые, ты чего, Дрейки, не чувствуешь момент? Или… Блядь, это, сука, не поцелуй, это какое-то гребаное помешательство и столкновение зубов, губ и языков, потому что Дрейк не целовался. Дрейк целовал и кусал, больно, да, и не давал вздохнуть, а Рич не так же привык, и он пытался сопротивляться, ловя впившиеся зубы и привкус крови, и как же они совпали в обоюдной жажде столкновения, боги, разве так бывает? Дрейк сильный, Дрейк привык контролировать, поэтому и целовал вот так, будто все слова, которые так и не смог произнести, вкладывал в язык тела, в эти жаждущие прикосновения, а Ричи плыл… Ричи плыл, потому что на самом деле его всегда размазывало просто от контроля, только вот никто не умел в его жизни во властность по-настоящему. Так, чтобы, да-да, мальчик, ты можешь встать на колени и начать сосать, но я тебя поцелую так, как нравится мне, и все, что, коленочки не держат? Коленки не держали, а Дрейк прикусил напоследок его губу, отстранился, сжал подбородок двумя пальцами и заставил посмотреть в глаза. Это не бездна, эта разрастающаяся воронка большого взрыва на хер. Только вот… А чего ты улыбаешься, а? Откуда эти кайфовые смешинки во взгляде? — Издеваешься? — прошептал зачем-то Рич, хотя очевидно, да, издевался. Дал сначала почувствовать якобы контроль, а затем привкусом крови и поцелуем вышиб на хрен воздух из легких. Бля, как он столько лет прожил, не зная, что бывало вот так? — Немного. Хочешь, отсосу еще? Да, интонации все еще ровные, и в таком положении: его член в чужой руке и Рич чуть тут не кончил трижды, да только вот будничным тоном уточнять про минет. Ну чтобы разобрать на все двести с чем-то костей, ага. — А трахнешь? — вместо этого спросил Рич. О, как потемнели эти веселые глаза. Что, не смешно уже, Дрейки? А Ричи типа со сценки в парке об этом мечтал, и как бы можно было бы прямо там и тогда или примерно все эти месяцы в любое время и где угодно. Да, Рич, конечно, не слонялся ежедневно со смазанной и на все готовой задницей, но когда и кого это останавливало? — А ты… И запнулся, боги, эта машина — скала, кремень, киборг — не знал, как спросить. Удивительно-восхитительное проявление неуклюжей чуткости. — Тебе, лейтенант, я готов и жопу, и руку, и сердце, — искренне признался Рич. Возможно, про руку и сердце вместе с жопой и странно, но когда у них что-то было нормально? Микродвижение — дернулся уголок губ. Понятный вопрос. — Не в первый раз. Просто что-то мне подсказывает, что до твоей задницы, шикарной, кстати, мне добираться дольше, чем тебе до моей. Фигурально выражаясь, — с удовольствием пояснил Ричи, потому что в целом считывать эти вопросы без слов ему нравилось. И то, как дернулась бровь на чужом лице, — тоже понятно же. — Нет, чаще я в другой роли, но мне по кайфу обе. А с тобой мне по кайфу даже в кулачок, знаешь, да? И кстати, болтать я могу долго, но… Разумеется, Дрейк не дал ему договорить — слова не его сильная сторона, — заткнул просто поцелуем таким, почти нежным, если бы он умел прямо в нежность. Все еще очень жадным, до почти болезненного стука зубами, потому что Рич не умел никогда просто принимать. Боги, пусть он трахается так же, как целуется, это же целый джекпот! Просто все богатства мира разом. Рича вело, конкретно так, он даже не сразу понял, что лейтенант его дернул за руку, потащил куда-то, параллельно умудрившись прикусить за загривок, так по-собственнически, что аж до мурашек, черт, Дрейк вообще больше кусал, чем целовал, и втягивал губами кожу так властно, что Ричу скулить хотелось. А, кровать, да, это логичнее. Блядь, как же охуенно, когда Дрейк прижимался сверху — ноль миллиметров между их телами, — и его все еще чуть влажный член скользил по ягодицам и давил, и это почти-почти проникновение, хотелось выдохнуть и простонать, как в порнухе. Тут тоже один сплошной контраст: лейтенант дышал быстро и хрипло и почти — почти! — не издавал никаких звуков, а Ричи любил быть громким. И если кайф, то вообще зачем сдерживаться? Смазка — спасибо, Дрейки, а откуда и для кого она тут? — очень быстрое проникновение пальцами, прямо двумя и до конца. Ни одного бесячего вопроса «как ты?», почти не нежно, просто очень, сука, правильно. Как гребаный хирург, согнул сразу так, чтобы до самого чувствительного. Да, прямо на поражение, трахал пальцами Дрейк так же, как и стрелял. То есть идеально. Гребаный подарок судьбы. Сука, хорошо бы, чтобы это все только для Ричи, неужели еще кто-то — сколько их, а? — чувствовал то же, когда вот так ни разу не нежно ты доводил до пика своими чертовыми пальцами, но не давал свалиться за грань и опять же контролировал? Всегда такой или только сейчас, потому что ебаная химия сильнее первоклассной наркоты? Рич кончился — спасибо, что не кончил — секунд за тридцать. Ладно, может, и дольше, но Дрейк так почти размазал его, вдавливая в кровать, целуя-прикусывая шею и буквально доводя до грани пальцами, на которые Рич пялился примерно… Всегда. Как Дрейк держал ствол, перезаряжал перед выстрелом на поражение, постукивал по столу в раздражении или… Какой на хер или, если сейчас эти пальцы делали то, для чего созданы были, ага, да. — Я не хрустальный, ну, — просипел Ричи в подушку, потому что, да, он стонал. Возможно, порнушно и громко, так, что оба два мистера Вронски словили меланхолию. На хуй пусть идут, а? Дрейк, вон, от каждого его стона прикусывал все сильнее и сжимал почти отчаянно. С гребаной правильной жадностью. И ему не нужно было повторять дважды. Рич в целом не очень любил прелюдии, больше когда сразу до того, чтобы захлебнуться. А Дрейк вряд ли умел во все это долгое-ласковое, ну да, Морг не про нежности. Морг про отчаянную животную необходимость. Одним движением, сразу и до упора — больно так-то — и сразу, без передышки, каким-то охуенно правильным движением. Под нужным углом. И сразу рука на члене, так, чтобы в такт толчкам, чтобы разорвало на хрен на атомы. И Ричи разорвало. Знаете, это горячее самого блядского порно-ролика, потому что настоящее. Это вообще не красиво, хотя Ричи знал и умел красиво, чтобы выгнуться там, ракурс секси, все же жопа у него что надо… Но это такое лишнее, потому что Дрейк сжал его горло, будто бы душа стоны, но ловя его хрипы и смазанными поцелуями в щеку и шею… И блядь, трахая так ритмично, так правильно, что сдохнуть можно. Это немного грязно, точно слишком громко. Было, потому что Рич охрип. И поймал сбившееся на хрен дыхание Дрейка, надрывное, на грани стона. Да, лейтенант, ты, может, и бежишь не запыхавшись пару десяток, а сейчас, вон, рычишь от бессилия и захлебываешься воздухом. — Можешь в меня? Получилось просьбой, хотя было предложение. Ричи вообще сегодня хороший, щедрый мальчик. — Ашфорд, заткнись. — Можешь, это разрешение. — Ашфорд. — Пожалуйста. — Рич. Предупреждающий. — Пожалуйста, Дрейки. — Блядь. Доигрался. Только вот разъебало в итоге Ричи, потому что до звезд перед глазами. И кончил он первым в итоге от этого надрывного, страдающего «блядь» и совсем тихого «Ричи» после, которое интимнее всех признаний в любви разом. Сука, на хрена он бегал шесть раз в неделю, если дыхательная функция умерла, да и вообще все умерло, потому что Рич почти был уверен, что вырубился от оргазма. Дрейк прижимал — накрывал, на фиг! — его всем весом к кровати. И наверняка остались засосы-укусы, пусть бы не сходили никогда. Какая пафосная мысль, и сколько в ней правды. Он спас тысячи людей, он умирал и воскресал, а лучшее, что с ним было, это «блядь, Ричи» и один на двоих оргазм. Патетично до жути. Так охуенно и правильно. — Я между признанием в любви и намеком на то, что ты весишь больше сотки, и как бы мне не хотелось, чтобы ты оставался в таком положении вечно… Рич не успел договорить — наверняка вышло бы смешно и с огоньком, — как тяжесть чужого тела исчезла. И так холодно стало сразу. — Кстати, твоя новая и главная проблема, что мне важно кончить и попиздеть, а не уснуть. Хотя глаза все еще не открывались. — Говори. Боги, сколько усмешки в этом тоне. Будто бы из них двоих странный — Ричи. — А давай ты? — Без шансов. Ну и Ричи с радостью поделился примерно всем, что чувствовал. В основном задницей и немного душой. Поделился так, что у Дрейка встал. Возможно, повлияло еще и то, что Ричи терся щекой о его бедро, а затем, ну… Ну типа перед вами охуенный член, вы же не будете его игнорировать? Ричи Ашфорд вот не стал. И видимо, будет врать коллегам про больное горло.