На поражение

— …Знаете, мистер Ашфорд, у меня есть две нелюбимые категории пациентов, — вещал длинный и тощий доктор Аронски, который манерами и внешностью чем-то напоминал змею. Он что-то рассматривал на очередных снимках Рича и выглядел, вопреки словам, очень даже довольно. — Первая — это все наши спецслужбы типа полицейских и пожарных. Стоит им поцарапаться, как в приемную заваливается вся их бригада или отряд, включая бывших и нынешних, будто бы если они все дружно не потолпятся в больнице, их коллега не выживет… Угадаете, какая вторая категория? — Мексиканцы? — усмехнулся Рич. — Все латиносы? — Я хотел сказать более политкорректно, но да, в целом латинские семьи, как правило, заваливаются всей толпой до третьего колена и шумят в коридорах до тех пор, пока… — доктор Аронски бросил усталый взгляд на Рича. — Как вы понимаете, мистер Ашфорд, ваши посетители в лице множества детей, родственников и сотоварищей бьют все рекорды. — Еще бы, они готовились меня хоронить, — хмыкнул Рич. — Между пулей и сердцем осталось два миллиметра, я вас умоляю, не разводите драму, — притворно возмутился Аронски. Притворно — потому, что на самом деле тот не отходил от Рича все две недели, хвастался коллегам, как восемнадцать часов извлекал эту самую пулю и в целом буквально-таки вытащил Ашфорда с того света. — В общем, у меня есть ноль медицинских показаний сдерживать эту толпу. Первой будет боевая миниатюрная девица, которая держит в страхе всех ваших товарищей из SWАТа. — Это моя сестра, — с удовольствием пояснил Ричи, который за две недели в реанимации и общения исключительно с Аронски и парой медсестер несколько приуныл. — Она может захватить этот мир, если захочет. А, ну и легкий нюанс. Ему, сука, так никто ничего не рассказал. Точнее, некому было. Кроме скупого «к нам никаких Морганов Дрейков не поступало», он так ничего и не узнал, потому что и телефон, и посетителей ему разрешили только сегодня. Стефф ворвалась ураганом. Одна. Наорала на него на испанском. Затем на английском. Пнула кровать и исцеловала щеки. Ричи терпел стоически. — Ты такой дурак! Еще и телефон спецом отправил куда подальше, — наконец выдохнула сестра, сжимая холодными пальцами его ладонь. — Скажи спасибо, что я закинула тебе эйрподс. — Чего? — Вас с Камушком спасла моя смекалка, — довольно улыбнулась Стеффи, будто бы минуту назад не вытирала слезы. — Я подкинула тебе беспроводной наушник, прекрасно зная, что с телефоном ты как-нибудь меня обманешь. Попрощалась с тобой и рванула к капитану Паудеру. Нам потребовалось двенадцать часов и некоторое количество его связей, чтобы в момент вашего идиотского с лейтенантом прыжка из окна ангары были окружены полицией. — Он жив? — Кто? — Дрейк, — почему-то смутился Рич. — Сидит и пугает половину больницы мрачной рожей. Серьезно, ему бы поработать над… мимикой. Дурацкое сердце екнуло. Так, что даже аппараты запищали. Стефф состроила жуткое выражение лица, которое могло означать и осуждение, и сопереживание, и сочувствие, но в первую очередь было насмешкой над влюбленным братишкой. Ну потому, что как бы пищащие мониторы не врали и пульс у Рича скакнул совсем уж неприлично. Жив. Сидит тут вместе со всей толпой. — А… — Ой, нет, не позову, — взвилась Стеффи. — Сначала родители и твои племяши. Потом Паудер с деталями по вашей операции — предъявлено вам ничего вроде не будет, но с адвокатами поработать надо… А вот дальше… А вот дальше Рич слушал уже вполуха. Залетели дети с шарами и корзинками с фруктами — хоть бы там оказалась шоколадка, хоть бы! — пришли в полнейший восторг от двух пуль, которые Ашфорду отдал измученный док и которые тот зачем-то сохранил на столике у кровати. Родители прочитали долгую лекцию о том, что в его-то возрасте уж пора сменить работу на менее опасную, но заспорили, так как технически уход из военных в SWAT и был таким… Ситуацию спас старший брат, который окрестил Рича «дураком с десятком жизней». Много скупых и осторожных объятий, больше похожих на неловкие пожатия здорового плеча и неаккуратных попыток потрепать взрослого и здорового Ашфорда по щекам — он сопротивлялся, разумеется. Капитан Паудер — гладко выбритый! — поведал, что ворвавшаяся к нему в ночи Стефф, во-первых, дала нелестный комментарий по поводу его усов, с которым неожиданно согласилась жена. И дети. Пришлось сбрить. Рич пожал плечами, мол, он-то не имел ничего против растительности на лице кэпа… А во-вторых, Стеффи и вывалила на него все, что знала. Кэп же про дрейковскую вендетту догадался сам — знал историю про плен. Рича даже кольнуло иррационально, что Паудер знал лейтенанта куда лучше. Отряд борьбы с терроризмом поднял, их самодеятельность, как мог, прикрыл. Дрейк, оказывается, с последним патроном оставался, когда прибыла подмога. И ничего, спас и вытащил их. Придется наведаться пару раз в полицию дать показания, но ничего критичного… Эдди с женой притащили-таки пирог — вот счастье-то! — а остальные парни все подшучивали над «секретной миссией Рича и Дрейка» и стучали кулаками по здоровому плечу, травили всякие байки… Когда в опустевшей палате наконец появился Дрейк, Рич чувствовал себя почти человеком. Общение, сладкое, много неловких обнимашек. Щекочущее знание, что все это время лейтенант там, за дверью. Возможно, слышал визги племяшей или ржач парней. Боги, Ашфорд, даже с простреленной грудью ты невозможен… Лейтенант даже не сел. Навис — на внушительном расстоянии, разумеется — всей двухметровой фигурой, впялился нечитаемыми льдистыми глазами и замер. Кажется, в затопивших радужку зрачках считывалось бешенство. Не то чтобы Ричи ждал признаний в любви или сраной шоколадки, но… Ждал. — Если пришел убить взглядом, обломись, меня даже две пули не взяли, — врубил Ричи браваду. Кивнул на столик у кровати. Дрейк медленно подошел, взял пули, покрутил в пальцах — они казались микроскопическими и совсем не страшными в тяжелых ручищах. — Да ладно, лейтенант, у тебя было две недели, чтобы придумать, что мне сказать. Вздох. Взгляд «завали, Ричи». Обычный взгляд обычного Дрейка. Это хорошо или плохо? — Было, — наконец процедил Морг. — Придумал? — Да. И тишина. Долгая, тянущая. Привычное хмурое ебало лейтенанта, будто бы это обычный рабочий день. — Ладно, сэкономлю тебе слова, — начал Ричи решительно, которому как бы кололи столько обезбола, что он бы хоть прям сейчас на арену со всеми львами мира. Боги, какие львы вообще, возможно, перебор с обезболом… — Ты злишься на то, что я не дал тебе прикончить того мудилу? Лишил тебя момента, о котором ты мечтал годами… — Ашфорд. Предупреждающий. Лейтенант смотрел прямо — в льдистых глазах усталость и… Удивление? Ричи послушно замолчал. Дрейк сел. На самый дальний стул для посетителей разумеется. Еще бы из коридора с ним говорил. — Я не злюсь на тебя, — выдал он через долгую паузу. — Ни за это, ни вообще. — Ага, а чего тогда меня взглядом к подушке пригвоздить пытался? Ну, помните, Ричи же под обезболом… Заткнуться и помолчать, не нарываться. Не слышал. Без обезбола он, конечно, вел себя всегда разумнее. Да. Снова этот андроид удивительно точно копировал эмоции удивления. Рич, который считал себя экспертом по переводу с дрейковского на человеческий, даже чуть смутился. — Ричи… — Выдох, пауза, чтобы подкопить буквы. И тяжелые слова пулеметной очередью. Без паузы и без перезарядки. — Последние десять лет убить этого уебка было причиной, по которой я просыпался. Ты не видел. Ты не хочешь знать, что он сотворил с моими парнями. Я буквально жил этим. Тишина. Боль, осязаемая, мрачная. Хмурое лицо — не потому, что мудила, а потому что раны глубокие, кровоточат и болят. Ричи бы дорого дал за то, чтобы суметь встать и коснуться этой замершей глыбы. — Что изменилось? — вместо этого тихо спросил Ашфорд. — Ты, — вдруг резко выдал лейтенант, поднял взгляд, такой почти потерянный. — С простреленной грудью у меня на руках. Нес какую-то чушь про «в упор и на поражение». Будто бы тогда в парке был какой-то выстрел… — Был, — кивнул Ашфорд. — Метафорический. Мы с тобой когда-нибудь дойдем до метафор, я объясню, что это и как использовать в речи. Пока рано. — Рич, — вздох «как ты меня достал», — короче, в тот момент мне было адски плевать на месть. — Да, долг перед боевым товарищем… — Ричи, — прошипел Дрейк. — Будь на твоем месте кто угодно еще, я бы перешагнул через его труп. Дал бы ублюдкам застрелить и сделал бы то, зачем пришел. Да даже из наших парней, у меня такие приоритеты. Были. Я хотел, чтобы ты там не сдох не из благородства, а из эгоизма. Оказалось, мне есть что терять. Голая, острая правда. Такая извращенно-сладкая для ушей Рича. Такая больная для Морга, очевидно, как ему блядски стыдно за эти мысли. И как он вывернулся наизнанку. Вынул душу, положил сейчас перед Ашфордом и замер, как загнанный в ловушку хищник. Бежать или нападать? — Ты две недели этот пассаж репетировал? — спросил Рич с улыбкой. Дрейк моргнул и уставился на него так растерянно, что ему оставалось только посочувствовать. Бедный булыжничек. — Нет, разумеется. Правда, бедный камушек, думал Ричи, у которого все сложилось. Дрейк и его ледяное бешенство — не про Рича. А про злобу на себя, про чувство вины… Возможно, он сейчас готов удавиться из-за этих несчастных двух пуль. А зная лейтенанта, и удавится же… Поэтому надо спасать этого потерянного. — Не, Дрейки, ты чего, ждал, что я ужаснусь твоей кровожадности? — весело продолжил Ашфорд, который услышал все, что хотел. И даже больше. — Ну как бы нет. Я бы, возможно, на твоем месте думал бы так же… Ужаснусь тебе? Ну так мы как бы не первый день знакомы, просто чтобы ты знал, от твоего взгляда обосраться можно, особенно если ты моргнуть забываешь… Тоже никаких сюрпризов, вот как раз таки сладкой ваты и признаний в любви я от тебя не жду. Если у тебя еще осталась пара-тройка вендетт, подожди уж, пока поправлюсь, а так… — Ричи. Твердо. Бархатисто. Все еще до мурашек. — Я хотел извиниться. И сказать спасибо. За… Твою ж, он сейчас тут посыплет голову пеплом и… Свалит? Ай я подверг тебя опасности, накажу себя на следующие лет десять. Ну уж нет. — Стоять, — рявкнул Ашфорд, хотя Дрейк пока и не двигался никуда. — «Спасибо» и «извини» — это, конечно, охренительно для речи, которую ты репетировал две недели, правда, но мне они не сдались. Я принимаю извинения шоколадками и минетом, а благодарности сойдут в виде свиданки в каком-нибудь пабе. Можешь сосать и водить меня пожрать на столько, на сколько хватит глубины твоего раскаяния и признательности соответственно. Дрейк, конечно, ничего не ответил. Ричи же решил, что он сказал все.