Стрелок

      Она не благодарила своего бывшего мужа за то, что он вытащил в эту пустошь. Никто не считал эту часть Америки образцом природной красоты. Ее земля, в частности, была настолько далеко от цивилизации, насколько это возможно в наши дни. И все же она постоянно видела красоту.       Осенью трава начала увядать, и только черные ивы изменили свой цвет. Поля сена золотого урожая были скручены в опрятные пучки, и сладкий запах высыхающих травинок витал в воздухе, когда она проезжала мимо пыльных акров обширных пастбищ, плоских пространств с ровной почвой и глиной, море земли. Здесь не было ни зарослей низкорослых дубов, ни непрошенных гинкго, ни изогнутых холмов, ни гор, которых можно было бы страшиться вдали. Здесь не было темных лесов с привидениями или зеленеющих садов из секвойи или клена, и даже сосны здесь казались искусственно посаженными. Потоки и заводи стекали в грязную реку, прежде чем устремиться в ее темное русло, а сточные воды после своего короткого путешествия оказывались в глубоком заливе, и грязный коричневый ил был единственным даром Миссисипи.       Когда на этой земле проходили дожди, то они пропитывали все насквозь. Канавы удерживали воду и уносили ее прочь, а раскаты грома сотрясали широкую звенящую тишину. Поднимался ветер и нес крупные холодные капли петрикорского дождя, а молнии беспрепятственно рассекали небесный свод. Словно живешь на дне снежного шара, небо здесь изгибается дугой, словно стеклянная чаша, а бескрайние просторы не прерываются неровными предгорьями или растущими лесами.       Солнце представляло собой тяжелый красный желток, который с утра до вечера, подобно жуткому кошмару, нависал над миром, и его длинный путь полностью прослеживался в течение целого дня. Он согревал песок и грязь, воду и влажный воздух, обжигал кожу, сжигая все, к чему прикасался. Мягкие, редкие облака отбрасывали свои серые тени на пастбищах и казались очерченными и покинутыми под палящими лучами солнца. Стрекотание цикад опаляло пространство своим настойчивым жужжанием. Только линия горизонта прерывалась ярко-оранжевыми и ослепительно-розовыми мазками последних безжалостных лучей. И вы словно становитесь свидетелем его рождения, а после — его смерти каждый день и каждую ночь.       Спасение приходило в жарких сумерках и фиолетовой темноте вечера. Когда вы смотрели вверх, то видели глубокий синий покров, раскинувшийся над раскалённой землёй, вы видели, как звезды мерцают золотом, рассыпанные, словно соль на столе. Галактика открылась вам, как картина на стене, которую можно увидеть только в сумерках.       Хар никогда не была одинока, несмотря на свою уединенную жизнь, и короткий, пронзительный лай койотов напоминал ей о том, что земли, на которых она сейчас жила, по-прежнему являются домом для дикой природы. Даже сейчас возникало ощущение, что люди ассимилируются с дикой природой, а не дикая природа с ними. Только не здесь. Здесь вы никогда по-настоящему не свободны от пристального внимания, и та же сила, та же борьба, которые растут в сердце по мере того, как вы все больше и больше обретаете независимость, проявляются в вашем умении выживать.       Она не всегда была такой сильной. Когда она только появилась здесь, она была как нежный, хрупкий цветок. Совсем не то, что сейчас. Ее красота – это опыт, пройденный через трудности, каждая неудача и поражение. Об этом свидетельствуют шрамы, синяки, ожоги, покрывающие руки и ноги. Она создана по его воле, и ее красота сейчас — в зените могущества.       Её сила кроется в уродливом разрушении, в ее словах, в жестах рук, когда она протягивает руку для рукопожатия, в ее чарах, в ее ужасающей мощи — в бушующих бурях, ядовитых зверях, вечной тьме, явившихся за ней после того, как он попытался её убить, но вынужденных отступить, когда темные существа осознали, что она теперь равна им, создана по их подобию, облаченная в позолоченные короны. Для Хар жизнь — высшая награда, и это венец безжалостного одиночества и твердой решимости прожить дни по своим собственным законам, в соответствии со своими целями. Ее слово — самая ценная валюта, и она никому ничем не обязана.         Она осознанно отказалась от любви, предпочтя пустую тихую жизнь без крови, окрашивающей ее зубы в бордовый цвет, без фиолетовых следов, которые он оставил на ее глазах. Она общалась с мужчинами только в случае крайней необходимости, а с тех пор, как в этом была необходимость, прошло достаточно времени. — Вы дозвонились Хар, — уверенно кричала она по телефону. Неизвестные номера уже не пугали ее так, как раньше. Достаточно было представить себе его дешевое, нечищеное надгробие, и она снова обретала покой.       Ее работодатель, капитан Джон Прайс, редко звонил: у него редко хватало на это времени. Но сейчас она отчетливо слышала его шотландский акцент, его хриплый голос звучал где-то глубоко в ее голове. — Привет, любимая, — никому другому на этой ненавистной Богу планете не разрешалось называть ее так. — Мы ищем человека с четким графиком работы. Работа на разведке к югу от границы. Свободна? — Когда? — Сейчас.       Он ждал. Она раскатала мятную жвачку, которая застывала, словно холодная мастика. Жвачка пощелкивала у нее на зубах, размягчаясь, пока она обдумывала его просьбу, как будто могла сказать ему "нет". — Ладно, отправляй комплекты.       Вся эта секретность, маскировка и скрытность — и зачем? Она не скрывалась, и те, кто пользовался её конспиративной квартирой, тоже. Она достаточно долго работала по контрактам с ЦРУ и ОТГ-141, чтобы деньги перестали быть проблемой, и теперь контролировала систему из более сорока домов, функционирующую как маленький картель. Никаких контактов. Никакого центрального пункта. Никакой единой системы обмена данными. Всё шло через неё, и она была никем.       Она выглядела, как обычная женщина, — строгая, но женственная, слегка откормленная, но физически развитая для работы. Она отлично справлялась с ролью домработницы, матери или прислуги. На нее никто не обращал внимания, а способность доставлять любого человека из пункта А в пункт Б в безопасности подарила ей прозвище: Харон. Только Джон мог называть Хар "любимая", и лишь сам Христос смог бы произнести имя, указанное в ее свидетельстве о рождении, не лишившись дара речи. Ни один мужчина больше не произнесет ее настоящее имя. У нее был лишь один шанс найти мужа, и он попытался похоронить ее в наказание за то, что та любила его.       Она допила свой кофе, черный и горький, и направилась обратно в дом, чтобы пополнить запасы в спальнях, ожидая Прайса и еще три его комплекта . Она провела руками по поношенным стеганым одеялам, натыкаясь пальцами на грязные швы и обтрепавшуюся ткань. Простыни были чистыми, хрустящими и мягкими, пахли фирменным стиральным порошком с лавандой. Все было готово к приему гостей. Кем бы они ни были, она надеялись, что им понравятся куриные спагетти, потому что они уже были на плите.       Джон Прайс не отказался бы от тарелочки, в конце концов, это было его любимое блюдо. Любое другое непременно вызвало бы недовольство, беззаботно выброшенное из-под его темной бороды. — Она хороша, любимая, но это не та паста, которую я люблю. — Знаю, Джон, прости.       На этот раз не нужно было извинений. На самом деле, Хар и так сделала достаточно. Это был подарок в благодарность за то, что две недели назад он прислал хорошо оснащенного специалиста залатать дыру в чертовой крыше. Она даже не сообщила ему об этом, но до него дошли слухи — вероятно, через чересчур болтливую Ласвэлл, — и все было сделано. Оплачено. Он заставлял ее чувствовать себя так, словно у нее есть свой собственный английский волшебный джинн, который командует обслуживающим персоналом с другого конца земного шара.       В прошлом году он собственными руками починил ограду: она проснулась в четыре от какого-то шороха в сарае для инструментов, его выцветшая дверь скрипела на петлях, и видела, как из него выскакивает Прайс с плоскогубцами и почтой в руках и послушно направляется к заднему пастбищу. Он вернулся, потный и грязный, шесть часов спустя и с жадностью проглотил приготовленный для него кофе и пироги со свининой. Когда она предложила ему денег, чтобы заплатить за услугу, он только покачал головой, а его голубые глаза озорно заблестели. — Ты ведь знаешь, чего я хочу, любимая.       Она сняла фольгу с чизкейка, хотя он еще не полностью остыл, и с восхитительным удовольствием наблюдала, как он самостоятельно расправляется с доброй его четвертью, макая ее в домашнее клубничное варенье, прежде чем лечь спать на диване, пока солнце снова не опустится в темную ночь.       На следующее утро он исчез. Джон всегда оставлял после себя след: что-то было построено, что-то было сделано, что-то было аккуратно починено. Постоянный садовник в ее жизни.       Хар так и не узнала, что убило демона, за которого она вышла замуж, искалеченного, когда его нашли посреди пустыни, но часть ее фантазировала, что Джон и об этом позаботился. Он не мог этого сделать, она точно знала: он скрывался глубоко на территории талибана, выслеживая террористические ячейки и зарабатывая звезды, которые можно было приколоть к его груди. Зачем ему беспокоиться об одной владелице конспиративной квартиры, когда он мог обратиться к любому другому за той же услугой?       Она была для него никем. Его привязанность существовала только в ее голове. Но по тому, как он говорил, можно было подумать, что Джон хочет поделиться с ней секретом, какой-то внутренней шуткой, каким-то общим воспоминанием. Он мог отделить ее от всех остальных и заставить почувствовать, что она единственный человек, который имеет значение. Она видела, как он делал это для всех. Для Газа он был отцом, Для Соупа — старшим братом, для Гоуста — сильным лидером. Именно так Джон заставлял всех чувствовать, что они что-то значат для него.       Не успела она выключить плиту, как снаружи послышались шаги по гравию. Когда Прайс сказал “сейчас”, он говорил буквально. Она выглянула сквозь хлопковые шторы и увидела его в сопровождении Газа, Соупа и Гоуста.       На этот раз он выглядел по-другому: в его взгляде таилось что-то тревожное. Его лицо слегка загорело, на смуглых щеках появлялись морщинки, когда он, щурясь, смотрел на яркий закат, снимая сумки с заднего сиденья внедорожника, поднимая пыль на дорожке к ее дому тяжелыми армейскими ботинками. Его одежда была в крови. Он пришел прямо с поля боя, и от вида крови, выступившей волдырями на костяшках его пальцев, у нее перехватило дыхание.       Обычно она не числилась в списках “экстренных” конспиративных квартир — она была специалистом по транспортировке: перевозила людей с одной остановки на другую и не занималась реальной коммерческой деятельностью. Где-то у нее было оружие, но она просто доставляла его. Вот и все. На этот раз Джон Прайс не просто принес ей посылку, и на его лице было написано, что ему стыдно, когда он поднялся на ее тускло освещенное крыльцо.