Стрелок

— Гоуст и Соуп заняли комнату на чердаке, а Газ в подвале, — объяснила она, помогая Прайсу перетащить его вещи из фойе, втаскивая рюкзак по лестнице, пробираясь по коридору и стараясь не задеть все вокруг своей ношей. — В подвале с мини-холодильником? Я полагаю, с тем, что с пивом внутри, — Прайс был нагружен двумя самыми тяжелыми вещмешками, с пистолетами и ножами, которые создавали острые многоугольные формы на толстом полотне.  — Именно с ним, — ухмыльнулась она, представив, как Газ напивается и играет в шутеры всю ночь напролет на старом ламповом телевизоре, и его молодость берет верх над усталостью. — Наглый говнюк, — улыбнулся Прайс, открывая дверь в свою комнату.        Даже когда ей приходилось организовывать конспиративные квартиры или транспорт для других групп, вроде KorTac, она никого не терпела в комнате Прайса. Предпочитала, чтобы все оставались внизу, не желая делить ванную комнату с ними: на чердаке для гостей был гостевой санузел, а в подвале и на двух основных этажах были полноценные ванные.       Эта ванная предназначалась исключительно для нее. В воздухе витал аромат чего-то, заказанного онлайн в Bath & Body Works (так как ближайший магазин находился в часе езды). Кому вообще могло понадобиться нюхать ее новый лосьон с запахом меда и тыквы?       Ванная служила барьером между комнатой Прайса и комнатой Хар, у каждого из которых был отдельный вход. Ей не хотелось бы находить обрезки его бороды по всей раковине, но в том, как он относился к ее личному пространству, было что-то такое, от чего сердце предательски ускоряло свой ритм. Слишком по-домашнему, чтобы остаться незамеченным.       Она бросила его рюкзак на пол у дверцы шкафа и включила лампу.  — Хорошо, — она оглядела комнату, чтобы убедиться, что все в порядке. — Все здесь?       Он начал выдвигать ящики комода, раскладывая в них свою одежду, как будто переезжал сюда насовсем. Ее не удивило, что он был из тех людей, которые действительно пользуются мебелью, а не живут впроголодь.  — Конечно, все здесь. Еще раз спасибо, что так быстро освободила место. В конспиративных квартирах обычно не чувствуешь себя как дома, но у тебя всегда все иначе. — Mi casa es tu refugio, Джон. Ты хорошо за это заплатил, — спокойно парировала она.       Он резко оставил свои попытки засунуть одежду в шкаф и повернулся к ней, заметив колкость в ее ответе. Джон никак не ответил. Она не смогла найти нужных слов, и поэтому повернулась, спустилась вниз, чтобы уйти, доставая ключи из кармана.  — Эй, куда это ты собралась, милая? — Он всегда был жутко проницательным, наблюдательным, а ещё — властным.       Она прощала ему эту черту и небрежно бросила через плечо: — Мне нужно загнать коз. — Я сам, — отозвался он в ответ.       Он в мгновение ока оказался рядом, быстрыми шагами преодолел лестницу, потянулся к ключам в ее руке: его раскрытая ладонь ожидала, что она безропотно подчинится. Но она протиснулась мимо него, уверенно, но вежливо.  — Я разберусь. Я делаю это каждый вечер. Кроме того, — она натянула свои старые, изношенные кроссовки и открыла дверь, слушая, как та громко скрипит на петлях, — Сите нужно принять лекарства. Эта шлюха снова беременна.       Прайс молча последовал за Хар, снял куртку со спинки стула и сунул руки в теплые рукава. Она заметила, как он вытянул сигару из вазы у двери, гильотина и зажигалка всегда были у него в кармане.  — Никак не избавишься от плохих привычек, м? — она довольно дразнила его.       Обрезав и аккуратно раскурив сигару, он принялся за работу, попутно втягивая плотный, серо-голубой дым: переворачивал сигару, увлажняя кончик, от чего табак становился мягким и послушным. Убедившись, что она готова, он протянул сигару ей, и на тлеющем кончике уже виднелась толстая колонна пепла.       Она взяла сигару, прекрасно зная его предпочтения. Его любимые "Ромео и Джульетта" происходили только из Вилья-Клары, Куба, и их скрутка всегда была идеальной. Они не отличались сильным ароматом, но лакричные и травянистые нотки придавали им изысканность. Его сигары напоминали его самого: внушительные, но сдержанные, гедонистичные, но благородные. И слегка одурманивающие.       Хар дала дыму наполнить рот, краем глаза наблюдая за ним. Он едва заметно улыбался, ожидая, когда дым вырвется из ее губ. И ей захотелось устроить ему представление. Не выдыхая, слегка приоткрыв рот, она позволила дыму обильно растечься по нижней губе, позволяя ветру унести его мимо щеки и пропитать волосы, пока они шли вместе; вдохнув немного через нос и сделав ложную французскую затяжку, стараясь не втянуть дым в себя, в легкие, Хар вернула ему окурок. — Да, не теряешь хватку. Я принес тебе несколько ”Джульетт" 1875 года, которые тебе понравились, — он забрал его у нее, ухмыляясь от уха до уха, теперь, когда узнал, что она все так же грешит его пагубной привычкой. — Ладно, так уж и быть, это был особый случай... — запротестовала она, хлопнув его по руке тыльной стороной ладони, протестуя против его оценки. — А еще я помню, как ты наслаждалась репосадо, любимая, — рассмеялся он, громко и раскатисто, когда они уже были далеко от дома.       Она добралась до забора, отодвинув хитрую систему размером два на четыре дюйма, предназначенную для того, чтобы не дать Гейтсу, вашему козлу-побегушнику, отодвинуть щеколду своим изогнутым рогом.  — Что ж, — признала она, придерживая дверь, чтобы он прошел мимо, — возможно, ты не единственный, у кого есть вредные привычки, приятель. — Видишь ли, — его улыбка стала озорной и немного зловещей, — мы с тобой как две капли воды похожи.       Сите и Гейтс ждали вас, голодные и готовые отправиться в свое стойло на ночлег. Хар отодвинула маленькую задвижку в отверстии на двери сарая и позволила козам протиснуться внутрь. Она следовала за ними по пятам, счищая сухую траву и грязь с их спин в тех местах, где они катались; протянула Прайсу маленькую скребницу и наблюдала, как он сразу же принялся за работу, счищая песок с накидки Гейтса, держась одной рукой за рог, чтобы удержаться на месте с идеальнейшей сигарой во рту.       Она повернулась, чтобы проверить, как там Сите, быстро почистила ее, а затем осмотрела ее копыта, кожу и соски. Они были сухими, так как она перестала доить ее несколько недель назад, готовясь к последним шести неделям беременности. Она выглядела здоровой, но очень круглой, почти как пушистый шар для боулинга.  — Мама-коза, похоже, ты выпекаешь не одну буханку хлеба, — тихо сказала она ей, запихивая горькое лекарство ей в рот через язык.       Хар начала ощупывать ее живот, ища малышей и пытаясь определить их положение. Она нащупала только одного, но он был таким толстым, что пришлось усомнился в своих ощущениях. — Близнецы? — Прайс присоединился к ней с Сите, облокотившись на дверцу, чтобы понаблюдать за ее работой. — Может быть, — сложно было сказать наверняка, а вызвать ветеринара здесь было бы практически невозможно.        Она вполне могла бы решить эту задачу сама. Ей это всегда удавалось. В памяти всплыло, как мать возила ее на фамильное ранчо в Нуэво-Леоне, проведать бабушку. Она рассказывала всё о козах, демонстрируя, как их доить, обрезать копыта и как их разделывать для еды. Это вызывало у отвращение, но бабушка учила ее уважать животных, следить, чтобы ничто не пропадало зря. Она принуждала ее справляться с самыми неприятными моментами, дотошно объясняя каждый шаг, чтобы внучка умела распоряжаться дарами, которые ей даны.       Бабушка уже давно умерла, и картель захватил её ранчо, ещё до того, как тело остыло в земле, поэтому теперь некого было спросить о козлятах. Но Сите предназначалась не для еды, равно как и Гейтс — они были для компании и служили предлогом для беспрепятственного доступа к огромным пастбищам. Стричь их не было нужды, а учитывая, как громко кричал Гейтс, когда подъезжали чужие машины, сторожевая собака была совершенно излишней.   — Хорошо, мама. Увидимся завтра. А ты, pendejo, — она потрепала Гейтса по его плоской, тупой морде, когда он попытался слизнуть защелку с двери кабинки, — никуда не денешься.       Хар закрыла сарай на задвижку и запечатала ее с помощью самодельного приспособления на липучке. Козы, возможно, и научились пользоваться замками, но магия липучек была им по-прежнему недоступна. Найдя длинный, потрепанный временем шланг сбоку от сарая, она наполнила их поилки из наружного крана, убедившись, что в стойло Сите поступает чистая вода; затем повернула кран, чтобы вымыть руки, оттирая пыль и козью шерсть. Прайс повторил эти действия, вытирая руки о свои холщовые штаны, и подставил ей ногу, чтобы она вытерла и свои тоже. Она согласилась, стараясь действовать быстро.       Его бедро было твердым, как будто он был сделан из камня, а мышцы казались сильными и умелыми. Ее мозг сам зафиксировал это воспоминание, сохранив его на потом.        Возвращаясь, он хранил дружеское молчание. Только когда она почти добралась до ворот пастбища, он остановился и повернул ее лицом к себе, схватив за запястье. — Любимая, дело не в том, что я не считаю тебя способной. — Знаю, Джон, — она ждала, когда он продолжит.       Он еще раз затянулся своей подпаленной сигарой, чтобы убедиться, что дым не касается ее лица. Прайс мучил себя чем-то. — Дело даже не в картеле. Просто за все это время я не думал... — Ты не думал, что Грейвс вот так ударит тебя в спину? — спросила она его, чувствуя, как он крепче сжимает ее запястье. — Да, и теперь я чувствую, что никому не могу доверять. Что, если…Что, если я ошибался насчет Ласвэлл, насчет... — Прекрати, — она положила обе руки ему на плечи, заставляя его посмотреть прямо. — Это не твоя вина. Это произошло не из-за тебя, Джон. Этот ублюдок сделал это с тобой и твоей командой, и мы заставим его заплатить.       Прайс застыл, словно статуя. Его небесно-голубые глаза, почти черные в полумраке, казались приглушенными на фоне темного поля. На нем не было панамы, и его темно-каштановые волосы, густые и прямые, свободно развивались на холодном ночном ветру, а аккуратная линия вдовьего мыса на лбу казалась четкой. Руки отчаянно тянулись зарыться в его волосы, ощутить их густоту и тепло его кожи.       Это был переходный период, время между зимой и весной, когда ночи еще были холодными, даже несмотря на потепление. Зимой это было назвать уже нельзя, но холод все еще ощущался остро. Здесь не было суровых морозов, ее небольшая ферма находилась около Артезиа Уэллс, и температура почти никогда не опускалась ниже нуля. Однако, ее немного знобило, и руки выдавали ее немое страдание.       Капитан выскользнул из куртки быстрее, чем Хар успела сказать хоть слово, укутал ее в нее и помог застегнуть рукава. Она утонула в ней, а тепло, оставшееся от его тела, окутало восхитительным жаром, проникающим в самую душу. Она не смогла сдержать тихий стон облегчения.       Этот звук вызвал легкую улыбку, и она заметила, как его щеки порозовели, когда он возился с молнией куртки, полностью застегивая ее. Они смотрели друг на друга, и близость казалась странной в этом огромном, бескрайнем пространстве. Все вокруг — и только они вдвоем, где-то посередине, сцепившись друг с другом, вдыхая аромат дыма в дыхании друг друга.       Он швырнул недокуренную сигару в песок и потушил ее своим армейским ботинком. Переполненный решительностью, он склонился к ней, бережно приподняв ее подбородок грубой ладонью, готовясь к поцелую. Другой рукой он обхватил ее за талию, словно они были партнерами в танце, ждущими начала мелодии.       Джон Прайс никогда прежде не целовал ее, но отрицать, что Хар не мечтала об этом, было бы глупо: она представляла, каково это — ощущать прикосновение его щетины к лицу, но не предполагала, что это будет щекотать нос. Она ожидала, что его прокуренное дыхание будет невыносимым, однако оно оказалось восхитительным. Оно слилось с тем, что определяло его сущность... его самого, переполняя чувства и заставляя забыть про все вокруг. Они могли оказаться где угодно — на шумной улице, в глуши леса, в самой горячей точке боевых действий — не имело бы значения ничего, кроме их слившихся губ.       Как она и предчувствовала, он незамедлительно взял все в свои руки, используя тело и движения, словно спрашивая разрешение и требуя полного подчинения, обещая, что это будет стоить того. Он возвышался над ней, защищая от холодного ветра своей широкой спиной, обвивая ее плечи, словно укрывая от невзгод. Ее рука нашла его щеку, и она запустила пальцы в волосы на его лице, наслаждаясь их мягкостью, вызвав у капитана стон наслаждения.       И только все началось, как он уже положил этому конец. Прайс медленно отстранился, оставляя короткие целомудренные поцелуи на пути к выходу из ее личного пространства, поцеловав в щеку напоследок, скрепляя свой уход. Они оба запыхались, уставившись друг другу в рот, потрясенные собственной реакцией.  — Джон, — прошептала она, не в силах сдержаться. — Мм, — ответил он. — Иди сюда, любимая. Давай отведем тебя внутрь.       Всю дорогу назад, до самого дома, их руки оставались сплетенными, ни единого слова не было произнесено. Они лишь отчаянно сжимали пальцы друг друга, не осознавая всей глубины происходящего. Некошеная трава и грязь хрустели под ее ботинками. Он же держал ее так крепко, что она даже не смотрела себе под ноги, уставившись в темноту земли, переставляя ноги шаг за шагом. Он не отпустил ее до самого крыльца.       Оказавшись в доме, он усадил ее на кухонный стул и снял с нее ботинки. Поправил завернувшийся носок, который она впопыхах заправляла. Стоя перед ней на коленях, он казался еще крупнее обычного, его могучие руки выглядели слишком большими для такого кропотливого занятия. Их взгляды встретились, глаза его были чуть печальны, и он провел ладонью по ее колену. А после поднялся и оставил ее одну. Хар сидела на своей кухне, вновь и вновь переживая ощущения от его поцелуя, со свежей раной в душе, жаждущей скорейшего заживления. — Спокойной ночи, — сказал он, поднимаясь по лестнице, отчего заскрипела его тяжелая фигура, и дверь в его комнату со щелчком захлопнулась.       Она сидела там, где он её покинул, не в силах пошевелиться, не в силах принять ни одного решения теперь, когда он внезапно перестал принимать их за неё. Как только она пришла в себя, то заметила, что на кухне постоянно горел раздражающий свет, а лампа светилась жёлтым и успокаивающим светом в тёмной комнате. Наконец Хар сняла его куртку и повесила её на спинку старого деревянного кресла, самостоятельно поднимаясь по лестнице, надеясь, что он тоже услышит скрип. Надеясь, что он услышит, как отворяется дверь, надеясь, что он будет восхищенно слушать, как она раздевается, снимает джинсы и забирается в постель в велосипедных шортах и свободной футболке. А ее тело недоумевало, почему он не согрел холодные простыни, свернувшись клубочком рядом с ней.