Стрелок

      Хар с замиранием сердца и одновременно с леденящим душу ужасом смотрела, как языки пламени охватывают облупившуюся черепицу на крыше ее дома. Дисплей спутникового планшета был далек от совершенства, но разбитые окна четко выделялись. Все строение вспыхивало, словно мерцающий золотой дворец, изрезанный черными шрамами сажи, когда древесина горела, пожиралась огнем и обугливалась. Ее книги, одеяла, прикроватный столик, что Прайс смастерил для Хар, кровать, что они делили, — все было поглощено неутолимой стихией.       Жгучие потоки слез, казалось, вырывались из глаз, словно из огненного жерла ада, расширенных от шока и вспыхнувшей ярости. Тони крепко сжимал свой телефон, демонстрируя на камеру разрушения, которые он успел зафиксировать, но это было лишь изображение внутри изображения, извращенное отражение, искажающее кристальную ясность реальности.       Тони эвакуировал всех животных, поранившись при этом, но он хотел, чтобы Хар знала, что они в безопасности. Она поблагодарила его, будучи не в состоянии чувствовать что-либо, даже изображать эмоции. Она была опустошена, словно чаша, которая когда-то была полна до краев.       Прайс поддерживал ее — Хар не могла твердо держаться на ногах. Она опиралась на него, словно на спасительный костыль. Он не мог смотреть на дом — Хар же не могла отвести от него взгляд. — Спасибо, дружище. Отправим груз для зверей как можно скорее, — подтвердил Гоуст, отключая планшет. В темном зеркале погасшего дисплея отразилось лицо, смотрящее прямо ей в душу. Хар узнала ее. С потекшей тушью и глазами, полными печали. Зачем она вернулась? Хар думала, что видела ее в последний раз. — Ну же, родная. Нам пора. Вертушка уже на подходе, — успокаивал Прайс. В отличие от предыдущего случая, ему никто не препятствовал обращаться с ней, как с хрупким шелком. Никто не настаивал на ее стойкости. Даже она сама. — Mi casa, mi vida…todo está perdido? — прошептала Хар, уткнувшись Прайсу в плечо. Ее слезы запачкали рукав его рубашки, оставляя на ней темные пятна.       Ее капитан прошептал что-то со своим ошеломленным акцентом, чтобы никто другой не услышал: — No, no todo. Eres la parte más importante. Haré esto bien.       ЦРУ направило за ними громадный вертолет, держащий путь к уединенному острову у Багамских островов — Isla Cerdos. Там обустроили небольшой схрон и подводный бункер, где команда могла укрыться на день-два, после чего им предстояло на лодке отплыть навстречу Ласвэлл в Саванне, для финального отчета. Ей все разжевали. Все детали озвучили. Но происходящее казалось нереальным. Все теряло смысл. Хар ощущала жар пожара, пожирающего дом, прямо под кожей, и всякий раз, смыкая веки, ее ослепляло оранжевое зарево.       Когда Прайса не оказывалось рядом, его заменяли Газ, Соуп, Гоуст. По очереди они старались ее подбодрить. Газ, как старший брат, поддерживал, крепко и по-дружески, не зная, что сказать, постоянно интересуясь ее самочувствием. Соуп хватал Хар за руку, говоря обо всем, что угодно, только не о том, что ее терзало. Гоуст молчал, но непреклонно настаивал на еде и питье, непоколебимо исполняя свою миссию. Но, несмотря на все старания, Прайс один понимал, что к чему. Он возвращал Хар в реальность, осколок за осколком, рассказывая о планах мести, о том, как он собирается отстроить ее дом собственными руками, как Хар снова воссоединится с Эстреллой, Сите и Гейтсом. О том, как они с ним гоняли на Миэле и Абедже по заднему двору. О том, как в ее спальне появится окно в крыше, через которое Хар сможет наблюдать за звездами. О том, как вонзить нож в грудь человеку, провернув его так, чтобы кровь хлынула прямо на пол. Прайс знал, что ей необходимо все это знать, и поэтому он делился этим свободно, более не сдерживаясь.       Он экипировал её в вертолёте: Ласвэлл прислала всё, что требовалось. Он помог Хар прикрепить ремень и оптический прицел на новую AR-15, показал, как заряжать и разряжать её Sig Sauer P226, и вручил острый нож GI Tanto, подарок от него лично. Он надел на Хар бронежилет из кевлара, помог с перчатками. Прайс позаботился о том, чтобы она ощутила уверенность в том, что сможет убить любого, кто приблизится к ней, кем бы он ни был. Хар вряд-ли сможет. Это не было похоже на то, что она заснула обычным человеком, а проснулась членом "Зелёных беретов". Но это внушало чувство, будто всё получилось, и она посчитала, что это единственное, что имеет значение.       Они провели в воздухе почти четыре часа, пока не показался остров. На западном побережье туристы нежились в прозрачных голубых водах, играя со знаменитыми плавающими свиньями, в честь которых остров и получил своё название, но в остальном местность выглядела безлюдной. Бункер скрывался в густом подлеске, укрытый кустарником, замаскированный в песке. Погода оставалась прохладной, и, учитывая мёртвый сезон, с берега почти не было видно лодок. Если бы кто-то попытался их достать, об этом быстро бы узнали.       Внутри бункера, где низкие потолки угнетали, а свет казался едва различимым, сразу у аварийного выхода обнаружилась кладовка. Вдобавок ко всему, в общей зоне расположилась импровизированная кухня с очень простым столом. В каждой комнате по две кровати, общее количество — четыре. Ей без труда представлялось, насколько здесь станет тесно с восемью мужчинами, не говоря уже о тех четверых, что были с ней. Каждый занял свою комнату, подразумевая, что Хар останется с Прайсом. Он взял ее сумки и аккуратно положил на одну из кроватей.       Хар сидела на тонком матрасе, ощущая себя пленницей в этой темной комнате без окон, и гадала, какой в этом смысл. Никто не мог противостоять картелю, даже ЦРУ. Она видела, как они пытались и терпели крах снова и снова. Картель представлялся безголовой гидрой, и не удастся ничего сделать, чтобы помешать им отнять все, что было дорого Хар. — Вернись, любовь моя, — вырвал ее Прайс из плена мыслей, из этого нисходящего вихря, куда Хар уносилась. — Я не знаю, как это сделать, — она взглянула на него.       Он вздохнул, поднял девушку на руки и прижал к себе, тихо шепча своим глубоким голосом. — Посмотри, — он показал на татуировку на своей руке. Хар уже видела ее раньше, цифры 627, небрежно нанесенные зеленоватыми чернилами. — Ты в самом низу. Я знаю, что это такое. Я провалился в Припяти тридцать лет назад. Ты только начала ходить в школу, а я был молодым лейтенантом, мечтавшим прославиться, убив Имрана Захаева. Я провел три года, питаясь влажными опилками в русском ГУЛАГе и моля о смерти. Каждый. Чертов. День.       Он поцеловал Хар в макушку, уткнулся носом в ее волосы и говорил так близко, что она чувствовала его дыхание у себя на голове. — Я так и не отомстил. Соуп убил ублюдка, вот он и отомстил. Чертовски меткий выстрел. Но я до сих пор ощущаю холод в своих пальцах и вкус этой отвратительной каши. Боль никуда не исчезла, но ты понимаешь, куда ее девать, чтобы она тебя не мучила.       Он развернул Хар так, чтобы ей было удобно устроиться на его коленях, лицом к нему, ощущая тепло и защиту в его объятиях. Прайс продолжил: — Рана свежая, и кровь будет кровоточить. Будет, пока ты сама ее не остановишь. Никто другой не сможет тебе помочь. Я не могу забрать эту боль, и не стану даже делать вид, что хочу. Ты предельно ясно дала понять, что это твоя жизнь, и ты распоряжаешься ею по своему усмотрению. Я просто прошу тебя, когда почувствуешь, что готова, позволь мне немного побыть рядом. Позволь мне хоть на миг облегчить твою ношу, а как будешь готова, сразу же вернуть ее обратно. Обещаю, любовь моя. Но я капитан этой команды, и если ты в ней, то должна полагаться на то, что я буду руководить. Это моя работа, и я хочу делать ее для тебя. — Я не могу сражаться, Джон. Оружие, пистолеты, ножи — я их ценю, правда. Они дают ощущение контроля, но давай будем честны. Я тут просто мертвый груз, — возразила Хар, перебирая край его рубашки. — Твои навыки ведения допросов – непревзойденны. Ты не ломаешься под давлением и заботишься о своих товарищах. Ты в два раза лучше, чем большинство моих бойцов, когда только пришли. У нас много людей, умеющих стрелять, и тебе, наверное, не понравится это слышать, но… — он умолк, не желая произносить это вслух. — Что, Джон? — подталкивала Хар. — Ты мне нужна. Нужна здесь. Прошлой ночью, перед самой вечеринкой, я сидел во дворе и старался, Хар. Я так пытался отпустить тебя, позволить тебе уйти, если ты этого захочешь, не желая удерживать против воли. Но всякий раз, когда я пытался вообразить свою жизнь без тебя, я сдавался. Ты делаешь меня лучше. Ты делаешь меня ещё более свирепым. Ты нужна мне, любимая, и я не представляю, как без тебя жить.       Слова застревали в горле, как клейкая субстанция, и душили Хар. Она хотела сказать, что он ей тоже нужен. Хотела сказать, что не смогла бы справиться без него, да и, честно говоря, не хотела этого. Хар жаждала увидеть, как Джон Прайс собственноручно расправится с этими ублюдками. Хотела увидеть его улыбку, когда она будет перерезать им глотки. Чтобы он воспевал ее, как валькирию. Несмотря на все ужасы войны, если он рядом, ей было плевать, что ждет впереди, во тьме. Рядом с ним не было страха, лишь бесстрашная решимость. — Я думал, что потерял тебя, — тихо проговорил он. — Я должен был просто пристрелить его. Я не представлял... не мог даже подумать... — Они забрали наш дом, — всхлипнула Хар, впервые с начала разговора. —Я знаю, любимая, я знаю. Я знаю, и мне так жаль.        Он качал Хар, как куклу, сжимая в своих объятиях. Это была чистая, платоническая преданность. Он просто хотел, чтобы все это закончилось, но не мог ничего сделать. — Джон, ты мне нужен. Я всегда в тебе нуждалась. Прости, что раньше этого не говорила. — Необязательно это говорить, дорогая. Я не прошу...       Она поцеловала его, позволяя его словам коснуться ее губ. Слёзы, горько-солёные, стекали в уголки рта. Ему, казалось, не хотелось отвечать на поцелуй, он словно опасался, что Хар слишком уязвима, чтобы принять верное решение для себя. Но она подталкивала его, пытаясь убедить, что он — единственное, что ей сейчас необходимо. Что оставалось у Хар, если не её media naranja, вторая половина нарезанного фрукта? — Я прошу, Джон. Соедини меня, пожалуйста, — она обхватила его шею руками, прижалась лбом к его лбу, лаская его нос своим, как кошка. — Хорошо, любимая. Иди сюда.       Он освободил её от одежды, укутал в шерстяное одеяло, а Хар помогла ему раздеться. Это не было началом секса, в его привычном понимании. Это больше походило на медитацию, на тантру, чем на что-либо, напоминающее половой акт. Их внимание по-прежнему было приковано к губам и рукам друг друга. Хар целовала его, а он отвечал ей тем же, обмениваясь энергией. Он ласкал её щёку, а она ласкала его; идеальное зеркало. Он не наваливался сверху. Большую часть времени он почти не решал, куда и как прикоснуться к ней дальше. Прайс просто повторял каждое её движение с той же интенсивностью, с тем же желанием, сосредоточившись на её комфорте и привязывая Хар к себе.       Хар была слегка удивлена его терпением. Прайс умел многое, но терпеливым человеком он не был. Она ожидала, что, по крайней мере, к этому моменту, после двадцати минут поцелуев и нежных прикосновений, он потеряет самообладание, даст ей разрядку и добьётся своего. Но он оставался неизменным. Ему, казалось, было почти безразлично гоняться за кроликом желания, он предпочитал наблюдать за ним издалека, неспешно восхищаясь им.       Но когда он коснулся её, это исцелило её. Весь страх и ненависть, вызванные деяниями Гектора, начали таять с каждым ответным поцелуем капитана. Будто он собирал Хар по осколкам, раскиданным и изломанным, и заново воссоздавал её своим прикосновением.       Еще поразительнее было то, как сильно Прайс желал поговорить с ней, спросить, что она чувствовала, когда он прикасался и целовал Хар. Он попросил разрешения, отступив от шаблона, восхвалил и поделился секретами того, что она заставляла его ощущать.       Хар поцеловала его в шею, чуть ниже уха, и он простонал для неё, говоря: —Да, вот здесь. Именно здесь.       Хар провела рукой по его затылку и запустила её в волосы, схватив их и крепко прижав к себе, и он вознес её в экстазе: — Мм, любимая. Да, да, чёрт возьми.       Он ответил на поцелуй, присасываясь к коже. — Тебе это нравится, любимая? Хочешь ещё? Ты пахнешь по-особенному. Я хочу пахнуть, как ты.       Хар провела руками по его груди, задевая сосок. — Любовь моя, я... о, чёрт возьми, это так приятно. Тебе приятно? Твоё тело такое чертовски сладкое. Посмотри на себя.       В конце концов, Хар тяжело задышала, и стало трудно связно мыслить. Она довела себя до состояния, когда тело начало отключать логические отделы мозга, а инстинкт требовал действия. — Джон, пожалуйста, я не могу...…Я не знаю... — Я нужен тебе, любимая? — Да, пожалуйста, ты нужен мне.        Затем он начал глухо стонать, говоря своим обычным полушепотом о миллионе пустяков. Хар была не в себе, и он начал стихотворение, с трудом выговаривая каждое слово, настолько его обуревала похоть: — Когда в раздоре с миром и судьбой, Припомнив годы, полные невзгод...       Он расположил её тело напротив своего, как если бы зеркально отражая себя. Перед ним, словно развёрнутая карта, которую предстояло изучить. Его мощные руки скользили по груди, затем по животу, касаясь поверхности, где не было ни структуры, ни привычных границ. Здесь не было ни намёка на вульгарность. Действо оставалось медитативным, созерцательным в своей размеренности. Ладонь его руки легла на живот Хар, а губы произносили строки, прерывисто, короткими фразами: — Тревожу я бесплодною мольбой Глухой и равнодушный небосвод...       Прайс наклонился, выгибая огромную спину, облизывая ее соски, посасывая их и полностью игнорируя реакцию. — И, жалуясь на горестный удел, Готов меняться жребием своим...       Хар ощущал, как участок его плоти, будь то ладонь или член, находит её складки, словно открывая для себя нечто новое. Движения его выдавали замешательство и стремление познать, а не ожидаемую ею наглость и самодовольство. — С тем, кто в искусстве больше преуспел, Богат надеждой и людьми любим...       Капитан двумя мощными большими пальцами, устремленными вверх, обвел контур скользкого отверстия. Он мягко надавливал на чувствительную плоть, словно уговаривая ее раскрыться. От его прикосновений она наливалась кровью и набухала. Тогда, внезапно вспомнив о тебе, — он вводил в нее свой толстый стержень так медленно, что Хар затаила дыхание от этого ощущения, — ...Блять…Я малодушье жалкое кляну. О, черт, любимая…       Он прильнул к ней, нежно прижимая к себе. Это не было грубым напором, скорее плавным скольжением. Прайс оставался глубоко в ней, повторяя движения бедрами, идеально попадая в ритм, знакомый по их бачате. — И жаворонком, вопреки судьбе…  Глубокие вдохи. Тяжелые стоны. — Моя душа, — вздохнул он, его голос повысился в тоне от отчаяния, — несется в вышину… —Ay, papi, que rico. Estoy mojadita, ayudame, porfa, papi, — царил полный хаос. Он легко входил в нее и выходил. Киска никогда не была такой мокрой. Хар ощущала, как он пропитывает простыню под ними, как будто он уже наполнил ее своим семенем. — С твоей любовью, с памятью о ней…       Его произношение все больше и больше смазывалось. Где-то глубоко внутри она понимала, как он старался его контролировать, когда общался в обычной жизни. Сейчас, в этот безумный миг близости, его слова были почти неразличимы. Благодаря Шекспиру и опьяненному любовью разуму Хар едва удавалось разобрать его речь. — Всех королей…       Теперь голос Прайса прозвучал сквозь зубы, словно скрип железа, исполненный мрака, будто он, из последних сил, боролся за сохранение человеческого облика. Его образ, в этот момент, напоминал скорее медведя, нежели человека, когда он обхватывал её с той ошеломляющей, тантрической страстью. Хар наблюдала, как его мощные ягодицы сжимаются в напряжении, пока он настойчиво двигался вперед, без стеснения погружаясь вновь, и вновь, и вновь, издавая приглушенные стоны, в момент, когда его плоть углублялась в её складки. — На свете…О, твою мать.       Хар ощутила, как он напрягся внутри, и стоило лишь их взглядам пересечься, мимолетно встретиться глазами, чтобы увидеть, как он, стремительно взмывая над бездной, увлекает за собой и ее. — Я сильней...       Он вздрогнул, словно получил пулевое ранение, неконтролируемо рванулся вперёд, утопая в глубине, которая, казалось, превосходила все её ожидания, заполняя собой всё пространство. Он тяжело дышал, хрипел и стонал, не переставая прижимать Хар к себе, теперь, возможно, ещё сильнее. Наклонив его голову, чтобы прижать её к шее любимого, Прайс прошептал: —Чёрт, я не могу... любимая, я...       Хар обхватила его голову руками, успокаивая, целуя его. Они сплели свои тела в объятиях, счастливые быть вместе, захлёстывая друг друга, пренебрегая всеми условностями.       Укрывшись сброшенным одеялом, они соорудили вокруг себя маленькое гнездышко. Осторожно Хар отстранилась от него и позволила его члену освободиться, выскользнув из её теплой, влажной ложбинки. Он зашипел от чувствительности и потянулся вниз, чтобы подправить положение. Пока его рука находилась между ними, он просунул в неё пальцы, ощущая невообразимое количество жидкости, которое они вдвоём произвели друг для друга. Как только он прикоснулся к ней, его глаза удивлённо поднялись, чтобы встретиться с её взглядом, и он рассмеялся про себя. Хар улыбнулась вместе с ним, слегка зардевшись. — Взгляни на себя, mi linda flor, — он наморщил лоб, не в силах поверить в ее мягкость. — Полегче, папочка. Слишком… Слишком чувствительно, — прошептала Хар, пытаясь уклониться от его прикосновений. — Какая же ты прелесть. Я так истосковался по тебе, моя любовь. Спасибо, что пустила. — Ты мне тоже был нужен, Джон. Я это серьезно. С тобой я будто под защитой от любой боли.       Он поцеловал Хар, а потом, объятый страстью и желанием, продолжал нежно ласкать ее пальцами сквозь царящий хаос, который он же и сотворил.       Когда он отстранился, она тихонько рассмеялась. — Хочу сигарету, что бы это ни было, черт побери.       В глазах Прайса заиграли чертики, и он поспешно накинул на нее свитер, натянул штаны и без малейшего стеснения засунул ноги в ботинки, позабыв про носки. — Ну что, любимая. Все для твоей дурной привычки у меня при себе, — произнес он, наблюдая, как Хар натягивает пижамные шорты из сумки, последние, что у нее остались. Она представила себе его истинную суть гедониста, каким бы он был без своего армейского прошлого. Пил, трахался, курил и питался прямо с ее рук. Настоящий Дионис, запертый в клетке протоколов и долга, изнывающий в ожидании освобождения.       Он взял Хар за руку и направился к люку, задержавшись, чтобы оценить обстановку. Убедившись в безопасности, он повёл Хар на пляж. Ночи была темна, но луна щедро освещала пространство, отбрасывая нежный голубоватый отсвет на девственный, искрящийся песок. Это размывало его, превращая всё в единую сине-чёрную массу, и глаза его стали казаться вампирскими, неестественно бледными и потусторонними.       Всё ещё сохраняя кошачье выражение лица, словно объевшегося сметаной, он самодовольно ухмыльнулся, закуривая две «Джульетты» одновременно, и протянул ей одну. Хар сидела на песке, вслушиваясь в мерный шум набегающих волн. Вокруг на многие мили не было ни единой живой души — если не считать тех, кого они наверняка знатно побеспокоили в бункере.       Её возлюбленный устроился рядом, обнимая за талию, поглаживая бок и играя с персиковым пушком, обнаруженным им там, едва касаясь горячими кончиками пальцев. — Ммм, — протянула она, — они даже лучше, чем я вспоминала.       Он смотрел на Хар, словно собираясь рискнуть. — С этим во рту ты выглядишь просто неотразимо.       Хар игриво шлепнула его тыльной стороной ладони, слегка сжав его колено в том месте, куда его ударила. — Джон Прайс. Как ты это делаешь? Каждый раз. — Что делаю, любовь моя? — Превращаешь самый худший день в моей жизни в один из лучших.       Он поцеловал Хар в лоб — невесомо, смакуя каждую секунду. Она ловила шум прибоя, гулкий, непрерывный, пока он не произнес: — Это просто дни, милая. Они начинаются, таща за собой тонны дряни, и заканчиваются. Если позволишь, они пронесутся мимо тебя. Каждый из них, даже самый скверный, — это чудо, верно?       Они сидели на песке, делили сигареты, болтали, смеялись, плакали. Прайс цитировал Шекспира, Неруду, Йейтса. Рассказывал, как научился танцевать. Он успокаивал Хар, вновь повторяя все свои обещания: просторный амбар для Сите, крепкие замки на воротах, кровать королевских размеров, чтобы в ней можно было утонуть вдвоем. Камин в кабинете. Он повторял эти клятвы вслух, чтобы Хар знала — это всерьез.       Обратно они шли, взявшись за руки. Свернувшись на чистой, просохшей простыне, он тихо посапывал, уткнувшись лицом в ее шею, а она представляла себе камин и диван, где он рядом, свернувшись клубочком, освободившись от груза долга. Удовлетворенный справедливостью или местью. Свободный, чтобы прыгать, бегать и носить ее на руках все эти подаренные ему дни.