Стрелок

— Ты не опасаешься, что Грейвс за нами следит? — поинтересовалась Хар, потягивая обжигающий ванильный чай.       Кофейня представляла собой скромное, уютное местечко с несколькими столиками на улице, где царила удивительно умиротворяющая атмосфера. Обслуживающий персонал был превосходным. Неудивительно, что Прайс испытывал здесь комфорт. Они сидели вместе, наслаждаясь видом на безлюдный парк, и наблюдали за парой сорок, выясняющих отношения из-за маленького жучка, застрявшего в траве.       Прайс, сделав глоток крепкого черного кофе, отрицательно покачал головой. — Не здесь. Есть причина, почему я выбрал именно это место. Видишь вон то здание? Выглядит как обычный многоквартирный дом, верно?       Хар взглянула в указанном направлении и кивнула. Он пожал плечами. — Никаких квартир. Это территория АНБ. У Ласвелл есть три другие квартиры, закрепленные за моим подразделением, и в них она размещает оперативников ЦРУ. Здание за моим домом — офис оборонного подрядчика. Может, у Грейвса и есть осведомители в Лондоне, но если он хоть на шаг приблизится к двадцати километрам, окружающим этот чертов стол, он труп.       Кровь в ее жилах мгновенно застыла. Была просто власть, а была — абсолютная власть. Харон не могла вообразить, какие колоссальные средства необходимы Прайсу, чтобы уцелеть на своей должности. Она почувствовала горьковатый привкус чая во рту. — Я не хочу тебя пугать, дорогая, — он погладил её колено. — Я знаю, — Хар мягко улыбнулась, — я в порядке. — Сегодня я покажу тебе, как защищаться. Не хочу, чтобы на тебя ещё раз напали. Надо было раньше, но я не подумал. — Это неважно, — выдохнула она. — Почему? — спросил он, искренне озадаченный.       Девушка уставилась на него, пытаясь понять, несёт ли он чушь или действительно верит, что она способна за себя постоять. — То, чему ты меня научишь за три дня, ничто по сравнению с десятилетним опытом, который у всех остальных солдат. Представь, что ты попросил бы меня сразиться с Газом через три дня. Ты хоть на секунду поверил бы, что у меня есть шанс?       Прайс уставился в свой кофе, пытаясь найти в гуще какой-то секрет, разглядывая там знак. Он вздохнул. — И что мне теперь делать, любимая? Отправить тебя домой ни с чем? — О каком доме речь? Мы даже не знаем, доведётся ли мне когда-нибудь вернуться. — Не смей так говорить, — в его голосе сталь звенела, словно застывшая лава. Шипение, гневные нотки. Предупреждение, скрытое за этой реакцией.       Она снова взглянула на него, пытаясь, на этот раз, заглянуть ему в душу через глаза, пытаясь убедить себя, что ему не нужно будет тосковать, если всё обернётся совсем плохо. Стараясь смириться с тем, что Хар будет грустить каждый раз, когда он уйдёт, осознавая вероятность того, что он может не вернуться. Или, что ещё хуже, вернуться, но уже другим. — Хочешь покормить уток? — неожиданно спросил он, сменив тему и меняясь сам. — Конечно, — улыбнулась она, счастливая притвориться, что кровь не полна миллионами нанитов. Что не существует угрозы неминуемой ядерной войны, единственным спасением от которой была Хар.       Он шёл рядом, крепко сжимая её руку, застёгивая её пальто, чтобы она не замёрзла, и говорил ей: — В молодости я почти не спал. Мне казалось, я должен верить, что враг никогда не спит, и какой смысл тогда спать мне?       Харон сжала его ладонь, ощущая большие, округлые костяшки его большого пальца. Он продолжил: — Но ведь все спят. Отдыхают. Именно тогда, когда ты должен выложиться по максимуму, вот эти моменты, когда можно было бы просто проявить терпение, просто отдохнуть, станут тем, о чём ты будешь жалеть, — он остановился у кромки пруда, забрасывая четвертинки в автоматы с кормом для уток, и поворачивая пластиковую ручку, отмеряя небольшую порцию. — И если я стану бесконечно искать могилы, охотиться на террористов, обезвреживать бомбы, я стану тратить все усилия впустую.       Она следила за ним, каждое его движение не ускользало от неё, в руках шарики, взгляд прикован к его лицу, Хар слушала. — Ты – то, ради чего я воюю. Если я позволю тебе жить в бункерах, таскать оружие и жать на спусковые крючки, я уничтожу больше террористов? Да, любимая, уничтожу. Но ради чего? Чтобы видеть, как ты страдаешь в этой тьме вместе со мной? Наблюдать, как их гребаное зло пачкает всё хорошее, что в тебе есть? Чтобы отнять у тебя счастье? Нет. Ни хрена подобного.       В его ладонях тоже были шарики, он спустился к берегу и уселся на плоский камень, она села рядом. — Они всегда говорят, — он покачал головой, с горечью в голосе, — что это всего лишь ещё одно задание, или, может быть, последняя операция. Она никогда не бывает последней. Зла всегда больше. Неужели я умру со свистом пули в голове, так и не успев прожить эту жизнь, как я её, чёрт возьми, хочу прожить? — Когда это закончится? — спросила она, бросая несколько гранул ждущим рыбкам, зная, что она тут, чтобы покормить их, веря ему и не подозревая о собственной предрасположенности к насилию. Люди и их ярость. — Макаров. Как только его кровь окропит лезвие моего гребаного ножа, с меня хватит. В отставку. Продаю дом. Бегу за тобой, куда бы ни занесло. Его место наверняка займет очередной придурок, но это головная боль Газа. Он уже взрослый. Никто из них не ребенок. Справятся без меня, — усмехнулся он про себя. — Они, блять, уже справляются. — Это месяцы? Годы? — волновалась она, предвкушая, что произойдет за это время. Так много нового произошло с ней меньше чем за месяц. Годы могли бы построить совершенно новые миры, если бы все осталось по-прежнему.       Он вздохнул и покачал головой. У него не было ответа, но он так хотел его получить.       Первыми пришли, может быть, рыбки, но вскоре появились маленькие желтые утята, мечтающие о лакомстве, а за ними приглядывали пара родителей, более недоверчивые, чем их малыши. Они наблюдали, как утки окунали клювы в холодный пруд, чтобы выловить брошенные гранулы, и стряхивали их, чтобы раскрошить. — Как думаешь, ты станешь меня здесь ждать? Я понимаю, что прошу о многом, любимая. Я знаю, что ты бросила Гейтса и Сите, Эстреллу и лошадей… Я осознаю, о чем прошу. Но, по крайней мере, если ты будешь здесь, я буду знать, что он не сможет тебя коснуться. У тебя будет защита. И если со мной что-то произойдет, Ласвэлл... — Cállate. Mierda, — Харон проклинала его, умоляя заткнуться. Он произносил слова, с которыми она сейчас не могла справиться. — Джон, — продолжила она, — давай, прежде чем решить, просто выслушаем, что они предложат. Времени у нас не так много, а то, что есть… — Он обернулся к ней, бросая остатки шариков в пруд, заставляя уток спешно гоняться за ними, а круги от них нарушали спокойную гладь воды. — Нас ждет вечность, милая. Навсегда. Ведь я твой, навеки. И для этого мне не нужен поп, чтобы подтвердить, что ты — моя. Ты принадлежишь мне, и точка. Я хочу, чтобы ты вслушался внимательно в каждое мое слово, а потом мы вернемся в квартиру, разденем друг друга, будем смотреть старые фильмы, пока не уснем, прижавшись. Ты готова слушать?       Хар взглянула ему в глаза, околдованная его напором, словно поводок и ошейник, притягивающим её к нему, как верное домашнее животное. Он говорил размеренно, чтобы она могла проникнуть в смысл каждого слова: — Я собственными руками убью этого чертова Владимира Макарова. Я уничтожу его банду террористов и сажусь в самолет. Как только выйду из него, сдам документы и немедленно вернусь сюда. Мы вместе соберем твои вещи и уедем. Вместе. Иного финала этой истории не предвидеть. Я понятно изъясняюсь? — Да, papi. Está claro.       Он сжал Хар в объятиях так сильно, что та почти лишилась воздуха. Капитан покачивал ее на камне взад и вперед, больше успокаивая себя, чем ее, осыпая поцелуями волосы, затем щеку, уткнувшись носом в ее шею.       Слово капитана — закон, Прайс проводил Хар обратно в дом, помог раздеться и устроиться в кровати. Он принес ей бутылку воды, немного винограда в большой миске, высокий стакан виски и стопку книг и фильмов, сам же завалился на кровать, чтобы просмотреть их вместе с ней. — Что душа пожелает, любимая? Что-нибудь романтичное? Экшен? Может, кунг-фу?       Хар взвизгнула от смеха, ощущая себя так, словно оказалась на пижамной вечеринке. Так невинно. Так далеко от того, что творится за их дверью. Он пробудил в ней желание поддаться гедонизму, разделить его со всей полнотой чувств, быть снисходительной. — Ой! Лоуренс Аравийский! Можно нам посмотреть его, пожалуйста? Es mi favorita. Mi abuela всегда ставила ее мне и готовила hojarascas. Ей понравился этот фильм. Не думаю, что я когда-либо видела его на английском, только в испанском дубляже. — Все, что захочешь, детка.       Он активировал телевизор (который маскировался под настенную живопись — во сколько ему это обошлось?), а затем улегся рядом с ней в постели. Он тоже был обнажен, абсолютно открыт и ничуть не смущен. С ним Хар ощущала себя столь непринужденно, словно никогда и не была стесненной. Словно весь мир с его барьерами остался где-то далеко внизу.       Мягкий свет окутывал комнату, в телевизоре шёл фильм. Он раскуривал маленькую сигару, позволяя ей скорее тлеть, нежели жадно курить. Она спокойно лежала на его плече, но ему хотелось большей близости. Прайс посадил её перед собой между своих вытянутых ног, прислонившись спиной к изголовью кровати, чтобы она могла прижаться плечом к его груди. Харон почувствовала, как его мягкий член коснулся её поясницы. Он обхватил её за талию и укрыл обоих одеялом.       Не прошло много времени, как она начала гладить его руку, перебирать пальцами густые волосы на его коже, скользить по старым татуировкам. Он поцеловал её в мочки ушей не для того, чтобы отвлечь от просмотра, а потому, что хотел поцеловать Хар, наслаждаясь запахом её кожи. От него пахло табаком и корицей.       Без лишних церемоний, во время кульминационной сцены, когда Али убивала Тафаса, она ощутила, как рука Прайса проникла между ее ног. Он касался Хар нежно, из любопытства, без явной мотивации. Он не стремился ее завести. Ему просто хотелось прикоснуться к ней, словно в магазине, выбирая безделушки, которые блестели слишком ярко, чтобы устоять. Это вызывало томление и позволяло расслабиться в его теплых объятиях. Он наклонился и прошептал: — Знаешь, солдаты в этом фильме — настоящие солдаты. — Что? Неужели?— прошептала девушка, отвечая улыбкой на его мелочи. — Да, целая бригада арабского легиона. Вот это кино, да?       Джон продолжал курить, наслаждаясь каждой затяжкой. Хар взяла виноградинку и накормила им его. Он позволил ей прикурить от его сигары. Они немного выпили его виски. Его присутствие, заполнявшее пространство — его и ее — легко читаемой сенсорной перегрузкой, было всеобъемлющим. Она касалась его кожи, пробовала его напиток, слушала его шепот, смотрела фильм, вдыхала запах его сигарет. Все это мгновенно вскружило голову. Тот факт, что в данный момент он был по уши в ее влажной киске, был лишь еще одним элементом его ненасытной жажды удовольствия.       Он отыскал нужную точку, надавив на которую, он мог сделать ее влажной. Описывая небольшие круги, он приближал ее к оргазму и удерживал там, не отталкивая, но и не позволяя достигнуть его, в мучительном подвешенном состоянии. Хар дрожала всем телом и ощущала, как он полностью затвердел, осознав свой триумф.   — Приятно, милая? Хм? — Ммм...— тихо простонала Хар, все еще поглаживая его руку, чувствуя, как напрягаются мышцы внутри нее.  — Эта прелестная маленькая киска хочет кончить? — Sí, amor. Porfa. — Возьми меня, детка, — потребовал он.       Харон приподнялась, скользнула рукой между бедер, направляя его голову к своим мягким изгибам, и влажно села на него.       Он сжал ее бедро, не давая ей толкаться вперед, возвращая на место. Его рука вернулась к ней, он начал массировать клитор маленькими круговыми движениями, размеренно двигая членом внутри нее. Она почувствовала, как ее мышцы невольно сжались в ответ. — Как хорошо, чертовски прекрасно. Давай, любимая. Намочи меня.       Внутри девушки нарастало крещендо, подобное ревущей симфонии, кровь шумела в ушах, Хар ощущала прикосновение его бороды к своей коже, пока он целовал ее в шею. Когда она достигла предела, он простонал вместе с ней, растворяясь в наслаждении, позволяя ему накрыть себя, как и желал. — О, сладкая моя. Ты невероятна. Позволь мне остаться... тсс, тсс, да, именно так. Дыши глубже, любимая. Дай мне побыть таким. Пожалуйста, — умолял он. — Claro, papi. Lo que quieras.       У неё возникали сложности с возвращением к норме после оргазма. Обычно наступало небольшое облегчение, некоторая остановка удовольствия, но когда его твёрдый член просто оставался внутри, твёрдый и неподвижный, Хар продолжала трястись и вибрировать от эротического возбуждения. Даже если она кончала настолько мощно, что ей перехватывало дыхание, если он был в ней, девушка чувствовала, что он может заставить её кончать снова, и снова, и снова.       Но он так не поступал. Он разрешил ей закурить от его сигары. Накормил виноградом. Заставил выпить воды. И он спокойно смотрел фильм, заставляя её кончать от своего умения всякий раз, когда ему этого хотелось.       Фильм подошёл к концу, и в комнате наступила тишина, слышны были только влажные звуки её измученного влагалища. Харон тяжело дышала, словно пробежала длинную дистанцию, а её тело посылало безумные сигналы, стараясь не позволить ей потерять сознание. Хар видела звёзды, когда приближалась к этому, боролась, когда у неё кружилась голова. — Джон... — прошептала она его имя. — Пожалуйста, помоги мне. — Ты такая нежная, согреваешь меня, позволяешь чувствовать твой маленький пульс там, внизу. Моя идеальная девочка. Самая красивая киска в мире, да? — он начал входить в нее. — Она просто создана для этого огромного члена, любимая. Смотри, видишь, как он тебе подходит?       Он провел рукой по небольшой выпуклости внизу живота, отчего Хар почувствовала себя еще более наполненной, чем обычно. Она кончила снова, сильно и быстро. Они приближались друг к другу, и теперь они были полностью вне всякого контроля. — Ты хорошая девочка. Кончи еще раз, я хочу их все. Черт возьми. Я хочу их все. Все для меня. Моя. Моя гребаная женщина. Блять! Черт!       Член Прайса так сильно пульсировал внутри, что Хар, прижимая руки к своему лону, ощущала это кожей. Она была настолько влажной, что его сперма ощущалась как нечто большее, и только когда он вышел, достав полотенце из ниоткуда, она увидела липкие последствия.       Он не отпустил ее полностью. Он вынул свой член, но продолжал играться со своей спермой, пока Хар сидела на полотенце, втирая ее в себя, в складочки, нанося на внутреннюю сторону бедер, в ложбинку между ягодицами и ногами, на живот, и, наконец, он окунул палец в ту пену, которую он создал в ней, и накормил ею. Хар жадно принимала это, трахалась, подчиняясь даже малейшим его желаниям, и он снова погружался, чтобы попробовать это на себе, смазывая этим соски в знак победы. — Я люблю тебя, милая девочка. Не забывай об этом, — он прижал ее к себе и прошептал отчаянным и голодным голосом. — Никогда, Джон. Ни за что на свете.       Затем он приподнял ее подбородок, чтобы она могла ответить на его поцелуй. Проявив властность, он стремительным движением поднял девушку с постели и перенес в ванную. Он усадил ее на край и открыл краны. Когда вода наполнила ванну, она вошла в нее, позволяя горячей влаге обволакивать тело.       Хар разрешила ему помыть себя, он помог ей с волосами, а когда все было закончено, вытер ее полотенцем. Он сменил белье, оставив ее в одиночестве, чтобы она могла справить нужду, но, едва Хар вернулась, он снова затащил ее под одеяло. — Ну что, следующим будет "Томбстоун" или "Бригадун"? — И то, и другое. Безусловно, и то, и другое, — захихикала Харон.       Он прижимал ее к себе всю ночь, наслаждаясь виски и ароматом сигар. И любил, любил, любил.