Бессонница

      Бессонница — одно из самых распространенных патологических состояний, которым страдает каждый третий человек на Земле. Тем не менее, у каждого пациента есть своя история, связанная с причинами её появления.       Для Томоко, живущей в шумной городской среде, которая зачастую не дает людям и минуты покоя, не было удивительным узнать, что человек, сидящий перед ней, страдал от бессонницы, однако она прекрасно знала, что за безобидным на первый взгляд расстройством могли скрываться куда более зловещие психологические травмы, стрессовые состояния и другие патологии.       Бессонницу она уже лечила, и, как говорили её пациенты, довольно успешно.       — Сатору, Вы сказали, что страдаете бессонницей с семнадцати лет, значит, Вы достаточно хорошо помните тот момент, когда впервые столкнулись с этой проблемой. Скажите, в то время у Вас бывали дни, когда Вы засыпали достаточно спокойно и быстро?       Сатору потер глаза и едва слышно вздохнул.       Нет, конечно. Как он мог уснуть, если каждый раз, когда он закрывал глаза, видел лишь последнюю встречу с лучшим другом? Как он мог уснуть, если все это время его сжирали изнутри сожаления?       — Нет, — ответил Сатору, немного помедлив. — Первые пару месяцев, когда у меня появилась бессонница, я засыпал скорее случайным образом, когда очень уставал.       Томоко следила за всем: за тем, как менялся его голос, когда он заговаривал о прошлом, за тем, как расставлял паузы, будто бы пытаясь совладать с собой и подобрать слова. Накагава размашистым почерком вывела в блокноте несколько неаккуратных иероглифов (по правде говоря, скорее для того, чтобы чем-то занять руки — она все ещё нервничала из-за осознания того, какой человек сидел перед ней).       «心理的トラウマ».       — Я правильно понимаю, что до того момента у Вас произошло неприятное событие, которое сильно пошатнуло Ваше эмоциональное состояние?       — Да, — вновь помедлив ответил Сатору, будто бы нехотя.       — К этому мы вернемся немного позже, — немного сменила тему Томоко, обратив внимание на то, что Сатору немного расслабился, — Скажите, со временем состояние сна стало хуже? Было ли у Вас в последние три или четыре года ощущение, что Вы проснулись не отдохнувшим и разбитым?       — Почти всегда. Так скажем, за редким исключением.       — Как я понимаю, Вы высыпаетесь в том случае, если за некоторое время до сна испытываете большую физическую нагрузку.       — Да, почти во всех случаях происходит так.       Томоко кивнула.       — Вам удавалось уснуть быстро после алкоголя или приема седативных средств? Или, быть может, что-то ещё помогает Вам уснуть?       — Раньше я действительно быстро засыпал после того, как выпил, но сейчас я не пью. К тому же, со временем алкоголь только ухудшал сон.       — Это довольно закономерная реакция. Зачастую алкоголь также выступает катализатором бессонницы, вопреки всеобщему заблуждению. Перейду к следующему вопросу. Как Вы бы охарактеризовали свой жизненный ритм?       Сатору, склонив голову набок и отведя взгляд в окно, за которым скрывался не очень примечательный вид, будто бы задумался.       — Хм… Не знаю, скорее активный, даже слишком. У меня редко бывают выходные, и то приходится держать руку на пульсе и следить за происходящим. Хотя-я-я, — протянул Годжо более веселым голосом, — без меня там все загнется, и я это знаю.       Сатору явно не хотел вдаваться в подробности, рассказывая о своей работе, однако Томоко была достаточно осведомлена о роде занятий мужчины. Быть может, Годжо и звучал очень горделиво и напыщенно, но был совершенно прав: на его плечах держался весь мир магов. Накагава знала это и не пыталась узнать какие-то детали его деятельности.       — Получается, что на Вас возлагают довольно много обязательств и ответственности. Конечно, с такой установкой стресса становится куда больше. Это также один из аспектов, влияющих на бессонницу. Скажите, в детстве от Вас часто что-то требовали? Быть может, Вы довольно много учились или проводили мало времени за любимыми занятиями?       — О, не-е-ет, это не про меня и не про моих родителей. Если уж так подумать, то меня даже скорее немного распустили и дали многовато свободы. Во всяком случае, своему ребенку я бы не позволил делать то, что делаю я.       Томоко перевела взгляд куда-то наверх (будто бы вопросы ей писали высшие силы на потолке). Отметая детские травмы, она оставила для себя лишь одну цель — разузнать все о том событии, которое пережил Сатору в семнадцать лет.       — Я поняла Вас. Тогда задам несколько вопросов насчет Вашей семьи. Я так понимаю, что у Вас довольно теплые воспоминания о детстве, ну или, по крайней мере, вы не припомните что-то негативное. Что насчет семьи, которую создали или можете создать Вы?       — Нет, брак — никогда в жизни! Я не смогу жить с таким.       — Думаю, это вновь связано с жизненным ритмом. Вы довольно часто идете на риски?       — Можно считать, что да.       — В таком случае Ваше окружение — это по большей части коллеги по работе, верно?       — Да. Ну, ещё и ученики.       Томоко очень удивилась, однако не подала виду и нисколько не изменилась в лице. Вот уж чего она не ожидала, так это того, что Годжо не только сам является магом (да ещё каким!), но и обучает таких же, как он сам.       — Из всего разговора я поняла, что это не основной Ваш род деятельности, однако, судя по всему, довольно значимая часть. Скажите, как Вы чувствуете себя в роли сенсея?       — Местами тяжело, — рассмеялся Годжо, — Они слишком быстро растут, слишком уж много всего понимают.       Сатору вновь отвел взгляд голубых, блестящих глаз куда-то в сторону и улыбнулся.       — Да, — продолжил Годжо, — особенно мой. Я не поспеваю за его ростом.       Томоко зацепилась всего за одну фразу, снова пытаясь связать множество фактов о Сатору и составить из них цельное суждение.       — Вы сказали «мой», — сделала паузу Накагава, — это Ваш родной ребенок, или, быть может, кто-то из родственников?       — Нет, я его опекун.       — Вы взяли на себя не только большую ответственность, Сатору, но и делаете благое дело. Это достойно большого уважения. Скажите, какого возраста сейчас мальчик?       — Ему тринадцать лет, тяжеловатый возраст. Хотя он куда умнее меня в этом возрасте, и более зрелый. Он большой молодец. Готов поспорить, что если бы мне пришлось возиться с таким же, как я, я бы и дня не вытерпел, а он…       Сатору всем своим видом показывал то, насколько он был озабочен мальчиком и произошедшим с ним. Из раза в раз вспоминая события семилетней давности, он не мог скрываться от нарастающего чувства вины. Напряжение чувствовалось буквально в воздухе. Томоко поспешила прервать паузу.       — Вы можете назвать его своей семьей, или, быть может, ещё нескольких людей?       — Пожалуй, он и есть моя семья.       Томоко не сдержала улыбки, пускай и едва заметной. Каким бы эгоцентричным не казался Сатору, он все же был сложнее, чем на первый взгляд.       — Как давно Вы взяли над ним опеку?       Сатору, немного опустив уголки губ и нахмурившись, вновь стал серьезным.       — Семь лет назад.       Ударив скорее наугад этим вопросом, Томоко попала точно в цель. Вновь мимика и жестикуляция Сатору говорили за него — он становился слишком молчаливым в моменты, когда разговор сводился к неприятной теме. Накагава вывела ещё одно слово в блокноте.       «子供».       Все серьезные проблемы, возникшие в жизни Сатору, относились к событиям 2007 года — так прикинула Накагава. В возрасте семнадцати или восемнадцати лет Годжо перенес травмирующее событие, взял на себя большую ответственность за жизнь другого человека, неспособного отвечать за самого себя, при том, судя по всему, не переставая нести на себе бремя Сильнейшего. Наконец Томоко улавливала связь между несколькими яркими событиями из жизни пациента.       — Если вы готовы поделиться этим сейчас, то я все же спрошу: каким образом Вы взяли опекунство над мальчиком?       — Он потерял отца по моей вине.       Томоко нервно сглотнула. Задать вопрос насчет того, каким образом это произошло, она не решилась: она и без того потратила много времени на то, чтобы вывести Сатору на довольно откровенные ответы.       — Вы не должны обвинять себя во всех негативных событиях в Вашей жизни. Зачастую бывают вещи, на которые не в состоянии повлиять ни один человек, даже сильнейшие из нас, — подчеркнула Томоко последние слова, всматриваясь в лицо Годжо. Тот, как-то насмешливо и пренебрежительно хмыкнув, подпер кулаком подбородок и вновь отвел взгляд в окно.       «Он же не мог убить человека? Будь это действительно так, он не сидел бы передо мной. Или я ошибаюсь?»       Догадка током прошла через каждое нервное окончание в её теле. Томоко почувствовала, как коротенькие черные волосы на шее, выбивающиеся из пучка, вставали дыбом.       Годжо и сам не мог понять, что высматривал за стеклом. Там не было ничего, кроме высоток, заполоняющих собой алеющее в закате небо, узких перекрестков и дорог и снующих туда-сюда торопливых людей, как один облаченных в черные костюмы. Уныло и однообразно.       Сатору уже успел пожалеть о том, что пришел на прием. Быть может, дело было в самой Томоко, которая казалась самым обычным человеком, едва ли напоминающим психотерапевта из рассказов. С другой стороны, дело было и в нем самом: он слишком долго силился обратиться за помощью, и в конечном счете все равно оказался не готов открывать чужому человеку свои переживания. Понять его кому-то другому, а уж в особенности той, кто не была магом, было бы попросту невозможно.       Тем не менее, Сатору вновь ошибся.       — Сатору, сейчас Вам важно уяснить всего одну вещь, с которой и начинаются наши встречи.       Годжо перевел на неё свой взгляд, немного прищурившись. На него смотрели два черных, как угольки, глаза, таких, что не было видно даже зрачка. На белом лице Томоко не было румянца: она скорее выглядела болезненно с этими темными кругами под глазами, которые не удосуживалась перекрывать пудрой или чем-нибудь ещё. Черные жесткие волосы, собранные в низкий пучок, немного выбивались из прически и пушились у висков: Накагава работала с самого утра, и, видно, почти без перерывов.       «Пожалуй, выслушивать изо дня в день таких, как я, тоже выматывает».       — Рано или поздно Вам придется внести некоторую ясность и рассказать об основных моментах в Вашей жизни, которые волнуют Вас. Я не требую деталей, это ни к чему. Самое важное решение Вы уже приняли — Вы отправились на терапию, а значит признали тот факт, что хотите распрощаться со всем тем, что тяготит Вас. Сомневаться в своем решении сейчас — это нормально, вы не с первого сеанса увидите эффект, однако будьте уверены, что он будет.       — Томоко, я понимаю, что Вам тоже приходится непросто с такими, как я, и Вы стараетесь помочь, но есть те моменты, которые я не могу раскрывать никому.       Томоко ухмыльнулась и сделала ещё одну пометку в блокноте.       «殺人».       — Знаете, Сатору, я за время своей работы успела повидать разных людей. Кто-то из них был травмирован другим человеком, кто-то страдал от сожалений и ощущения от того, что совершил множество ошибок и, соответственно, травмировал кого-то другого. Все они переживали одинаково.       Тут-то Томоко и поняла, что смущало Сатору.       Если её догадка была верна (а она нисколько не сомневалась в правильности своих суждений), то Годжо просто не мог рассказать ей о многочисленных убийствах, пускай и совершенных с целью борьбы со злом.       На минуту Томоко подумала, что процесс бы значительно ускорился, если бы Годжо признал в ней мага, однако быстро отмела от себя подальше эту мысль.       — Я отступлю от этого вопроса, и тогда мы обратимся к нему, когда Вы будете в состоянии рассказать чуть более подробно о произошедшем, — сменила тему Томоко, после чего сразу заметила, что Годжо вновь расслабился.       — Я мог бы попросить Вас взять перерыв?       — Конечно, это не проблема.       — Отлично, — снова весело ответил Годжо, будто бы не он пару минут назад заявил, что приложил руку к чьей-то смерти, — Скажите, здесь есть вендинговый аппарат?       — Да, этажом ниже, слева от входа. Вас проводить до него?       — Нет, спасибо, я найду сам.       — Хорошо, — облегченно вздохнула Томоко, — Буду ждать Вас здесь.       Сатору ничего не ответил, лишь махнул рукой и немного улыбнулся. Как только дверь захлопнулась, а звуки его шагов стали едва слышны, Томоко шумно выдохнула и откинула голову на спинку кресла.       Контроль потока проклятой энергии занимал у неё немало сил, поэтому сеанс давался ей тяжело не только эмоционально, но и физически. В горле совсем пересохло, в животе неприятно зажгло: вместо положенного ужина Томоко проводила внеплановую консультацию.       Что-то подсказывало Томоко, что на заданных ею вопросах вся несложная часть консультации закончилась: узнать что-то большее ей не позволял сам Сатору, увиливая от ответов. Так или иначе, ей не оставалось ничего, кроме как расспрашивать его через силу.       — Ненавижу тянуть все клещами, — нахмурилась Томоко.       Годжо оказался действительно не таким страшным, как могло показаться на словах. Он — обычный человек со своими странностями, которого судьба вынудила взять на себя многовато. Сатору был уставшим, и для того, чтобы понять это, не нужно было быть психотерапевтом.       Главное, что отметила для себя Томоко, — его невозможность признавать слабость. Годжо не верил в то, что имеет право на любое её проявление, очевидно, из-за того, какое бремя он взял на себя. Следующий вывод напрашивался сам собой. Сатору, как занятой человек, едва ли мог выцепить для себя час или два свободного времени, чтобы посвятить его себе, и тот факт, что он так упорно пытался дозвониться до Томоко всю неделю означал лишь одно: в один момент терпеть накопившиеся чувства и переживания стало невыносимо.       Томоко посмотрела в окно. На Токио опускались огненные всполохи света заходящего света, отражаясь в стеклах зданий и автомобилей и ослепляя прохожих. Столица Японии медленно погружалась во тьму, готовясь спустя некоторое время вновь засиять искусственным светом.       Накагава крутила кольца на узловатых пальцах, как и любой другой человек пытаясь чем-то себя занять, лишь бы не думать чего-то лишнего. Уже пришло время вновь возвращать контроль над эмоциями и проклятой энергией, однако и то, и другое давалось ей с трудом. В любом случае, выбора не было: Томоко наотрез отказалась от идеи раскрыть свою сущность Годжо.       Надо сказать, что Накагава вовремя сориентировалась и взяла все под контроль: Годжо к тому моменту уже возвращался к кабинету. Еще до их личной встречи он был убежден, что в лечении Томоко использовала проклятые техники, однако при знакомстве не заметил никакого необычного потока проклятой энергии. Как ему показалось, Накагава обладала ей в такой же степени, как и любой другой человек, а потому он и не признал в ней мага.       За тот вечер Годжо ошибся в очередной раз.       Когда Сатору пересек порог кабинета, сжимая в левой руке две упаковки виноградных сладостей, Томоко уже сидела с блокнотом и что-то активно записывала насчет приемов, назначенных на следующий день.       — А, я даже не спросил, — начал Годжо, — Вы не против еды во время приема?       — Главное, чтобы она не мешала Вам говорить, — усмехнулась Томоко. Нет, про таких пациентов говорили не «особый» или «необычный», а «экстраординарный». Ни одному из её пациентов такое даже в голову не приходило.       — Вот и славно, — расплылся в улыбке Годжо и поспешил усесться поудобнее, вновь вытягивая перед собой ноги.       — Итак, мы остановились на том, как Вы проводите основную часть своего времени. Вы часто общаетесь с коллегами?       — Вполне, хотя я провожу много времени в командировках за границей и по Японии. По большей части здесь я провожу много времени с подопечными.       — Я так понимаю, что это учащиеся при Вашем рабочем месте?       — Вроде того. Я там раньше сам учился.       — А как давно Вы работаете?       — Хм, наверное, лет с шестнадцати и начал. То есть ещё в то время, когда учился.       Стоило Сатору заговорить о том времени, как он вновь поменялся в лице, стал хмурым и обеспокоенным.       — Я правильно понимаю, что у Вас есть не самые приятные воспоминания с последних лет обучения?       — Да, — ответил Сатору, раскрывая пачку конфет.       — Это связано с учителями или, быть может, с друзьями?       Было видно, что Годжо сделал усилие над собой и наконец пошел навстречу Томоко.       — Тогда я потерял своего лучшего друга. Ну, не в том плане, в котором Вы подумали, — поспешил исправиться Годжо.       Вот оно, больное место, которое Томоко нащупала еще с первых минут безошибочно. Именно эта история из двух тяжелых могла быть раскрыта, однако Накагава ещё даже не предполагала, сколько важных моментов собирался опустить Сатору.       — Это было разочарование в человеке?       — Скорее в том, что он делал. Но, в общем и целом, наши пути разошлись, а ближе него у меня никого не было.       — В юношеском возрасте такие изменения в личности являются нормой. Жизнь предоставляет слишком много обязанностей и ответственности, и не каждому удается сохранить свои убеждения.       — Он, выражаясь возвышенно, встал на сторону зла. И, как мне кажется, я мог бы повлиять на него. Такого могло не случиться, но я заметил все это слишком поздно.       Томоко вздохнула тяжело, как-то сдавленно. Она слышала о таком не в первый раз. Годжо, видно, от стресса, начал есть.       — Если вы переживали тяжелую ситуацию вместе, и он выбрал путь, который отличается от Вашего, Вы не должны корить себя за это. В большинстве случаев такие решения принимаются не за один раз и не за несколько. Серьезным изменениям в личности предшествует множество событий, которые мало зависели от Вас.       — Этот человек был равным мне, абсолютно равным, а сейчас мы стоим по разные стороны этого мира.       Томоко нахмурилась. Сатору ни в какую не хотел раскрываться, и это начинало тяготить: Накагава просто не понимала, что крылось за его жизненными историями, а потому и не знала, как направить мысли мужчины в нужную сторону.       — Испытываете ли вы чувство вины, и если испытываете, то почему считаете, что Вы виноваты?       — Я считаю себя ответственным за то, что не указал ему путь. Мы всегда равнялись друг на друга, но после одной ситуации отдалились, потеряли связь и в конечном счете разругались.       — Вы могли бы меня посвятить в подробности той ситуации? Что конкретно произошло?       — Я не думаю, что это имеет хотя бы какое-то значение.       — И, как я понимаю, Вы не можете распространяться о том, что делает этот человек сейчас.       — Именно, — горько усмехнулся Годжо, прищурив голубые глаза.       Осознание собственной силы приходит к каждому человеку по-разному. Томоко Накагава, к примеру, была убеждена в том, что никогда не станет равной магам, а потому скрывала свои слабые магические техники. Быть может, так она бы и провела всю свою жизнь, только волей случая к ней на прием попал сильнейший маг современности, обладающий как непостижимым могуществом, так и шрамами на сердце, которые не лечили люди, деньги, слава и сила.       Пусть Накагава и не была сильнейшим магом, врачом-хирургом или военным, она тоже умела спасать жизни людей. Она знала, какую ответственность несет за каждого человека, который обратился к ней. Случай с Годжо не был исключением, однако требовал особого подхода. Так Накагава приняла важное не только для Сатору, но и для себя, решение.       — Сатору, я немного отойду от темы нашего разговора. Скажите, что вы считаете самым главным в общении между человеком и психотерапевтом?       — Хм, дайте подумать, — ответил немного безучастно Сатору, вновь помедлив, — Хотя… Я все же понял, к чему Вы клоните.       — Доверие, Сатору. Любые человеческие взаимоотношения выстраиваются на его основе. В случае с психотерапией все происходит по аналогичной схеме. Я знаю, что Ваш образ жизни не позволяет доверять каждому человеку, я прекрасно понимаю, почему сейчас вы не хотите говорить об определенных вещах, однако без этого мы не сможем проводить терапию так, как нужно. Сейчас я делаю шаг навстречу Вам, поэтому хочу надеяться, что и Вы поступите так.       Сатору не торопился с ответом: он слушал молча, не совсем понимая, зачем Томоко отступила от темы разговора, однако внимал каждому её слову. Сама Накагава, почти не веря в реальность происходящего, вновь покрутила кольцо на среднем пальце, расслабила плечи и кисти рук, наконец давая волю проклятой энергии, которая в течение всего разговора норовила пробиться наружу.       Томоко впервые в жизни пошла на риск ради того, чтобы разговорить пациента и дать тому понять, что его слушателю можно доверять.       Волна проклятой энергии настигла Сатору молниеносно. Бьющий во все стороны поток никак не унимался: Томоко слишком долго поддерживала уровень энергии, соответствующий уровню обычного человека. Сатору усилил технику бесконечности, однако осознав, что ему не грозит опасность, тотчас развеял её, ведомый искренним любопытством. Он хотел ощутить материю на себе: холодная и при том мягкая, она расползалась по комнате, забиваясь по углам, витая в воздухе, оседая на пол и все поверхности. Проклятой энергии у Томоко было очень много, и это искренне удивляло Сатору: он не понимал, почему не почувствовал раньше и капли от того, что почувствовал сейчас.       — Между мной и Вами пропасть. Я никогда не смогу в полной мере понять, какое бремя Вы взяли на себя, однако я понимаю, с чем Вам приходится сталкиваться изо дня в день ради таких слабых, как я.       Годжо не мог вымолвить и слова, так и оставшись сидеть с конфетой в руках.       — Сейчас я хочу, чтобы Вы уяснили, что в этом кабинете Вам не надо никому доказывать, что Вы — Сильнейший. Даже самым сильным магам порой приходится непросто.       — Я не понимаю…       — Если Вы про то, что не почувствовали проклятую энергию раньше, то немного объяснюсь: я умею контролировать ее с неплохой точностью. По крайней мере, маги третьего и четвертого уровня не чувствовали её. Вы же не почувствовали её в том числе и потому, что испытываете особую усталость, такую, какую не испытывали никогда.       — Здесь не справилась даже техника Шести глаз, — тихо произнес ошеломленный Сатору.       — Слабым часто приходится идти на ухищрения. Я задам главный вопрос: Вы готовы поделиться произошедшим с Вами?       Все еще растерянный Сатору вглядывался в её лицо и не мог понять, каким образом он так просчитался. Он вновь медлил с ответом, не решаясь произнести и слова.       — Сатору, я хочу помочь, но не смогу сделать это одна, — продолжала Томоко, смотря в голубые глаза в упор. В тех заиграли искорки интереса и удивления.       — Я расскажу все, тем более теперь понимаю, что об устройстве магического мира Вы осведомлены. В таком случае у меня будет всего одна просьба.       — Конечно. Какая же?       — Мы могли бы перейти на «ты»?       — Хорошо, — ответила Томоко, почти не раздумывая.       Томоко долила воды в стаканы, протянула один Сатору, а другой осушила за два глотка.       Обеспокоенное лицо Годжо выражало не то смятение, не то удивление. В его взгляде промелькнуло сожаление. Томоко догадалась: её несложный, по личному мнению, трюк напомнил о чем-то неприятном. Видно, таких воспоминаний у Годжо был целый ворох.       — Я мог бы тоже отступить от темы?       — У Ва… — запнулась Накагава, — у тебя какой-то вопрос?       — Да. Я хочу знать, как тебе удалось обвести вокруг пальца Шестиглазого мага, который видит потоки проклятой энергии с совершенно иной точностью.       Томоко призадумалась.       — По правде говоря, для меня это привычное дело. Я почти всегда держу контроль над проклятой энергией, особенно среди скоплений людей. Я научилась этому года три или четыре назад, точно не вспомню. В университете я научилась контролировать почти все.       — Я вижу, что тебе не занимать самообладания, но контроль проклятой энергии — это совершенно другое, другой уровень. Оно должно отнимать кучу сил, особенно при том, что она у тебя какая-то…       — Если ты про то, что её многовато для мага моего уровня, то соглашусь. В любом случае, она — не мое преимущество, а скорее мой изъян.       — С чего же ты так решила? — хмыкнул Годжо, откидываясь на спинку стула.       — В мире магов мои способности ничтожны. Да и, по правде говоря, в мире обычных людей моя техника не имеет никакого значения. Я могу влиять разве что на детей и время от времени изгонять низшие проклятия, которые подсаживаются к людям.       — Получается, никакого влияния на сознание людей через магию, как я предполагал?       — Если бы все было так просто, то многие маги, вроде меня, могли бы исцелять почти все, что угодно.       — Тогда почему ты решила перестать контролировать проклятую энергию во время сеанса со мной? Должен признать, что я мог и не заметить ауры, которую ты так умело скрываешь.       Томоко, прикрыв глаза, склонила голову сначала в один бок, а затем в другой, разминая шею.       — Может, от мира магов я и правда далека, но все же кое о чем осведомлена, а потому сделала вывод, что большинство историй из своей жизни рассказать обычному человеку ты не сможешь. Особенно, если речь доходит до убийства.       Сатору даже не мог понять, чему поражался больше: тому, что его так легко надурили, тому, что перед ним сидел маг или тому, как этот самый маг одними словами мог всполошить все его нутро.       Томоко била не в бровь, а в глаз.       — У тебя частые миссии по изгнанию проклятий, это было понятно сразу, ещё до встречи. Тем не менее, лишь одна из них оставила серьезный отпечаток, и именно про неё я и хочу узнать.       Сатору вздохнул, прикрыв глаза, собираясь с мыслями.       — Летом 2006 года мне и моему бывшему лучшему другу дали миссию, в ходе которой мы должны были сопроводить ребенка на верную смерть, но закончилось это всё… для ребенка в любом случае плохо. Но я не предполагал, что на той миссии я убью совершенно другого человека.       Томоко слушала его внимательней, чем кого-либо ещё из своих пациентов, цеплялась взором черных глаз то за мимику, то за жестикуляцию человека, сидящего перед ней. Единственное, что имело значение для неё в тот момент — речь Сатору, слишком неуверенная для такого человека, как он. Каждое слово давалось ему с трудом: он то и дело о чем-то задумывался, делал паузы, вздыхал едва слышно, но тяжело.       Образы Рико Аманай и Мисато Курой в его сознании были такими яркими, будто бы он видел обеих изо дня в день. Даже спустя девять лет после смерти обеих Годжо помнил каждую деталь: их лица, голоса, мимику, даже фразы.       Нет, не отпустил ни Рико, ни Тоджи, ни Сугуру.       Томоко давала тому говорить и почти не задавала вопросов, опасаясь, что тот вновь замолкнет и попытается уйти от темы.       — И Сугуру поддержал твое предложение?       — Да. Я бы сказал, не раздумывая. Мы все обсудили с ним и дали ей выбор. Ей было всего четырнадцать: она не должна была умереть так рано, — со злобой произнес Сатору.       — Миссия проходила успешно до некоторого момента, верно?       — За её головой охотились две группировки, но они были не ровней нам. Но был и третий, он действовал в одиночку. Именно его я и убил.       Томоко сглотнула и опустила взгляд в блокнот. Всего три пометки: психологическая травма, ребенок, убийство. Последней пометки она не оставляла ещё ни разу в жизни.       — Тебя преследует чувство вины за произошедшее? Почему ты считаешь, что поступил неправильно, если действовал в целях миссии и ради защиты девочки?       — Вина? — хмыкнул Сатору, вскинув брови, — да нет, он был тем ещё ублюдком, резал направо и налево. К тому же, из Дзенинов. Ну, это же вряд ли тебе о чем-то говорит, — поспешил добавить Годжо.       — О, нет, напротив. Насчет них я просвещена куда больше, чем о других кланах, — качнула головой Томоко.       — Тогда тебе известно о том, что такое Небесное проклятие. Он и стал его жертвой. Был примерно таким же, как ты, — продолжил Годжо, прищуриваясь и вглядываясь в лицо Томоко. Та, в свою очередь, немного напряглась.       — В каком плане?       — У него не было проклятой энергии. Он был единственным человеком на Земле, который мог видеть и ощущать проклятия благодаря органам чувств и физической силе, не имея и капли проклятой энергии. Сверхчеловек, — протянул Сатору, вновь возвращаясь в удобную позу, — И ты была вторым человеком после него, проклятую энергию которого я не почувствовал.       — Тот факт, что он не обладал проклятой энергией, имел значение в бою?       — О, ты бы знала, какое. Ему почти удалось прикончить меня. Если бы не обратная техника… Ха, до сих пор мурашки пробирают!       Сатору, очевидно, пытался отшутиться и отойти к более поверхностному рассказу, не затрагивающему такие детали. Вынести слишком много личного — вот, что хотела от него Томоко. Вернее, так казалось самому Годжо.       — Ты же понимаешь, что тебе придется рассказать даже об этом? Люди, которые сталкиваются со смертью, меняются, а в твоем случае — меняются кардинально. На то, чтобы перенести подобное событие, требуются и время, и силы, и до тех пор, пока ты сам не примешь этот факт, это будет продолжать тяготить тебя.       Сатору вновь подпер голову кулаком и, склонив её набок, вновь посмотрел в окно, будто бы за ним было что-то интересное.       — В тот момент, когда я вернулся к жизни, я чувствовал только эйфорию. Я стал Сильнейшим именно тогда. Я подчинил себе все техники, доступные мне, и отомстил ему.       — Сможешь более подробно описать свои чувства в тот момент, когда ты… когда ты вернулся к миру?       — Чувства?.. — протянул Сатору, переведя взгляд в потолок.       По правде говоря, он не испытывал ненависти, гнева, ярости — ничего из этого. В ту минуту Сатору увидел мир совершенно иным взглядом, в других красках. Все вокруг него, казалось, захотело жить ещё больше, чем прежде.       Он помнил, как блестело солнце, отбрасывающее на землю свои янтарные лучи, теплые, мягкие. Шелест зеленых, молодых листьев сакуры, полет умиротворенных птиц, даже не смеющих прерывать благословенное затишье на земле своей песней, убаюкивающий ветерок, едва колыхающий слипшиеся от крови волосы и разорванную одежду, покрытую бурыми пятнами. Под ним — мир, пребывающий в гармонии, и человек, чьи глаза были наполнены то ли ужасом, то ли решимостью.       — В небе и на земле из достойных лишь я. Да, я сказал так. Вроде бы.       Томоко нервничала не меньше самого Годжо. Прокручивая кольцо на пальце, с каждым новым словом Сатору она чувствовала всполохи своей проклятой энергии, неконтролируемые, бьющие по всему телу, от головы и до кончиков пальцев.       — А потом я убил его. Мы даже не успели поговорить. Он только бросил одну фразу насчет своего сына. Сказал, что продал его клану Дзенин. Он так намекнул на то, чтобы я забрал его ребенка.       Томоко не отрывала взгляда от его уставших глаз: она все пыталась разглядеть в них хотя бы какую-то эмоцию, но видела лишь обиду и боль. Они невидимой нитью проходили по всему его телу, заставляя Годжо тянуть груз прошлого вместе с собой в течение всей жизни.       — И это тот самый ребенок, над которым мы взял опеку?       — Да. Я видел во сне лицо его отца, которого убил своими руками. Я просто проделал в нем дыру. Половину туловища снес, — послышался сдавленный смешок Сатору, приложившего руку ко лбу.       Умирал ли Тоджи с сожалением? Сатору все задавался этим вопросом, но не находил однозначного ответа. Наверное, каждый человек умирал с сожалениями, и Тоджи не был исключением.       Будь старший Фушигуро конченым мерзавцем, он не задумался бы о сыне в последние мгновения жизни. Единственное, о чем жалел Тоджи — то, что он обрек сына на страдания в клане Дзенин. Что ж, в таком случае, Сатору освободил душу своего врага и сделал за него то, что не успел сам Фушигуро: исправил ошибку, которая могла стоить Мегуми тех малых крупиц счастья, которые ребенок получал благодаря Годжо. Сатору даже представлять не хотел, как бы пришлось его подопечному в клане, состоящему из помешанных на власти и чистоте крови магов.       — Ты чувствовал ненависть по отношению к этому человеку?       — Не знаю. Не могу сказать.       Сатору не было жаль Тоджи, но он даже не мог злиться: его враг открыл ему глаза, показал мир в совершенно ином свете и, должно быть, перевернул все с головы на ноги, как это и было положено.       — А сейчас?       — Нет. Он сделал то, что должен. Наверное, я бы даже сказал, что сейчас я сильнейший благодаря тому, что однажды чуть было не проиграл ему.       Томоко мысленно поставила себе галочку: первый и, как оказалось, не самый сложный этап, она прошла вместе с ним. Впереди её ждали гораздо более тяжелые откровения: предчувствия никогда не обманывали её.       — Ты чувствуешь вину перед ребенком?       — Ой, нет, там скорее папаша должен был чувствовать себя виноватым. Он бросил ребенка, как только его жена умерла, и куда-то сбежал с другой бабой. Ну, а потом начал резать людей за деньги. Так себе судьба.       — А… а что сам мальчик думает на его счет?       — Ему было плевать еще в первом классе, сейчас он даже не вспоминает о родителях. Хотя, признаться, я собирался рассказать ему обо всем ещё при первой встрече. Он тогда так резво осек меня, сказал, что и знать ничего не хочет! — усмехнулся Годжо. Томоко сдержанно улыбнулась.       — Тогда почему ты до сих пор испытываешь смешанные чувства на этот счет?       Снова взгляд в потолок — попытка убежать от угольно-черных глаз Томоко, которые взглядом будто лезли под кожу.       — Не знаю, честно. Не задумывался об этом. Может, я больше и не испытываю никаких злобных чувств на этот счет. Скорее, теперь плевать. Хотелось бы, чтобы Мегуми чувствовал себя хорошо с таким опекуном, как я.       — Спасибо за то, что обрисовал ситуацию с Мегуми. Теперь я бы хотела узнать больше о завершении миссии.       Годжо дышал тяжело, сдавленно, будто бы не мог сделать вдох полной грудью.       — Мы не смогли спасти девочку. Она отказалась от слияния и тут же была убита. Я… — помедлил Сатору, — Я выносил её труп из штаб-квартиры той секты. Я помню, как прихожане аплодировали происходящему, свистели так радостно. Мне хотелось уничтожить каждого из них, покрошить на мелкие кусочки, просто разорвать. Я ненавидел их больше всего.       Томоко не перебивала и не задавала вопросов: Годжо сам раскрывал свою болевую точку.       Сатору и впрямь мог бы воспользоваться своими силами и уничтожить всех тех, кто был счастлив совершенному насилию. Годжо ненавидел всех тех, кто с радостью заглядывал ему в глаза и рукоплескал холодному телу девочки.       Он помнил, как по его спине будто пустили электрический разряд в тот момент, когда он взял уже мертвую Рико на руки. Блеклые глаза, некогда бывшие глубокого синего цвета, будто бы глядели на него, спрашивая: «Почему так случилось?». Сатору не мог выбросить эти воспоминания из головы. Ее охладевшее тело казалось раза в два тяжелее, чем была сама Рико. В голове зияла черная дыра, кровь размазалась уродливыми пятнами по белому лбу, щекам и посеревшим губам. Сатору набросил на неё простыню: он не мог видеть её лицо.       — Сатору, она снится тебе?       — Да. Правда, не так часто, как снится Сугуру.       — Перед ней ты тоже испытываешь вину?       — Я ошибся, и эта ошибка стоила человеку, который только начинал свой путь, жизни. А ещё из-за этой ошибки я потерял своего друга.       Томоко окончательно растерялась. Ей не удавалось подобрать нужные слова.       — Почему ты считаешь, что должен возлагать на себя ответственность за все произошедшее? Почему ты считаешь, что все это случилось исключительно по твоей вине?       — Потому что Сильнейшему такое непростительно, — сурово ответил Сатору.       — Ты ошибочно полагаешь, что тебе стоило повесить на себя груз ответственности за всё. То, что ты рожден сильнее других, ещё не делает тебя ответственным за все совершившееся в этом мире зло. Это то, с чего тебе стоит начать переоценивать свою жизнь.       — И по-твоему, я должен бы забить на все это и жить дальше, как ни в чем не бывало? — злобно кинул Сатору, потеряв контроль над эмоциями. Томоко сделала свое дело.       — Ты должен жить без сожалений, потому что они отравляют твою жизнь, и пока ты продолжаешь винить себя в произошедшем, ты забываешь обо всем хорошем, что когда-либо делал. Сожаления могут стать тем, что однажды заберет у тебя всесилие, и если ты не хочешь, чтобы такое произошло, тебе придется принять и отпустить произошедшее.       Сатору выдохся, да и Томоко, по правде говоря, тоже. Сил выговариваться не осталось, да и сама Накагава своим спокойствием изрядно выбесила Годжо, хотя тот и пытался не подать виду.       — Мне всего этого хватит. Не хочу ворошиться в прошлом, не люблю это, — торопливо бросил Годжо, ухватив маску и начав заматывать глаза.       — Никто не любит говорить о прошлом, Сатору. Именно поэтому существуют психотерапевты, которые встряхивают этот неприятный осадок. Так происходит всегда.       Годжо не ответил, но немного задумался и унял свои эмоции, вернув дружелюбие: так или иначе, Томоко выслушивала его с семи до десяти часов вечера, за все это время разве что несколько раз хлебнув воды. Сатору и представить не мог, как тяжело порой приходилось даже психотерапевтам.       — А, да, обещанное.       Сатору достал из внутреннего кармана формы пачку пятитысячных купюр и выложил на стол перед Томоко.       — Сатору, — устало протянула Накагава, — Я же говорила, что не торгуюсь и беру за каждый прием одну и ту же сумму. Мне не нужны эти деньги.       — Да ладно тебе, мне без разницы, сколько выложить за прием, хоть пятнадцать, хоть сто пятьдесят.       Томоко, перехватив пачку купюр, встала с кресла, поравнявшись с Годжо, а затем уперла левую ладонь ему в грудь, жестом заставляя того забрать деньги.       — Ты здесь не в последний раз, Сатору. Разберемся с этим в другой раз.       — Ты так уверена? — усмехнулся Годжо, так и оставшись стоять.       — Я не уверена. Я знаю.       Годжо предложил подвезти Томоко до дома, но та наотрез отказалась: не хватало ей остаток вечера проводить с ним. У неё были совершенно иные планы.       Сатору, разводя руками, попрощался и помахал Томоко рукой, а затем сел в машину. По правде говоря, обоим очень хотелось домой: сеанс вышел тяжелым.       Девушка вытянула из сумки телефон и написала короткое сообщение.       «Буду через полчаса или минут 40. Хочу покурить с тобой. Надеюсь, мать и отец ещё не вернулись».       Накагава вызвала такси до квартиры Камэ. Ей срочно нужно было поговорить с кем-то, кто не сказал бы ей и единого лишнего слова. Томоко чувствовала необъяснимую горечь от выслушанного рассказа, все никак не могла унять волнение и проклятую энергию, которая так и продолжала колебаться, расходясь вокруг девушки. На душе было пусто, будто бы её вывернули наизнанку, вытрясли, а затем вернули в исходное положение.       Надо сказать, что Сатору чувствовал себя ещё хуже: голова гудела от воспоминаний и слов, сказанных психотерапевтом, а мозг попросту отказывался принимать тот факт, что Годжо не удалось отследить проклятую энергию до тех пор, пока владелица не соизволила показать ее сама. Он очень устал. Сатору буквально ввалился в темную квартиру, в которой бывал лишь изредка в тех случаях, когда сил ехать до Магического Техникума не оставалось, и почти сразу упал на кровать, даже не переодевшись.       То, до чего своими цепкими фразами дотянулась Накагава, нельзя было показывать никому. В её словах Годжо раздражало все, начиная жизнеутверждающими проповедями и заканчивая самоуверенными словами о его предстоящем приеме.       — Тоже мне, психотерапевт.       Вот только спустя одиннадцать часов Сатору сменил свое мнение: все это время он крепко спал, не увидев ни одного лица и не услышав ни единого голоса.