Бессонница

      Токио пылал, освещенный красным и синим искусственным светом, затмевая блеклую, больную луну. Телевизионная башня, своим шпилем прорывающая небесное полотно, ослепляла оранжево-алым сиянием: столпившиеся вокруг неё туристы старались выбрать ракурс получше, лишь бы заснять все то, что предстало их глазам. Город, что никогда не засыпал, особенно преображался ночью.       Квартира родителей и бабушки Томоко располагалась в районе Ота, примерно в получасе езды от офиса, расположенного на улице Канда Кейсацу. Таксист, выбрав не самый приятный, но самый короткий маршрут через морской порт, ехал молча: видно, устал после долгой смены. Впрочем, сама Томоко была неразговорчива.       Минуя сады Хамарикю, они выбрались на Дайба Рут — привычный путь для уставшей Накагавы, которой хотелось увидеть бабушку. За окном простирались спокойные воды Токийского залива, отбрасывая блики света многоэтажных жилых домов и офисов. Томоко немного опустила стекло: ночная прохлада после жаркого, душного дня действовала особенно успокаивающе. Пожалуй, это было то единственное хорошее за целый день. Надев наушники, девушка включила музыку и начала проверять соцсети. По-прежнему ничего нового: Инстаграм пестрил фотографиями из путешествий, мотивационными постами золотой молодежи и постерами к аниме.       В тот момент даже музыка казалась Томоко раздражающей: все было приевшимся, привычным до омерзительного. Откинувшись на подголовник, Накагава прикрыла глаза: у неё гудела голова, болели шея и плечи, ныли колени. Из попытки расслабиться её вырвало сообщение от бабушки.       «Я охлаждаю саке. Отец с матерью вернутся ближе к завтрашнему вечеру, не переживай. У тебя там все плохо?».       Томоко, зажмурив глаза несколько раз, попыталась привести себя в чувство. Последний раз она пила в честь Нового года, почти полгода назад. Сама Накагава не очень любила алкоголь и состояние опьянения — она терпеть не могла терять контроль над собой и своей проклятой энергией, а потому не увлекалась вредными привычками. Что ж, сигареты, которые она раскуривала с бабушкой, были исключением.       Удивительным для Томоко было то, что она, отучившись на медицинском, будучи психотерапевтом, который помогал людям бороться с зависимостями, соглашалась на любезно предложенные бабушкой сигареты. Она была недалека от того, чтобы самой стать курильщицей.       Еще будучи на первом курсе, Томоко не раз заявляла Камэ, что та совершала большую ошибку, продолжая курить, на что женщина лишь разводила руками и отмахивалась, аргументируя все напряженной работой юриста. На самом деле, младшая Накагава понимала бабушку.       В Японии на один оправдательный приходилось девять обвинительных приговоров. Работы у Камэ и правда было невпроворот: как и внучка, она была хорошим специалистом. Зачастую ей удавалось значительно смягчить приговор и получить за это неплохие деньги, вот только браться со спокойной душой за новое дело ей удавалось далеко не всегда: среди обвиняемых находились не только те, кто совершал преступления по неосторожности, в состоянии аффекта или из-за нужды, но и те, кто на самом деле являлись монстрами во плоти. Лишенные морали, эмпатии и принципов, они надеялись на Камэ, которая пускай и должна была всеми силами оправдывать человека, на деле не всегда хотела это делать. Она понимала родственников и друзей жертв, понимала судей и не понимала человека, за которого была ответственна. Быть может, с такой работой Томоко бы не только курила, но и пила.       Младшая Накагава выцепила себя из рассуждений и ответила в своей манере: сухо и кратко.       «Сегодня выпью. С приемом и правда все не очень хорошо».       Автомобиль остановился около неприметного двухэтажного дома спустя пятнадцать минут после завершения краткой переписки Томоко и Камэ. Накагава, поблагодарив водителя за поездку, вышла из такси, кое-как держась на ногах.       Слева от черной двери, ведущей в квартиру Камэ, располагалось небольшое кафе, в котором подавали один из самых вкусных, по мнению Томоко, раменов: сюда она часто заходила после учебы, когда не хотела готовить. Оно, как и все остальные лавки в области видимости, было закрыто.       Младшая Накагава сделала глубокий вдох и подняла глаза к небу. Немного дальше от шумного центра, который не гасил своих огней ни на минуту, простиралось иссиня-черное небо, подсвеченное редкими звездами. Лишь в этом неприметном квартале Томоко могла найти тот покой, который рано или поздно начинал усердно искать каждый человек на Земле.       Сегодня в эту обитель она принесла с собой бурю, которая, не будь Томоко хорошим врачом, выплеснулась бы много раньше и смела бы за собой все то немногое хорошее, что было в семье Накагава.       Девушка нажала кнопку звонка, и через мгновение услышала неторопливые шаги.       Дверь ей открыла низкая женщина. Сухая, одетая в свободные джинсы и черную рубашку, она казалась все же моложе своих без года семидесяти лет. Черные волосы с редкой проседью были затянуты в низкий хвост. На лице, таком же белом, как у Томоко, едва ли можно было заметить морщины. Так Камэ Накагава встречала свою единственную, любимую внучку.       — Да ну, ты как будто проклятие особого уровня увидела! Что с тобой?       — И тебе добрый вечер, — устало усмехнулась Томоко, потерев глаза, — Если честно, я очень голодная.       — Проходи давай, не стой на пороге.       Томоко еле перебирала ногами: подъем на второй этаж казался настоящей пыткой. Камэ шла и то быстрее неё, про себя подмечая, что давно не видела внучку такой разбитой.       Младшая Накагава сделала усилие, чтобы снять с себя обувь и пройти в квартиру: по правде говоря, окажись она в своем съемном доме, в котором даже не был закончен ремонт, она бы легла спать прямо в обуви, не раздумывая и минуты.       Родная гостиная встретила её приглушенным светом над плитой и желтыми лучами, отбрасываемыми торшером у кровати. Камэ уже достала из холодильника миску с зажаренными креветками, затянутую в пищевую пленку: если бы женщина знала о том, что Томоко решит навестить её, то приготовила бы любимые такояки внучки.       — На тебе лица нет. Я понимаю, что у всех бывают тяжелые дни, но у тебя что-то однозначно пошло не так.       Томоко плюхнулась на диван и вытянула ноги (интересно, Годжо делал примерно так же?).       — Тут как посмотреть. Я не поняла, остался он доволен или нет, но загрузил по самое не хочу.       Камэ прошла к кухне и достала из холодильника слабосоленую рыбу.       — Я даже ничего не приготовила, тебе придется подъедать оставшееся. Как насчет удона с креветками?       — Самое оно, — ответила Томоко, повернув голову, а затем вернулась в удобное положение, уставившись в потолок. Поесть, накуриться и напиться. Самое оно, действительно.       — Так что там с приемом? Страшный совсем что ли? Урод? Не должен быть, судя по рассказам.       Томоко, приложив ладонь ко лбу, вздохнула. Бабушка расспрашивала её в своем стиле. Впрочем, младшая Накагава уже привыкла к тому, что старшая вечно пыталась разузнать что-нибудь про мужчин вокруг Томоко.       — Да нет, совсем не страшный. Симпатичный, я бы даже сказала, — устало кинула девушка, не вдаваясь в подробности.       — Та-а-ак, я спросила просто насчет того, какой он человек, а ты начала говорить про внешность, — ухмыльнулась Камэ, — Ты так обычно не делаешь. Симпатичный, значит?       Томоко перевернулась на другой бок и грозно посмотрела на бабушку.       — Эй, хватит, я просто удивилась его внешнему виду. Хотя, было бы странно ожидать чего-то другого от Шестиглазого. Он высокий, беловолосый и голубоглазый. В общем, полная противоположность всем японцам. Но дело вообще не в этом!       — Ха, очевидно, если бы вы мило общались, то ты бы приехала в другом настроении. Может, не будь ты врачом, который свято чтит этику, вообще бы не приехала, но что-то, разумеется, пошло не так. Он заметил проклятую энергию?       — Я сама сняла барьер. Он бы просто ничего не рассказал.       — Да ну! — глаза Камэ расширились от удивления, — Сама?! Ты сняла барьер не потому, что оказалось бессмысленным скрывать проклятую энергию перед ним?!       Томоко победно усмехнулась и приподнялась на локтях.       — Ты бы видела его лицо! Он не понял, как прощелкал этот момент!       — В каком это смысле?       — Он не понял, что я такой же маг, как и он сам!       Старшая Накагава так и встала с пачкой удона в руках, ошеломленно посмотрев на внучку.       — Да быть не может! Нет, конечно, если он столкнулся с моей внучкой, то может быть всякое, — улыбнулась Камэ, — Но я не ожидала, что тебе удалось подчинить вообще всю проклятую энергию! А ты мне ещё говоришь, что ты маг плохой. Для них это непостижимое искусство!       — Все, ты меня совсем захвалила, — рассмеялась Томоко.       Камэ бросила удон в кипящую воду и поставила креветки разогреваться. Немного суетливо, она доставала тарелки, миски, приправы, соусы, затем потянулась за крохотными сакешницами. Томоко в это время уныло глядела в потолок — мимолетная радость от осознания своей силы прошла.       — И вот ты опять лежишь, как побитая собака. У него там реально в семье все неадекватные, или что-то другое?       — С семьей у него как раз все нормально, — вздохнула Томоко, не отрывая взгляда от выбеленного потолка, местами изрисованного паутинкой трещин, — Хотя, если честно, я уже и в этом не уверена.       — Что-то ещё?       — Да полно всего. Ладно, это все же врачебная тайна, а я не имею права её разглашать. Даже бабушке, — едва улыбнулась Томоко и вновь погрузилась в свои мысли. По правде говоря, бабушке она бы рассказала все подчистую, не будь слишком принципиальной.       — Ну, как знаешь. Хотя, мне все же очень интересно, с чем к тебе пришел неуязвимый Шестиглазый Годжо.       Через пару минут старшая Накагава поставила глубокую миску удона перед младшей, протянула той палочки и уселась сама.       — Ох, первая моя еда после завтрака. Ты смотри, у тебя же половину холодильника съем!       — Ой, Томоко, не обеднею. Ешь, пока горячее. Саке налью сейчас или попозже? Хотя нет, попозже, иначе ты опьянеешь, и мне будет не с кем говорить.       Томоко, пренебрегая всеми рамками приличия, набросилась на лапшу, едва успевая жевать.       — То есть ты думаешь, что можешь тренироваться и работать на одном завтраке и кофе днем?       Томоко, быстро прожевав, поспешила возразить.       — Я ем два или три раза в день, ещё часто перекусываю, когда пью чай или кофе, а то, что было сегодня — единичный случай. Моему желудку не понравилось.       — Ну, смотри, а то будешь ходить бледная и немощная. Как продвигаются твои тренировки? По-прежнему йога и бег с утра и силовые вечером?       — Да, почти всегда так. Сегодня, правда, обошлась без вечерней, как видишь.       — Хоть на человека становишься похожа, когда поешь нормально и не станешь добивать себя по вечерам. Но, вижу, тренировки и правда помогают тебе держать проклятую энергию под контролем.       — Да, для этого нужна физическая сила. Я сегодня чуть не уснула, пока Годжо брал перерыв во время приема. Все же рядом с ним контролировать проклятую энергию сложно.       — В его случае это было на грани фантастики. Ты значительно превзошла меня в проклятых техниках!       — Нет, нисколько, — протянула Томоко, отставив от себя тарелку: та была пуста.       — Я могу использовать техники лишь по всяким мелочам, а то, что ты их почти не применяешь, еще не значит, что ты не вышла, как маг. Ты же понимаешь, что единицы магов могут контролировать выброс проклятой энергии?       — Наверное, я просто давно этому научилась, потому и правда не понимаю.       Камэ, встав с кресла, направилась к холодильнику, выудила с дальней полки бутылочку саке и принялась переливать напиток в токкури. Следом женщина ухватила сакешницы с разделочного стола и поставила их перед Томоко.       — Может быть, что-нибудь на закуску?       — Рыбы мне вполне хватит. Ну, может быть ещё сигаретку.       — Кто-то мне говорил, что курить очень вредно!       — Брось, я больше не такая зануда, какая была раньше. Я просто не очень люблю все эти запахи и возню с зажигалками.       Томоко налила саке Камэ, Камэ же, наоборот, налила Томоко: даже в домашней обстановке они соблюдали принятую традицию.       — До дна!       — До дна, — ответила Томоко, сделав первый глоток.       Камэ, откинувшись на спинку кресла, довольно улыбнулась, прикрыв глаза. Тяжелая рабочая неделя подошла к концу, да и, к тому же, она была счастлива обществу Томоко, пускай та была едва в состоянии не провалиться в сон.       Младшая Накагава значительно приободрилась после долгожданного ужина. Саке приятным теплом разливалось по груди, расслабляя мышцы и немного успокаивая мысли. Должно быть, Томоко хватило пары глотков, чтобы ощутить опьянение, из-за того, что та давно не пила и порядком устала за весь день. Девушка приступила к рыбе.       — Как ты вообще пьешь? Я в сидячем положении остаюсь через силу, не говоря уже о том, чтобы о чем-то думать.       — Просто не нужно проводить целый рабочий день без еды и начинать пить с плохим настроением. Если бы ты уставала поменьше, то пила бы виски и даже бы бровью не повела.       — Ты пьешь виски? Серьезно?       — Только после тяжелого рабочего дня.       — И как у тебя обстоят дела с работой?       — Все с переменным успехом, Томоко.       Всю последнюю неделю Камэ занималась делом мужчины, который сбил ребенка девяти лет. Вдобавок к двум переломам, у мальчика диагностировали сотрясение мозга. На самом деле, подсудимому очень повезло, что ребенок вообще остался жив: тот чудом успел отскочить от автомобиля и был травмирован левым крылом. Вопросы вызывал тот факт, что мальчик остался без присмотра взрослых и перебегал дорогу в отдалении от пешеходного перехода. Тем не менее, водителю грозило пятилетнее тюремное заключение, а вдобавок к этому — финансовая компенсация ущерба. Камэ удалось сократить срок до трех лет за два судебных заседания.       Как вспоминала женщина, среди всех нарушений дорожного движения это было одним из самых легких, причинившее минимальный ущерб. О самых тяжелых судебных процессах Камэ старалась никогда не думать: люди, искавшие у неё защиту, то и дело оказывались последними мерзавцами, лишенными человеческого нутра.       — Тоже о чем-то переживаешь же?       — Последнее уголовное дело, которое мне поручили на этой неделе, не такое уж страшное. Сбили мальчика, у него переломы. Жалко его, конечно, но хоть живым остался. Все могло закончиться очень плохо и для него, и для водителя. Судьба сберегла.       — Знаешь, — вздохнула Томоко, — я бы не потянула такую работу. Слишком большая ответственность и слишком большое напряжение.       — Это все относительно. Если работать так, как работаю я, то, наверное, ты будешь права. В любом деле есть и мастер, и тот, кто им притворяется. А мы с тобой, можно сказать, находимся по разные стороны одной медали: мое дело — защитить тех, кто неправ, при этом соблюдая интересы потерпевших, твое — помочь и тем, и другим зажить дальше.       — Что-то в этом есть, — ответила задумчиво Томоко, доливая саке бабушке, — Но ты сталкиваешься даже с самыми опасными преступниками, настоящими извергами. У меня таких пациентов… нет.       Томоко вновь задумалась о рассказе Годжо. На душе было как-то мерзко и тоскливо: девушка не могла поверить в то, что пока она начинала обучение в университете, кому-то приходилось видеть смерти, жестокость и насилие, видеть то, как отнимаются жизни, и отнимать их самим. В такие моменты Томоко переставала верить в судьбу, карму и возмездие: жизнь выворачивалась наизнанку, показывая свою неприглядную, жуткую сторону. Там только кровь, пот и слезы.       — Оно и хорошо, что таких нет, и надеюсь, что не будет. Представить не могу, что я бы делала, если бы мне рассказали об убийстве, а мне из-за врачебной этики пришлось бы об этом молчать.       — Врачебная тайна — такое дело. Мы обязаны уважать то, чем с нами делятся люди, и давать им возможность двигаться дальше, не получая осуждения в свою сторону.       Токкури опустел в течение часа. Томоко уже не чувствовала прежней усталости тела, однако хорошо ощущала, как чернели её и без того тяжелые мысли. Рассказ Годжо не хотел отпускать её ни на минуту.       Быть может, Сатору и был самовлюбленным нахалом, обладавшим особой силой, однако отрицать тот факт, что Годжо здорово справлялся с грузом ответственности, было бы попросту несправедливо. Он не просил ни Шести глаз, ни техники бесконечности, ни рождения в великом клане магов, однако получил всего сполна, не забыв ухватить ворох высоких ожиданий окружающих.       Томоко сравнивала себя и его в возрасте семнадцати лет: пока она усердно готовилась к экзаменам для поступления в университет, Годжо бился не на жизнь, а в буквальном смысле насмерть. Снести в одиночку все произошедшее с Сатору ей бы не удалось. Должно быть, он и сам пережил не все: где-то в 2006 году он потерял часть себя, ту, что пророчила светлое будущее и заставляла верить в лучшее.       — Я все же спрошу. С чем конкретно он к тебе пришел? Просто поговорить?       — С бессонницей. Все, ни слова больше! — усмехнулась Томоко, допив последние капли в сакешнице, — Быстро у нас саке ушло.       — И не говори. А ты все ещё на ногах и даже не думаешь спать! Ты точно Томоко, а не подмененный двойник?       — Если бы меня подменили, то я бы не распиналась про врачебную тайну.       — И то верно, — ответила Камэ и отошла к разделочному столу, чтобы наполнить токкури.       — Это мы бутылку на двоих выпили?!       — Не переживай, я в любом случае охлаждала две. Ну, если ты захочешь напиться и проспать следующие сутки, то у меня все ещё есть виски.       — Боюсь, я не переживу выпитый стакан виски, тем более после саке. К тому же, у меня прием с утра.       — Годжо?       — Нет, не он. Не уверена, что он появится в ближайшее время, хотя что-то мне подсказывает, что он был у меня не в последний раз.       — Бессонница за один раз не лечится, это уж точно.       — Да, однозначно. Особенно в его случае.       Томоко и предположить не могла, что пока она рассуждала о превратностях судьбы и распивала саке с бабушкой в районе Ота, в квартире у знаменитой Телевизионной башни крепко спал Сатору. Абсолютная темнота и глухота: ни образов, ни голосов. Он спал так впервые за пару лет.       Ближе к часу ночи вторая бутылка саке опустела вслед за первой. Томоко, уставшая во всех смыслах, сидела на балконе вместе с бабушкой. Камэ была однозначно трезвее внучки, и для младшей Накагавы её устойчивость к алкоголю оставалась загадкой.       Ночная прохлада, хороший алкоголь и сигареты Hi-Lite все же положительно сказывались на эмоциональном состоянии Томоко: та немного расслабилась, успокоила мысли и начала приходить в себя. По крайней мере, сама Накагава пыталась убедить себя в этом.       — Кстати, как давно ты выбиралась куда-то в Токио?       — Я каждый день куда-то выбираюсь, у меня офис так-то чуть ли не в самом центре. Я не сижу на месте, если у меня нет приемов.       — Я не об этом. Когда ты выбиралась куда-нибудь со знакомыми? Может, ходила с кем-то на свидания?       Томоко подавилась сигаретным дымом и закашлялась. Ее глаза наполнились слезами: горький прокуренный воздух резал роговицу и щипал ноздри.       — Какие мне свидания? — придя в себя ответила Томоко, — Мне работать и работать, иначе я просто не смогу позволить себе аренду офиса, квартиры и не смогу платить Ёсико. И я не люблю все это.       — Все так говорят, а потом влюбляются по уши и думают, как им жить дальше. Ладно, дело твое, конечно, но я считаю, что ты изводишь себя.       — Я? Извожу? Чем же, тем, что я, как и любой нормальный человек, работаю?       — Тем, что берешь на себя многовато. Ты не даешь себе отдыха и даже не замечаешь, как губишь здоровье и психику. Ты психотерапевт, ты же должна понимать, что так нельзя!       Томоко, изрядно опьяневшая, все же старалась выбирать слова и не сказать чего-то грубого: как ни крути, бабушка была права. Девушка не хотела принимать тот факт, что её жизнь проносилась перед глазами серыми пятнами, лишь изредка сменяясь черными: то были нередкие тяжелые дни.       — Я знаю, что делаю. Просто верь в меня.       Пепел, летящий с сигарет, белыми хлопьями ложился на кафель крошечного балкона. В темноте раз в несколько минут загорался огонек зажигалки: то Камэ, то Томоко тушили одну сигарету и начинали раскуривать другую. Никакого удовольствия после той самой первой: дальше младшая Накагава лишь чувствовала душащий дым, саднящий горло. Мерзкая привычка.       — Могу у тебя кое-что спросить? Это насчет твоей работы, — начала Томоко, делая короткую затяжку: длинные давались ей с большим трудом.       — Для тебя у меня все ответы! — улыбнулась бабушка, закуривая вслед за внучкой.       — Скажи… Каково тебе было быть адвокатом для тех, кто убивал?       — Для убийц… — протянула Накагава, выдыхая горький дым вверх, — Сложно сказать. Я давно не бралась за такие дела. От них остается очень тяжелый осадок. Приходить в себя нужно после этого.       — Какие они?       — Убийцы? Да разные. И богатые, и бедные, красивые, имеющие высокий социальный статус, и уродливые, ненавистные всем потому, что имеют свои причуды. Любовь к насилию у людей отнять невозможно — вот, что я поняла.       — А если человек убил, защищая себя или кого-то другого?       — С виду немного другое, мотив другой, состояние другое, но результат один: насилие порождает насилие. Люди очень сильно меняются после того, когда испытывают зло на себе, и начинают чинить зло другим. Хотя, мне, как адвокату, не стоит мыслить такими категориями.       — А если не брать в расчет то, что ты работаешь адвокатом, то что ты думаешь о таких людях?       — Ничто не происходит без причины, и если она не ясна, это ещё не означает того, что её нет. Люди не становятся убийцами просто потому, что захотели, ну, если не брать в расчет психопатов и садистов. У них это, можно сказать, на подкорке. Вот, что тебе сказала бы я, если бы не была адвокатом.       Томоко притихла. Разговор ушел не в то русло, чтобы расслабляться после тяжелого дня. Младшая Накагава успела отругать себя за расспросы.       — Если ты про магов, то они мыслят иначе и, соответственно, действуют тоже иначе. Их радикальные меры иногда являются единственно правильными.       Младшая Накагава подняла пораженные глаза на бабушку: та, в свою очередь, лишь усмехнулась.       — Я проницательнее, чем кажется на первый взгляд, Томоко. За такие навыки что у тебя, что у меня, нам надо благодарить свои проклятые техники.       Камэ поспешила отойти от темы и разговорилась насчет последних культурных событий в Токио, в очередной раз пытаясь убедить Томоко хоть на день вырваться с работы. На улице начало холодать, и они вернулись в квартиру, чтобы отогреться. Вновь вытянувшись на теплом, уютном диване, младшая Накагава уже мало слушала бабушку. Томоко чувствовала головокружение: должно быть, она перепила, да и, к тому же, надышалась дымом. Её в который раз за вечер клонило в сон.       Надо сказать, что Томоко уснула намного раньше Камэ, когда последняя собиралась подлить саке внучке. Немного растрепанная, с характерным пьяным румянцем, она так и осталась лежать в пиджаке, изредка бормоча что-то неразборчивое.       — Спит, как убитая, — прошептала Камэ, набросив на внучку плед, и вновь направилась на балкон, на этот раз прихватив с собой уже не сакешницу, а бутылку.       Она, будучи совершенно расслабленной, лишенной дурных, черных мыслей, была воистину счастливым человеком: да, она уставала, работая не покладая рук, иногда сталкивалась с людьми, которых презирала всем сердцем, но все же никогда не чувствовала себя одиноко. Ей не была знакома та вечерняя тоска, с которой возвращались домой миллионы японцев.       У Томоко же попросту не было времени задумываться о том, что она чувствует. Полагаясь лишь на свои силы, она ставила себе одну цель за другой, понимая, что совладать со всеми ей будет нелегко. Камэ была права, а оттого её слова про ответственность звучали особенно обидно.       В тот вечер младшая Накагава в очередной раз задумалась о том грузе, который рано или поздно возлагает на себя любой человек. Послушав Годжо, увидев его уставшие глаза, узрев то, как умело он сменял одну маску на другую, обманывая каждого (даже пытаясь обмануть психотерапевта), Томоко в очередной раз убедилась в том, что не имела права жаловаться на жизнь.       Если Камэ и Томоко были по разные стороны одной медали, как утверждала сама старшая Накагава, то Томоко и Сатору находились с одной, оба угнетенные ответственностью и неспособные признать свои слабости.       Младшая Накагава знала, как никто другой: убегая от того факта, что она устала день изо дня бороться со своими и чужими демонами, она нисколько не спасалась. Сгущающиеся тени в её душе ждали подходящего момента, чтобы выбить ту из колеи и забрать то, что она строила кропотливым трудом. Что ж, уже который год она прекрасно справлялась, однако взамен на это отдавала каждый момент радости, каждую минуту свободного времени, которое могла бы провести не за тяжелой физической нагрузкой, и каждое чувство, которое возникало в ней по отношению к миру.       Спокойная, не умиротворенная. Лишенная эмоций и самолично лишающая себя возможности их испытывать. По крайней мере, она пыталась убедить себя в том, что не чувствовала ничего, кроме холода, жары или жжения в животе.       Томоко встретила утро ровно так же, как и в любой другой день: встала пораньше, сделала растяжку, приняла контрастный душ и начала собираться на работу. Она мало что помнила из вечернего разговора с бабушкой, хотя, вернее говоря, делала вид, что забыла.       У Томоко не было времени думать о чем-то возвышенном или об уродстве: она предпочитала оставаться дальше таких рассуждений, особенно учитывая то, что её работа предполагала большое количество мыслительной активности. Выцепляя самые глубинные переживания пациентов, она предпочитала не замечать своих, тех, что буквально лежали на поверхности. Проницательность, рассудительность и беспрестанный анализ, уступившие эмоциям на несколько часов, вернули свои права.       Прием, назначенный на 10:30, прошел без проблем: к ней пришла женщина пятидесяти лет, страдающая от депрессивных эпизодов на протяжении года. Накагава видела её уже не в первый раз, а потому могла делать четкий вывод о результатах своей работы. Да, Томоко удавалось улучшить состояние женщины, не применяя медикаменты: выписывать лекарства она не любила, особенно в тех ситуациях, где можно было обойтись без них. Женщина была значительно жизнерадостнее, чем раньше. В ходе приема она то и дело отрывалась, чтобы показать Томоко фотографии своих детей, старшего сына и младшей дочери. Накагава, прислушиваясь к каждому её слову, про себя отметила, что этот сеанс был, вероятно, последним для женщины. Перед ней был очередной пациент, которого ей удалось вылечить своими руками, и пускай Томоко запрещала себе придавать большое значение своим эмоциям, в глубине души она была счастлива за ту, с кем она проделала долгую работу на пути к выздоровлению и покою.       Следующий прием прошел значительно быстрее, чем утренний: на этот раз к Томоко привели девочку-подростка, которая страдала сильными головными болями, часто испытывала вспышки агрессии, а также была преследуема навязчивыми мыслями о причинении вреда и себе, и окружающим.       При страшном, на первым взгляд, анамнезе, причина на то была простая: к девочке подселилось проклятие третьего уровня. Взбудораженная Томоко уже было хотела позвонить бабушке и попросить у той помощи, однако решила справляться со всем самостоятельно. Накагава дала указания Ёсико, чтобы та проводила мать девочки до комнаты ожидания и предложила ей чай, кофе и вагаси, а сама, тем временем, принялась за работу.       Когда Накагава ещё только училась изгонять проклятия, она зачастую обращала внимание на тот факт, что духи низших уровней боялись её энергии. Это было неудивительно: её проклятая энергия, на тот момент ещё не подчиненная её воле, не имела очертаний, каждый раз расползалась случайным образом, а то и вовсе увечила проклятия ещё до указания Томоко.       В этот раз перед ней открывалась очень знакомая картина: проклятие вылезло из-за спины девочки и начало шипеть, едва завидев Томоко. Пациентка, несколько раз дернувшись, попыталась сопротивляться.       — И опять… У меня опять такая же вспышка агрессии. Я бы убила человека, — прошептала девочка.       — Я противна тебе? — спросила Томоко спокойным тоном, ничуть не задетая её словами: проклятия такого рода часто отравляли людям жизнь и заставляли их делать вещи, на которые ни один здоровый человек не согласился бы добровольно.       — Да, — злобно кинула девочка.       — Не переживай, больше ты не будешь испытывать таких чувств.       Девочка осталась сидеть в кресле. Тем временем Томоко отошла немного дальше от неё, встряхнула руки и расправила плечи. Вариант, который пришел ей в голову, подходил под сложившуюся ситуацию как нельзя лучше. Накагава решила действовать быстро.       — Расширение территории: Господствующая Воля, — прошептала Томоко, приложив большой палец левой руки к мизинцу. В тот же миг комнату накрыло черной пеленой: Накагава едва могла разглядеть что-то на расстоянии вытянутой руки. Девочка потеряла сознание, так и оставшись сидеть в кресле. Для Томоко все складывалось ещё удачнее, чем обычно.       Пускай старшая Накагава всегда говорила, что расширение территории было подвластно лишь сильным магам первого и особого уровня, и она, и внучка обладали этой техникой, начиная с юности. В их семье большинство женщин, обладающих магическими способностями, значительно увеличивали свои силы с двадцати одного года. Камэ и Томоко в этом отношении повезло особенно.       У их расширенной территории было значительное число недостатков, которые усложняли применение техник. В первую очередь, сама территория была слабой и не предполагала длительного поддержания. Немаловажным было и то, что Господствующая Воля снижала видимость до такого, что сам маг едва ли мог разглядеть проклятие. Их приходилось искать по звуку и характерному гнилостному запаху.       Проклятия низких уровней не обладали разумом и, соответственно, не издавали никаких звуков, кроме шипения и криков, и не разговаривали.       — Подохни уже, — злобно кинула Томоко, сжав левую ладонь в кулак.       Накагава не смогла разглядеть пятно проклятой энергии, направленной в духа: она была ещё темнее пелены, опустившейся на комнату из-за расширения территории. От проклятия послышались вопли, но они быстро затихли: Томоко разглядела его тлеющее тело, разлетающееся по комнате и вмиг испаряющееся. Ей удалось изгнать духа меньше, чем за две минуты.       Техника расширенной территории развеялась сама собой почти сразу после того, как исчезло проклятие: Томоко тратила огромные усилия на её поддержание, однако даже этого не хватало на то, чтобы удерживать Господствующую Волю больше пяти минут. Она, запыхавшаяся, стояла и жмурила глаза, пытаясь отдышаться и привыкнуть к солнечному свету.       После того, как девочка пришла в себя, Томоко провела ещё час, разговаривая с той о её переживаниях, причем скорее для вида и для того, чтобы успокоиться и передохнуть самой. Изменения были заметны сразу после её пробуждения: пациентка оказалась добродушной и немного застенчивой. От её поведения, с которым она пересекла порог кабинета Томоко, не осталось и следа.       Взволнованная женщина, не находящая себе места, чуть ли не подскочила, как только увидела дочь: та кинулась обнимать мать, что-то сбивчиво шепча про то, что ей стало так хорошо, как ни было никогда.       Перед тем, как увидеть Томоко в последний раз в своей жизни, она все же расспросила её о ходе приема.       — Поверьте, такое часто бывает в подростковом возрасте. Это связано с активным ростом мозга. Дети просто не могут оставаться такими же эмоционально стабильными, как раньше. Мы поговорили с ней, она рассуждала о том, что её порой беспокоит, а потом о том, что может её хорошо поддержать в тяжелые моменты.       — Она что-то рассказала Вам, Накагава-сан? — взволнованно, чуть ли не со слезами на глазах, спросила мать, — Скажите, быть может, её кто-то обижает?       — Прошу меня простить, но я не могу распространяться об этом, это противоречит врачебной этике. Могу лишь сказать, что она часто говорила о том, что Вы всегда остаетесь на её стороне. Вам она доверяет больше, чем кому-либо. Не сомневайтесь, произошедшее с ней в порядке вещей. Она не виновата в том, что так вела себя в последнее время.       — Она такая же милая и добродушная, как раньше, сразу побежала обниматься. Накагава-сан, Вы творите чудеса!       — Что Вы, не стоит благодарностей. Это моя работа — помогать людям жить со спокойной душой, — немного устало добавила Накагава, скорее выдавив из себя улыбку. Впрочем, женщина этого не заметила.       Распрощавшись со вторым пациентом за день, Томоко впервые с утра взяла телефон в руки. На экране высветилось семь уведомлений: шесть пропущенных звонков и одно текстовое сообщение.       — Сатору… — тяжело вздохнула Томоко.       «Привет, не смог дозвониться. Я все же перевел деньги на твой банковский счет, твоя милая ассистентка уже должна была увидеть. Подъеду вечером в офис. Надеюсь, ты не назначила какого-нибудь приема».       То ли Накагава пребывала в одурманенном состоянии после двух приемов (к тому же, судя по всему, проводя их с похмелья) и шести пропущенных от Годжо, то ли Ёсико подошла к Томоко очень тихо: последняя заметила свою помощницу лишь после того, как она заговорила.       — Накагава-сан, Вы как? Выглядите немного растерянно.       — Ёсико, я не заметила, как ты подошла, прости, — вздохнула Томоко, — Все хорошо, спасибо за беспокойство.       — Со всеми бывает. Там Годжо-сан…       — Я знаю про денежный перевод. Сколько?       — Двести тысяч йен.       — Дела-а-а, — протянула Томоко, — Я обещала тебе премию. Выпиши себе семьдесят тысяч.       — Но Накагава-сан, погодите!       — Ты усердно работаешь, Ёсико, — перебила ту Томоко, — А я хочу вознаградить тебя за это. Я отлучусь на двадцать минут, может, на полчаса, нужно кое-что сделать. Если что-то случится, то звони на мой личный номер. Ближайший прием у меня в три часа, так что пока тебя не должны побеспокоить.       — Поняла Вас, Накагава-сан.       — Тогда до встречи, Ёсико.       Томоко покинула здание офиса и направилась к ближайшему 7-Eleven: ей безумно хотелось курить. Она проводила уже второй день без полноценных приемов пищи в спокойной обстановке, и Накагава была этому не рада: привычный ритм жизни начал сбиваться, как только объявился Сатору. Видно, насыщенный день, начавшийся с изгнания проклятия, обещал продолжаться в таком же духе благодаря Годжо.       На удивление Томоко, в 7-Eleven почти не было людей. Взяв себе кофе, по правде говоря, не очень вкусный, но прибавляющий бодрости, и такие же сигареты Hi-Lite, какие любила её бабушка, она направилась к зоне для курящих.       — Ну и докатилась же я, — хмыкнула Томоко, поджигая сигарету и сделав первую затяжку, — Мерзость.       Накагава достала телефон, немного нерешительно набрала номер с шестью шестерками, а затем сделала звонок. Ответ последовал почти сразу.              — А, Томоко, привет! До тебя не дозвониться, — нараспев протянул Годжо, кажется, чем-то очень довольный.       — Привет, Сатору, — холодно поприветствовала его девушка, делая затяжку, — Начну с главного: по-моему, мы договорились, что вопрос с деньгами обсудим позже, — начала серьезно Томоко.       — Ой, сразу про деньги начала. Ты сама говорила, что я у тебя не в последний раз, так что я решил заплатить за все последующие сеансы. Ну, может быть, пока не за все.       Томоко потерла глаза, а затем приложила руку ко лбу.       — Допустим, я поняла тебя. И чем вызвана такая скорая реакция? — усмехнулась Томоко, делая следующую затяжку.       — Я просто впервые за последние несколько лет спал больше одиннадцати часов.       Томоко едва не выронила сигарету из рук.