Бессонница

      На Токио вновь опускалась ночь.       Томоко даже не заметила, как пролетели часы за тремя сеансами: за окном уже начинало темнеть, когда последний клиент покинул пределы её кабинета. За все три приема не произошло никаких выбивающих из привычного ритма событий, чему Накагава, разумеется, была несказанно рада. Она взяла второй перерыв за день.       По правде говоря, за двое суток она перестала узнавать себя: в закоулке кабинета, где располагался её стол, стояло несколько банок энергетиков, лежал брикет с готовым рисом и корнем лотоса, который она так и не доела. В одном кармане брюк лежала пачка сигарет, в другом — зажигалка. Для Томоко, стремившейся к здоровому образу жизни, все это переходило границы допустимого.       В желудке опять неприятно жгло, руки с вздутыми зеленоватыми венами мелко тряслись. Томоко, прекрасно понимая, что превысила дневную дозу кофеина, все же списывала неприятное состояние на погоду. Впрочем, магнитная буря, которую обещали синоптики еще пару дней назад, действительно обрушилась на Японию. Люди спешили поскорее закончить рабочий день, преодолевая головную и слабость. У Томоко же, как назло, вновь был запланирован прием с Сатору.       С одной стороны, Накагава хотела разобраться с ним поскорее: пускай он обращал мало внимания на то, что она являлась магом, Годжо все ещё вызывал в ней необъяснимый страх. В общем и целом, её опасения и переживания были закономерны: сам Шестиглазый, казавшийся столь отдаленным от реального мира, скорее представляя собой героя легенд, представал перед ней в действительности. С другой же стороны, одного сеанса с ним было достаточно для того, чтобы измотать Томоко так, как измотала бы целая неделя безвылазной работы. Ей было страшно представить, что стало бы с ней, если бы она проводила тому еженедельные приемы, не говоря уже о ежедневных.       Довольство Годжо все же поубавилось. Стоя в пробке в Сибуе, он уже пятнадцать минут как безбожно опаздывал и, видно, должен был прибыть не очень скоро. Разумеется, самого Сатору это мало волновало: напротив, он снова не хотел появляться на приеме. Нервно постукивая пальцами по рулю, он едва слышно вздыхал. Годжо не любил водить машину самостоятельно, пробки и попытки других людей залезть к нему в голову, и вот ирония — все это происходило с ним практически одномоментно.       Для него было необъяснимым то, с каким рвением он пытался дозвониться до Томоко по утрам: вечером он боялся даже подумать о предстоящем приеме. Сама Накагава была для него совершенно иным человеком, разительно отличающимся от других магов. Причина на то заключалась, конечно, не в самой Томоко, а в том, что Годжо мало общался с простыми людьми.       Все же стоит упомянуть и то, какие чувства испытал Сатору, когда понял, что упустил из виду то, что для него, как для Шестиглазого, лежало на поверхности — проклятую энергию Томоко. Годжо, пускай и не признавал этого, ужаснулся: последний раз он так просчитывался с Тоджи. Должно быть, эта пугающая ассоциация также значительно повлияла на ощущения Сатору в ходе прошедшего сеанса и в преддверии следующего.       Выходила довольно забавная ситуация: пациент боялся психотерапевта, психотерапевт боялся пациента, и в обоих случаях этот страх казался необоснованным.       Тем не менее, одно было отрицать невозможно: Накагава была первым за восемь лет человеком, который мог поставить Годжо на ноги, а точнее говоря, уже активно этим занималась.       Сатору опоздал на сорок с лишним минут. Выйдя из машины, он расслабленной походкой направился к офису. В это время Томоко, сидящая у себя в кабинете, трясущимися руками перетянула пучок на голове, убирая надоедливые выбивающиеся волоски от лица, умылась ледяной водой в попытке привести себя в чувство и съела пару мятных конфет, дабы перебить запах сигарет. Все же выпитый утренний кофе и две небольших банки энергетиков за день давали о себе знать: её дыхание сильно сбилось, сердцебиение учащалось с каждой минутой все больше и больше, а тело бросало то в жар, то в холод. Она даже не хотела позвонить Годжо и узнать, собирается ли тот явиться на прием: на то не было сил.       Сатору буквально ворвался в её кабинет без предупреждения. На счастье Накагавы, она уже была похожа на того безмерно спокойного психотерапевта, каким хотела хотя бы казаться. Годжо, возникший на пороге, был одет так же, как и в их последнюю встречу, потому Томоко не почувствовала себя неловко оттого, что так и не сменила одежду: с утра у неё не оказалось времени на то, чтобы зайти к себе и переодеться.       В руках Сатору была всего одна вещь — белый бумажный пакет, заклеенный ярко розовым стикером с названием кондитерской. Годжо вновь планировал есть во время приема. Впрочем, для Томоко это не имело значения.       — Привет, Сатору.       — Привет, психотерапевт, — с улыбкой ответил Годжо, проходя к креслу напротив Томоко, уселся и вытянул ноги ровно таким же образом, как и в прошлый раз, — У тебя здесь удобные кресла. Я так понимаю, что ты не против всего этого? — спросил Сатору, вытянув руку, держащую пакет.       — Нисколько, Сатору, — немного устало ответила Томоко, пытаясь настроиться на прием, — Опять же, если что-то нужно для того, чтобы пациент чувствовал себя комфортно в ходе сеанса, я не имею права запрещать этого. Исключая курение и алкоголь, конечно.       — Ходишь покурить вместе с клиентами? — усмехнулся Годжо в привычный манере. Томоко остолбенела. Неужто учуял?..       — Нет, в перерывах я обычно оставляю нужные заметки, — поспешила отойти от темы Накагава, все еще оставаясь нервной. В ту секунду она клялась, что больше никогда не будет пить энергетики и курить.        — Понял, психотерапевт. Ты хочешь? — спросил Сатору, открыв пакет и вытянув оттуда коробку моти. У Томоко вновь начал гореть желудок.       — Спасибо, но я воздержусь.       Сатору с некоторым подозрением смотрел на Томоко: она казалась еще более бледной, чем в предыдущий раз, и при том её щеки покрыл нездоровый, пунцовый румянец.        — Как знаешь, — хмыкнул Сатору, а затем откусил моти с алоэ. Накагава поспешила спрятать взгляд в блокнот и сделать вид, будто бы она что-то искала.       — Итак, Сатору, я начну с нескольких вопросов о прошедшем дне, а затем перейду к основной части. Ты в телефонном разговоре сказал, что впервые за долгое время спал крепким сном, причем достаточно долго. Как ощущения?       Сатору, за мгновение практически съев моти целиком, ответил не сразу.       — В общем и целом, я даже не помню, как уснул. Вроде бы я просто зашел в квартиру, разулся и сразу лег спать, — задумался Годжо, — Хм, действительно, давно такого не было.       — Что насчет физических ощущений? Быть может, чувствуешь, что сил стало больше или улучшилось самочувствие?       — Скорее да, чем нет. Я в кои-то веки чувствую себя отдохнувшим. Хотя, может быть, это связано с тем, что меня не отправляли на миссии. Мне дали пару выходных дней.       — Поняла тебя. В любом случае, такой крепкий и длинный сон скорее связан с большой усталостью, во всех смыслах. Вчера ты говорил о многих неприятных моментах из своей жизни, поэтому точно чувствовал себя уставшим после сеанса. Сейчас терапия ещё не может давать эффекта.       Знал бы Сатору, как устала в тот день Накагава!       — Не уверен, — хмыкнул Сатору, — Я не очень эмоционально реагирую на такие вещи.       Томоко лишь усмехнулась, решив перейти к основной части сеанса.       — Сегодня я бы хотела узнать больше о твоем друге.       Годжо явно занервничал. Это было видно даже при том условии, что он не стал снимать повязку. Сатору потянулся за вторым моти.       — Я понимаю, что эту тему тебе будет трудно поднимать, однако в ходе терапии это неизбежно.       — Все нормально, я готов рассказать о нём, — ответил Годжо, скорее пытаясь убедить в этом себя, нежели Томоко.       — Хорошо. Расскажи о том, как вы познакомились.       Сугуру Гето был однокурсником Годжо. Рожденный в семье простых людей, едва ли связанных с магией, он был наделен совершенно особенной проклятой техникой — подчинением проклятий. При поглощении духов Сугуру забирал их силы в свое распоряжение, используя впоследствии при борьбе с другими проклятиями. Единственным магом, которому Гето уступал по силе, был Годжо Сатору. С ним-то он и сдружился ещё при зачислении в магический колледж.       Гето, воспитанный в традиционной семье, первое время не мог привыкнуть к нахальному и несколько грубому поведению Годжо, однако быстро принял это как данность: за скверным характером он разглядел истинную силу духа, заботу об окружающих и глубинные переживания, которые Сатору никому не раскрывал.       Сугуру, как и Сатору, на самом деле был одиноким. На него, как и на его товарища, возлагали большие ожидания и ответственность. И вот, судьба свела двух людей, на первый взгляд разных во всех отношениях, однако похожих главным: тем светом, который они привносили в этот мир.       — Это был единственный человек, который всегда меня понимал, всегда слушал вне зависимости от того, готов ли я был разреветься или нес всякую чушь. С ним мне никогда не было одиноко.       Томоко, как и в прошлый раз, была сконцентрирована на рассказе Годжо, несмотря на усталость: она следила за тем, как тот периодически поджимал губы и напрягал шею. Весь разговор Сатору держал ладони в кулаках. Накагава делала безошибочный вывод: её пациент злился.       — Как я поняла, вы часто расходились во мнениях, но все равно держались вместе. Были ли какие-то вещи, которые ты не мог принять в Сугуру?       — Нет, ни одной.       Сатору бы не соврал, если бы сказал, что Сугуру, правильный, маг до мозга костей, был его единственной отдушиной. Все время они проводили вместе, то отправляясь на задания, то посещая занятия, то развлекаясь. Да, нравоучения директора они воспринимали совершенно по-разному, по-разному относились к работе мага и имели разное мнение насчет того, что было им дозволено, однако они, оставаясь рядом, всегда уважали позицию друг друга.       Сатору понимал, почему Сугуру искренне боялся каким-то образом нарушить большую часть правил, закрепленных магическим сообществом: в отличие от Годжо, он не был рожден в известном клане магов, не обладал такими финансовыми ресурсами, не имел связей, а потому был вынужден работать на свое имя самостоятельно. Сатору понимал, в каком положении находился его друг, а потому всегда относился к его переживаниям серьезно.       — Были ли какие-то моменты, когда ваши убеждения расходились настолько, что вы не могли согласиться друг с другом?       У Годжо и Гето было разное отношение к простым людям, которых они должны были защищать от проклятий. Если Сатору был убежден в том, что простые смертные не всегда заслуживали спасения, оставаясь неблагодарными дураками, лишенными малейшего понимания сложности работы мага, то Сугуру считал, что любой человек, не обладающий проклятыми техниками и по определению являющийся более слабым, должен был получить защиту от сильных.       — Он всегда говорил, что издеваться над слабыми нехорошо, вечно твердил, что любой человек заслуживает спасения.       — А какова была твоя позиция? — продолжила Накагава, не сводя глаз с Годжо.       Годжо нередко подсмеивался теми, кто уступал ему по способностям, а с учетом того, что он уже с подросткового возраста обладал статусом Сильнейшего, то доставалось почти всему его окружению. Должно быть, Сатору недолюбливали в том числе и по этой причине.       Чем старше становился Сатору, тем чаще ловил себя на мысли о том, что чувствовал себя странно среди толпы людей, которые, вроде бы, даже называли себя его друзьями. Это ощущение было сложно перепутать с чем-то другим: он замечал, что его редко слушают, понимал, что не мог поделиться ничем со своими знакомыми, да и, на самом деле, не видел в этом никакого смысла. На деле ни одному человеку, кроме Сугуру, не было дела до чувств Сатору. Только Гето спасал Годжо от одиночества.        — Ваши отношения ухудшились после той… — Томоко запнулась при мысли о рассказанном Сатору, — после той миссии?       — Она все решила за нас. Она определила наши пути, — тихо и тяжело произнес Сатору. Тот день был самым страшным за все прожитые им двадцать пять лет.       Момент, когда Рико Аманай погибла от рук старшего Фушигуро, сломал все то хорошее, что было в жизни сильнейших магов. Тогда Гето и Годжо снесли такую боль, рвущую в клочья сердце, какую бы не снес ни один человек на Земле. Некогда жизнерадостные, должно быть, по-настоящему счастливые, они резко переменились.       Сломался лишь Сугуру. В это время Сатору в очередной раз убедился в истинности своих убеждений. Горькая правда настигла обоих и была воспринята обоими по-разному.       Тогда Годжо задал Гето лишь один вопрос, как обычно надеясь на понимание лишь от него.       «Быть может, мне их всех убить? Сейчас я ничего не почувствую».       Сатору был прав: после увиденного он вряд ли бы задумался о чувствах всех тех людей, что рукоплескали трупу ни в чем не повинного ребенка, девочки, к который Годжо испытывал особую привязанность. Не размышляя о морали и правильности своих решений, а действуя с точки зрения закона бумеранга, Сатору поступил бы закономерно, совершив правосудие. Единственной причиной, по которой бумеранг не долетел до всех тех, кто поддерживал насилие, стал Гето.        «Они ничего не понимают. Они всего лишь люди, которые слепо верят в то, во что им говорят верить».       Наверное, те слова стали последним напоминанием о прежнем Сугуру. После того дня он и Годжо ещё долго не могли поговорить друг с другом по душам: оба пытались прийти в себя.       По воле начальства лучшие друзья перестали ходить на миссии вместе: Сатору, как сильнейший маг, освоивший все доступные ему техники, больше не нуждался в союзниках. Сугуру же, в свою очередь, проводил день за днем за поглощением проклятий. Омерзительнейшее занятие, по признанию самого Гето.        В одиночестве Сатору день за днем укреплял свои убеждения. Он поставил перед собой единственную цель: изменить магический мир и искоренить несправедливое, незаслуженное презрение к магам со стороны простых смертных. В общем и целом, Сугуру хотел того же, однако надо было учитывать определенные тонкости.       Постепенно Сугуру пришел к совершенно иному мнению насчет тех людей, которых он защищал. Некогда твердая позиция пошатнулась в день убийства Рико Аманай. Последующие события закрепляли новые убеждения: теперь Гето встал на защиту магов.       Летом 2007 года в ходе одной из миссий погиб Юу Хайбара, один из двух второкурсников Магического Техникума. Простое задание по изгнанию проклятия второго уровня обернулось трагедией из-за ошибочной оценки сложности работы. На месте Хайбара столкнулся с проклятием особого уровня. Впоследствии за погибшего Юу с проклятием разбирался Гето. На месте его смерти была еще свежая кровь. Сугуру едва пересек порог того заброшенного дома, как почувствовал этот разящий металлический запах, саднящий горло.       Так Гето в очередной раз убедился в том, что магическое сообщество обладало непоправимыми изъянами, такой гнилью, которая проникала во все организации, связанные с магией, что её было не искоренить, а остановить заражение не представлялось возможным. Сугуру увидел всего один способ борьбы с проклятиями и несправедливостью в отношении шаманов — истребление первопричины их возникновения, то есть людей.       — Получается, что вы не общались с того момента? — спросила Томоко, все ещё наблюдая за жестикуляцией Сатору. Тот, сцепив обе ладони, сжимал их так, что, казалось, мог переломать себе пальцы.       — Нет, нам редко выпадала возможность даже пересечься. Каждый раз, когда у нас появлялось свободное время, мы предпочитали проводить его в одиночестве. Я оставил его наедине с самим собой. Это была моя ошибка, — со злобой в голосе ответил Годжо.       Последней каплей для Сугуру стала история, произошедшая в небольшой деревушке близ Хиросимы, заполоненной духами ещё со времен Второй Мировой войны. Проклятие, орудовавшее там, забирало одного человека за другим без разбора: пропадали и дети, и взрослые. В это же время жители деревни не нашли ничего лучше, чем обвинить в произошедшем двух девочек семи лет: те обладали проклятыми техниками.       Происходящее скорее напоминало средневековую инквизицию: люди начали охоту на магов и совершенно не подумали о том, что последние не раз спасали им жизни, рискуя своими, а то и погибая за незнакомцев. Движимый ненавистью и гневом, Сугуру принял решение об уничтожении деревни. За ночь он истребил сто двенадцать человек. Девочек-магов, Мимико и Нанако Хасаба, он забрал с собой, взяв над ними опеку.        На следующий день Сугуру отказался от значка Магического Техникума и получил статус мастера проклятий. Гето был официально признан преступником.       Сатору, вернувшийся с задания в Осаке, не мог поверить услышанному. Он и его однокурсница, Сёко, отрицали произошедшее до тех пор, пока не поговорили с директором Яга. Тот, обычно не показывающий ни единой эмоции, встречающий своих учеников редкими словами похвалы и довольно частыми нравоучениями, казался растерянным и расстроенным. Масамичи, как и Сатору и Сёко, убеждал себя в том, что против его студента выдвинули ложные обвинения.        И он, и Годжо, и Йэири чувствовали вину перед Гето. Не заметив депрессивное состояние Сугуру, тот излом, с которым ему приходилось бороться в одиночку, они бросили его на произвол судьбы, а затем и вовсе оказались бессильны перед лицом магического сообщества, которое обещало во что бы то ни стало отыскать Гето и казнить его.        — Как я понимаю, тебе выпала возможность поговорить с ним спустя некоторое время.       — Да, спустя две недели после произошедшего мы пересеклись в последний раз.       — Как прошел ваш разговор?       Все трое встретились одним прохладным августовским днем на шумной, как и сотни других, улице в Токио. Первой с Сугуру решилась поговорить Сёко. Она в привычной насмешливой манере расспрашивала Гето насчет того, являлись ли выдвинутые обвинения ложными, на что Гето отвечал отрицательно. Йэири, пускай и не подавала виду, чувствовала себя разбитой. Счастливая история троих однокурсников подходила к своему печальному концу, и попытаться исправить что-то уже не представлялось возможным.       Следующим с Сугуру собирался говорить Сатору. В отличие от Сёко, он не мог оставаться спокойным, даже сделать вид. В сердце Годжо разгорались и обида, и непонимание, и злоба, и разочарование: в первую очередь он корил себя за произошедшее.        Сатору едва ли мог вспомнить их разговор. В ту минуту его глаза будто застелила пелена, голос так и норовил пропасть: в ночь перед их последней встречей Годжо обливался слезами до тех пор, пока не уснул. В его память врезалась всего одна фраза.       «Ты Сильнейший, потому что ты Годжо Сатору, или ты Годжо Сатору, потому что ты Сильнейший?»       Гето вновь был прав, вновь видел куда больше, чем видели остальные. Эти слова напомнили Сатору о том, что ни один человек, кроме Сугуру, не был способен понять его.        От обиды Годжо едва не убил Гето. Сатору впервые в жизни чувствовал себя брошенным. По закону подлости, обстоятельства сложились против двух сильнейших магов, закалили их тело, преумножили их способности тяжелыми испытаниями и забрали у каждого что-то ценное, оставив за собой лишь пустоту внутри.       Сатору так и не смог поднять руку на своего друга. Он был готов простить тому все до единого, готов был оставить все, что у него есть, лишь бы Сугуру вернулся к нему. Тем не менее, Гето выбрал свой путь и открестился от всего, что связывало его и Годжо. По крайней мере, так говорил себе сам Сугуру.       — Что ты чувствовал во время того разговора?       — Обиду и вину. Нет, я не имею права обижаться на него. Я виноват перед ним, это нельзя отрицать, — задумался Годжо, откинувшись на спинку стула и посмотрев на потолок. Его выводил из себя пристальный взгляд Томоко.       — Почему ты считаешь исключительно себя виноватым в произошедшем? Почему ты думаешь, что ответственность за его дальнейшие действия лежит на тебе?       — Почему я так думаю?! — вспыхнул Сатору, уже не скрывая эмоций, — Я был его другом, я должен был увидеть это и что-то предпринять, но я повел себя, как эгоист, думал, что он справится со всем сам. Я мог сделать хотя бы что-то, чтобы не допустить этого!       Накагава вновь давила на больное, задавала такие вопросы, что Годжо выворачивало наизнанку. Сатору, на деле, держался из последних сил, чтобы не повышать голос и не нагрубить девушке, хоть ему и было безразлично, заденет ли он её своими словами или нет: она ведь не просто задевала, а цеплялась за все самое сокровенное и уязвимое.       Томоко до одури раздражала Сатору, и девушка это чувствовала.       В кабинете почему-то стало невыносимо душно. Годжо чувствовал, как эмоции, вызванные, по его мнению, бестактными вопросами Томоко, лезли наружу. Он ненавидел такие моменты: ему было непозволительно показывать что-то, кроме спокойствия и уверенного настроя. Годжо хотел привести эмоции и чувства в порядок.       — Не против, если мы возьмем перерыв? — как-то торопливо спросил Сатору, готовясь в ту же секунду покинуть кабинет.       — Не против, конечно. Тебе нужна помощь? Быть может, куда-то проводить? — немного взволнованно ответила Томоко, не сводя глаз с Сатору.       — А, нет, не нужно. Спасибо, — пренебрежительно кинул Годжо, пересек комнату и скрылся из виду.       Если на предыдущем сеансе Сатору отправлялся за сладостями (очевидно, чтобы справится со стрессом), то в этот раз ситуация складывалась иным образом: перед ним все еще стояла коробка с недоеденными моти. Накагава сообразила почти сразу: она задела самое больное место Годжо, залезла туда, куда её пациент не подпускал никого, видно, даже себя. Она шла в верном направлении.       Сатору, своими огромными шагами минуя коридор, влетел в небольшой санузел, сорвал с себя повязку и обдал лицо ледяной водой. Он дышал тяжело, сбивчиво, жадно глотая воздух.       Ничто так не выбивало его из колеи, как воспоминания о единственном друге, но это было ещё полбеды: теперь они, стоя по разные стороны из-за своих убеждений, рано или поздно должны были вновь столкнуться, уже как враги. Эта мысль пугала Сатору больше всего.       Впервые за такой долгий срок Годжо осознал, насколько был одинок и насколько скучал по тому самому единственному человеку, которому Сатору был не безразличен.       В тот момент, когда они виделись в последний раз, было очень больно, хотя Годжо и отрицал это. Еще больнее было от осознания того, что они никогда бы не смогли вернуть все утерянное.       Годжо, бледный, с тяжелым взглядом, полным презрения то ли к себе, то ли к Томоко, то ли к миру, вернулся в кабинет. Накагава сразу почуяла неладное.       — Сатору, я повторю свой вопрос: я могу чем-то помочь? — с недоверием спросила Томоко, устремив взгляд черных глаз на мужчину.       Годжо был растерянным. Его растрепанные пепельно-белые волосы едва прикрывали небесно-голубые глаза, покрасневшие, с сузившимися зрачками, немигающие, будто неживые. Накагава могла лишь примерно предполагать, что на самом деле происходило с Сатору.       У того будто бы даже не осталось сил злиться. По крайней мере, если он и разражался, то точно не из-за Сугуру.       Сатору уселся в кресло, на этот раз даже не вытянув ноги перед собой, хотя с его ростом сидеть как-то по-другому было попросту неудобно. Накагава старалась сохранять спокойствие.       — Я в норме. Мы можем продолжить, — выдавил из себя Сатору, отводя взгляд в окно. Видимо, за два сеанса это вошло у него в привычку.       Накагава, немного замешкавшись, снова перевела взгляд в блокнот. Перед её глазами был лишь пустой лист: снова растерялась и попыталась сделать вид, что все идет точно по её плану.       Надо сказать, что эмоциональная реакция на сеансах психотерапии не была редкостью. Пациенты зачастую вымещали обиду, гнев и грусть на Томоко, однако та понимала, что в ходе приема это было практически неизбежно: любые её слова встряхивали в человеке все подавленные, запрещенные эмоции, и он был вынужден переживать их вновь. Прохождение этого этапа было неотъемлемой частью лечения.       Вот только Сатору не был из числа тех пациентов, которые были готовы переживать все неприятные моменты по-новой: стараясь закрыть все эмоции в себе, погрести их поглубже, да так, чтобы никто не добрался, он оградил себя непробиваемой стеной, а потому особенно злился, когда понимал, что её пытались разрушить.       Сейчас, когда Томоко не просто рушила стену, а успешно разбирала её, вытягивая кирпичики прямо у основания, Сатору находился в бешенстве. Знай он о том, как на самом деле проходила психотерапия, никогда бы не стал искать её офис и звонить туда, даже не задумался бы о том, что ему стоит что-то делать со своим состоянием, а принял бы его как данность. Так было бы проще всем.       — Сатору, ты много говорил о чувствах своего друга, но и словом не обмолвился о том, что чувствовал ты. Расскажи об этом, — начала Томоко, вновь поднимая взгляд на Годжо. Тот сидел, как и всегда, подперев кулаком подбородок и смотря в окно. Там понемногу собирался дождь.       — А это имеет большое значение? — ответил тот безучастно.       — Психотерапия заключается в первую очередь в анализе твоих эмоций, Сатору.       Годжо вздохнул: в ту минуту он поклялся себе, что больше никогда не пересечет порог её кабинета.       — Мне сложно сказать, что я испытывал в тот момент. Ну, было грустно, потому что я понимал, что больше ни с кем мне не будет так хорошо. Думаю, ты уже и сама понимаешь, какое значение имел для меня Сугуру.       — Ты чувствовал себя одиноко с того момента?       — Каждый день.       Томоко снова коснулась больной темы, да и, по правде говоря, в тот вечер она в принципе не касалась каких-то других.       На самом деле, до присутствия или отсутствия Сатору никому не было дела. Болтливый, исключительно веселый на людях, вечно задирающий тех, кто младше и слабее, высокомерный, горделивый — вот, как его описал бы почти любой человек, который знал его лично. Никто и не задумывался о том, каким был Годжо, стоило ему снять с себя маску самоуверенности.       Если по Сугуру было видно, как он переживал произошедшее с Рико Аманай, то Сатору, казалось, оставался безразличным. В случае с Гето каждый человек понимал, что ему приходилось тяжело: он стал хуже выглядеть, исхудал, редко заговаривал с людьми первым. В то же время насчет чувств Годжо ни у кого даже не возникало сомнений: его, как и раньше, ничего не волновало.       Разумеется, это суждение было ошибочным, однако если бы даже люди из окружения Гето и Годжо знали об этом, они бы не смогли понять и доли тех переживаний, которые испытывал Сатору.       Сатору, как, видно, и было положено Сильнейшему, остался в одиночестве, как и его друг, но, в отличие от Сугуру, он с самого начала был лишен поддержки. Людям вокруг не было дела до Годжо, то ли из-за уверенности, что он в состоянии пережить все без чьей-либо помощи, то ли из-за того, что они, на самом деле, недолюбливали его.       В Сатору они не видели ни заботы об окружающих, ни каких-либо возвышенных мечтаний о перемене мира к лучшему, ни многогранности его характера. Изо дня в день перед ними представал лишь человек, являющийся сосудом для колоссальной, разрушительной силы, которая могла бы однажды принести магическому миру победу над серьезным противником.       Маги общались с Годжо не благодаря тому, что тот был готов прийти на помощь каждому, а скорее вопреки его неоднозначной манере общения. Удерживая в голове мысль о том, что Сатору в один из дней мог стать тяжелым кулаком мира магов, тем оружием, которое не оставило бы проклятиям и единого шанса, они поддерживали с ним приятельские отношения. Никаких попыток установить хоть какую-нибудь связь, лишь уважение к его силе, и даже не к самому Годжо.       — Скажи, Сатору, как ты борешься с ощущением одиночества?       — Борюсь? Не думаю, что это очень нужно. Любой маг, обладающий особой силой, сталкивается с этим.       — Тем не менее, это чувство не отпускает тебя. Оно не оставит тебя до тех пор, пока ты не найдешь поддержку в другом человеке или не обретешь покой.       — Мне неплохо живется и без всех магов, они мало что вообще смыслят в жизни.       Как ни крути, Сатору был в некоторой степени прав. В произошедшее с ним и Сугуру было сложно поверить, но ещё сложнее было понять, с какой тяжестью на душе остались оба.       Одиночество Годжо оказалось ещё коварнее, чем одиночество Гето. Пока последний менял свои убеждения на глазах у всего окружения, и те могли предположить, к каким устоям приходил Сугуру, первый изо дня в день пропадал на миссиях, как и было положено Сильнейшему. Наедине с собой Сатору наконец осознал, что больше никогда не сможет взаимодействовать с людьми достаточно близко для того, чтобы показать все свои переживания.       Так в жизни обоих прошло всё хорошее. Сугуру, едва ли получивший слова поддержки, в корне изменил свои взгляды на жизнь, а Сатору и вовсе остался без капли внимания.       — Ты можешь сказать, что ты уже привык к этому состоянию?       — Да, — ответил Годжо, переводя холодный взгляд небесно-голубых глаз на Томоко.       — Ты бы хотел изменить его?       — Ты правда считаешь это возможным? — с насмешкой спросил Сатору, отвечая вопросом на вопрос. Так он делал лишь в случаях, когда злился. Томоко начинала порядком выбешивать его.       В течение полутора месяцев после разговора с Сугуру Сатору общался лишь с Сёко: она, хоть и не подавала виду, оставалась в апатии после произошедшего ещё полгода. Йэири делилась с Годжо всеми своими переживаниями: тот выслушивал её, нередко заставал её плачущей и успокаивал, иногда укладывал её спать после того, как девушка перебирала с алкоголем.       Сёко, на самом деле, стала чувствовать себя гораздо лучше именно благодаря тому, что Сатору оказался в нужное время рядом: он не мог позволить себе допустить той же ошибки с подругой, что допустил с Сугуру. Годжо, как обычно оставаясь сильнейшим ради всех дорогих ему людей, не смог сказать и слова о том, что испытывал на самом деле.       Проходило время, Сёко и маги с младших курсов почти перестали общаться с Сатору. Йэири все чаще проводила время в барах в компаниях незнакомцев за выпивкой и сигаретами. Годжо, который привязался к ней особенно сильно после ухода Гето из Техникума, снова остался наедине с самим собой, а потому впоследствии сделал все, чтобы отпустить её. Должно быть, то была последняя капля в установлении власти одиночества над ним.       — Сатору, почти любое депрессивное состояние можно купировать хотя бы для того, чтобы оно не ухудшалось. Ты сознательно пришел на терапию, поэтому в тебе есть эмоциональные силы для перемен, — уверенно продолжала Томоко, взывая к сознательности Годжо. Тот, похоже, уже не мог внимать её словам.       — Я пришел бороться с бессонницей, а не с депрессией, которой у меня нет. Томоко, ты не можешь равнять меня с такими же людьми, как все остальные, — хрипло и злобно ответил Годжо, сузив глаза. Все, что он чувствовал в тот момент — нарастающую агрессию.       — Сатору, я хочу сделать всё, чтобы помочь тебе разобраться с твоими чувствами и жить дальше так, чтобы ты мог ощущать себя счастливым. Твоя бессонница — лишь физическая реакция на происходящее у тебя на душе.       То, с каким спокойствием Накагава выцепляла из Годжо все самое неприятное, выводило последнего из себя. Она, наделенная проклятой энергией и самовольно отказавшаяся от неё, не имела права рассуждать о состоянии Сатору, по крайней мере, по его мнению.       — Знаешь, Томоко, — насмешливо продолжил Сатору после небольшой паузы, — Если ты считаешь, что я несчастен, то ты ошибаешься. Ты вряд ли сможешь понять мага вроде меня даже при том условии, что сама являешься им. Но мне не нужно чье-то понимание, я живу ради себя и своих целей, и мне безразлично мнение окружающих. И да, отвечая на твой вопрос: я привык к тому, что я один, и я не чувствую себя хуже от этого. Я хочу избавиться от бессонницы. Всё.       Вот она, та эмоциональная разрядка, к которой Накагава подводила Годжо в течение всего сеанса. Лишенная физических и духовных сил, она все же испытывала облегчение: самый тяжелый этап как для неё, так и для Сатору, был пройден. Теперь оставалось лишь ждать следующего приема: на нем её пациент должен был кардинально сменить свое мнение. В этом отношении Накагава никогда не ошибалась.       — Сатору, — начала вдумчиво Томоко, — пережитое тобой поразило бы любого человека. Все эмоции, которые ты испытываешь сейчас, совершенно естественны. Единственное, что сейчас требуется от тебя — дать волю эмоциям, и чем раньше ты сделаешь это, тем быстрее освободишься от них.       Годжо оставил Томоко без ответа. Впрочем, она не переживала по этому поводу. С него было достаточно: он переступил через себя множество раз в течение сеанса.       — Как я понимаю, ты рассказал обо всем, о чем мог рассказать на сегодняшний день. Мы можем завершить нашу беседу?       — Да, вполне, — холодно ответил Годжо. От относительно положительного настроя, с каким Сатору пришел на сеанс, не осталось и следа.       Оба собирали вещи в молчании: Томоко не находила в себе сил говорить, а Сатору, быть может, и хотел кинуть ей что-то едкое, но все же останавливал себя уже в который раз. Так или иначе, Накагава выполняла свою работу, а Годжо сам приходил к ней на сеанс в поисках помощи. Вот только почему-то Сатору снова жалел о том, что ввязался в эту историю.       Вечерний Токио накрыл проливной дождь. Волосы мгновенно прилипали ко лбу, капли застилали глаза, одежда набиралась воды и тяжелела. Накагава не очень любила пасмурную погоду, однако в тот момент не задумывалась о ней: невыносимо хотелось выкурить сигарету, доехать до дома и лечь спать. Сегодня она не должна была увидеть и единого сна.        Накагава и Годжо распрощались без каких-то вежливостей: Томоко пожелала Сатору хорошего вечера, на что тот лишь махнул рукой и принялся проверять соцсети, не обращая внимания на бьющий в лицо дождь. Там по-прежнему не было ни одного уведомления: должно быть, все его товарищи из Техникума были чем-то заняты.        — А, черт с ним, — бросил Годжо, убрал телефон в карман и собрался идти к машине, но прежде этого посмотрел в сторону, куда направилась Накагава.       Она, раскрыв зонт, остановилась в зоне для курящих, трясущимися руками зажгла сигарету и сделала первую затяжку. Осанистая, серьезная девушка, всегда одетая строго, выглядела совершенно несуразно, когда сгорбилась из-за холода. Совершенно обычная: ей не было чуждо ничто человеческое и приземленное. Накагава едва ли была похожа на того спокойного психотерапевта, каким представала перед Годжо.       Быть может, если бы Томоко не вызывала в нем такого раздражения, он бы все же подошел к ней и попрощался, как подобает, а может и вовсе бы предложил подбросить ту хотя бы до станции метро. Тем не менее, Накагава была ему безразлична, особенно в тот момент, когда он, отвернувшись от неё и направившись в противоположную сторону, где был припаркован его автомобиль, почувствовал, как по его щекам покатились слезы.        Она своими словами пересекла запретную черту, залезла в сознание к Годжо и перевернула там все с ног на голову. Злоба и боль — вот все то, что чувствовал Сатору.       Из его памяти вновь пропали воспоминания о том, как он добирался до дома. Единственное, что запомнил Годжо из того вечера — то, как он кричал в подушку и ревел навзрыд. Томоко была первым человеком после Сугуру, который довел его до слез.       Сатору в очередной раз за вечер пообещал себе, что больше никогда в жизни не наберет номер Томоко и не договорится с ней о новом сеансе. Это была последняя его мысль перед тем, как он уснул так крепко, что пробудился лишь спустя девять часов.       Во второй раз за восемь лет он не слышал голосов и смеха Сугуру и Рико во сне, не мог даже вспомнить их лиц. Во второй раз за восемь лет он просыпался без головной боли и ломоты в мышцах.       Годжо хорошо запомнил слова Томоко о том, что терапия не имела мгновенного эффекта, а требовала времени. Сатору вновь списал крепкий сон на усталость в течение предыдущего дня.       Впервые за долгое время Годжо не пропадал сутками на миссиях, а раз за день изгонял какое-нибудь проклятие первого или предпервого уровня. По правде говоря, Сатору даже становилось скучновато.       На протяжении четырех дней Годжо возвращался в квартиру напротив Телевизионной башни, съедал по пять моти, а затем засыпал, сам того не замечая, снова крепко и не меньше, чем на девять часов. Сатору перестал отрицать очевидное: то, как Томоко проводила терапию, то, как она вытащила из него все эмоции до единой, действительно изменило его жизнь. По крайней мере, Годжо хотел в это верить.       Сатору все еще мешкал, однако позвонить Томоко было необходимо. Ему было все ещё немного стыдно за то, что на последнем приеме он вспылил и был груб, однако Годжо понадеялся на её безмерное спокойствие.        Сатору не прогадал: Накагава ответила на череду его звонков спустя несколько часов.       — Привет, Томоко, — усмехнулся Годжо, — До тебя, как обычно, не дозвониться.       — Здравствуй, Сатору. Как твоё самочувствие?       — Ты, психотерапевт, была права.       Накагава, выкуривая вторую сигарету за перерыв, постаралась сдержать смешок.