Бессонница

      Летние месяцы в тот год в Японии были ознаменованы редкими и слабыми дождями, нескончаемым потоком туристов и, как обычно, значительным увеличением числа проклятий на территории всех городов. Разумеется, в столичном Токио ситуация обострялась особым образом.       Магов из Техникума вызывали на регулярные зачистки объектов культуры, торговых центров, территорий, прилежащих к кампусам университетов, и некоторых деловых районов города. Что же до Сатору, то тот объявлялся в Токио крайне редко: его отправляли на миссии не только по всей Японии, но и зарубеж.       Годжо не появлялся на сеансах в течение полутора месяцев. За это время Накагава также загрузилась работой с головой: новые и постоянные пациенты все чаще приносили с собой проклятия третьего, а то и второго уровня. Некоторые из них становились головной болью Томоко.       Первым за июль пациентом с проклятием за спиной стал мужчина, жалующийся на подавленное состояние, апатию и голоса в голове. По правде говоря, впервые в жизни при сборе анамнеза Томоко надеялась увидеть перед собой человека со злым духом, а не с психическим заболеванием: в противном случае ей пришлось бы передать того на лечение психиатру.       Изгнание того проклятия заняло у Томоко больше времени, чем обычно: основная сложность заключалась не в силе злого духа, а в том, что мужчина уж очень подозрительно отнесся к её действиям. Накагава не смогла расширить территорию так, как делала в случае с детьми, а потому ей пришлось использовать техники по воздействию на сознание человека.       Выцеплять воспоминания из памяти человека Томоко решалась крайне редко: для этого ей, слабому магу, приходилось использовать немало сил. Эту технику она применяла исключительно относительно детей в тех случаях, когда болезненное воспоминание могло сформировать психологическую травму.       Подобный случай произошел с ней в первый же год работы: тогда мать, убитая горем, привела к Томоко своего сына. Прежде, чем приступить к сеансу, Накагава узнала о том, что отец ребенка повесился.       Тогда Томоко отменила все последующие сеансы: она разрыдалась сразу после того, как освободила сознание мальчика от образа худого отца, посиневшего от удушья, в петле. Ребенок пяти лет своими глазами увидел смерть отца. Доподлинно выяснить причину произошедшего Накагава даже не пыталась: в Японии смерти и самоубийства от переработок были основной социальной проблемой. На самом деле, это не имело никакого значения: важно было лишь то, что отец, сломав жизнь себе, сломал жизни и жене, и ребенку.       Время от времени Томоко вспоминала второй сеанс терапии с мальчиком, который она провела уже вместе с матерью. Та ушла с головой в работу, лишь бы прокормить единственную радость в её жизни и хоть немного оправиться. Спустя три месяца после первого приема женщина выглядела куда лучше: она была счастлива тому, что её сын наконец мог спать, есть и общаться с людьми. Иначе, как волшебством, его мать это и не называла, и была права.       С тех пор Томоко редко влезала в сознание людей с помощью проклятой техники: видеть воспоминания человека своими глазами бывало, порой, очень тяжело. Она не могла позволить эмоциям, накрывающим её с головой в таких случаях, господствовать над ней и влиять на работу. Накагава старалась держаться отстраненно от всех пациентов, не знать многих подробностей их жизни и никогда не заводила с ними близких отношений: в таком случае эффективность лечения стремилась бы к нулю, да и сама Томоко рисковала узнать и увидеть то, что снес бы не каждый человек.       В случае с тем мужчиной у неё попросту не было иного выбора: его нужно было освободить от проклятия, однако для этого ей было необходимо заставить его забыть о процессе экзорцизма.       За несколько сеансов, в ходе которых Томоко приходилось изгонять проклятия, она значительно улучшила расширение территории: девушка могла удерживать Господствующую Волю более пяти минут, и этого хватало для борьбы с быстрыми проклятиями третьего уровня или небольшими проклятиями второго уровня. Накагава тратила чуть ли не все свободное время на тренировки. Лишь укрепление тела помогало ей проводить экзорцизм успешно. При борьбе с любыми проклятиями Томоко приходилось тратить немало физических сил и иногда получать травмы: в расширенной территории Накагава, можно сказать, билась голыми руками.       Томоко объясняла неудобство пользования Господствующей Волей своей неопытностью, и была отчасти права, однако и не догадывалась, насколько она приблизилась к совершенству в управлении расширенной территорией в таком ее виде. Лучше неё, пожалуй, Господствующей Волей пользовалась разве что Камэ. В их семье с подобными талантами дети рождались более сотни лет назад.       В этой территории было множество изъянов и всего одно преимущество. В Господствующей Воле Томоко могла уничтожить проклятие без каких-либо техник, однако не потому, что она обладала большой физической силой, а напротив, из-за того, что расширенная территория отнимала почти всю энергию, которую можно было бы потратить на удар магией. Зная это, Накагава избегала применения Господствующей Воли в пользу проклятых техник.       Если же говорить о проклятой энергии Томоко, то её объем едва ли компенсировал её непостоянство. Тот факт, что Накагава могла уничтожить проклятие в два счета, лишь отпустив контроль над проклятой энергией, ещё не значил, что таким образом девушка могла биться каждый раз. Проклятая энергия Томоко скорее представляла собой волны, нежели постоянный фон: время от времени всплески энергии были такой силы, что девушка испытывала недомогание, а затем, на протяжении нескольких недель или месяцев, энергия падала до критического уровня. Даже контроль над ней, установленный Томоко, едва ли мог решить эту проблему.       В отличие от внучки, Камэ не обладала особенно большими запасами проклятой энергии, а потому и не сталкивалась с такими проблемами. Её техникам, пускай и слабым, но отточенным до совершенства, мог позавидовать любой маг, проходящий обучение. В это же время даже Томоко, полностью освоившая контроль проклятой энергии, не могла полноценно использовать техники: для этого энергию нужно было или копить, или унимать.       Именно по этой причине младшая Накагава искренне не любила работу с пациентами с проклятиями, пускай она и занимала куда меньше времени, чем простой сеанс психотерапии. Так или иначе, Томоко причисляла себя ко врачам, а не к магам: девушка не верила в то, что имеет право называть себя магом лишь потому, что обладает проклятой энергией. И все же, ей пришлось столкнуться с реальностью: её силы во всех смыслах были нужны людям, особенно тем, кто не имел ничего общего с магией.       Для Томоко, которая старалась избегать любого контакта с миром магии, случай с Годжо становился исключительным: она, работая с сильнейшим магом современности, к своему удивлению узнавала, что тот мало чем отличался от обычных людей, за исключением особой силы, дарованной ему. Эта же сила становилась его бременем, тащила с собой груз ответственности, который мог снести не каждый. Сугуру Гето, известный ей из рассказов Сатору, был ярким примером того, как ломались маги под давлением высоких ожиданий.       Надо сказать, что после двух сеансов, проведенных в недоверии друг к другу, они пришли к почти полному пониманию: Накагава больше не боялась силы Годжо, а Годжо уверовал в то, что Накагава была способна понять его. Должно быть, именно по этой причине Сатору и появлялся на последующих приемах: он убедился в том, что Томоко могла значительно улучшить его состояние.       Была на то и личная причина. Чем старше становился Годжо, тем чаще он ловил себя на мысли о том, что на самом деле едва ли мог рассказать кому-то о происходящем в его жизни. Накагава, его психотерапевт, как нельзя лучше подходила на роль слушателя: спокойная и внимательная, она выцепляла каждую деталь из его речи, задавала вопросы, и, казалось, действительно интересовалась им и его мыслями.       Да, Сатору старался отмести от себя осознание того, что Томоко лишь выполняла свою работу.       На самом деле, сама Накагава и в правду с интересом и какой-то опаской слушала рассказы Годжо, однако из личных интересов: во-первых, она была обязана помочь своему пациенту, а во-вторых, она старалась уяснить тонкости устройства магического мира, чтобы улучшить свои навыки.       Сатору, его сознание и переживания все ещё казались Томоко закрытой книгой: как бы она ни старалась её приоткрыть, книга все норовила захлопнуться и убежать от неё подальше, забраться на самую пыльную полку и больше никогда не попадать в руки к людям. Лишь её стараниями Годжо начинал делиться всем сокровенным с почти незнакомым человеком.       На то, чтобы прийти в себя после рассказов Сатору, Томоко не хватило бы и года, и пускай она прилагала все усилия к тому, чтобы Годжо сам делился с ней всеми событиями из жизни, она все еще чувствовала, что не была готова помочь ему.       А ведь помочь она действительно хотела.       Судьба нагромождала на неё одну проблему за другой: то попадался пациент с тяжелыми травмами и расстройствами, которые требовали медикаментозного лечения, то от неё требовал сеанса Годжо, то ей приходилось изгонять проклятие прямо у своего дома.       Разумеется, Томоко не впервые сталкивалась с проклятиями в жилых зонах. Когда она ещё жила с родителями, она частенько замечала злых духов, прибившихся к темным закоулкам под лестницами или вблизи мусорных контейнеров, а иногда и открыто снующих по людным местам. Обычно изгнание проклятий брала на себя Камэ, однако и младшая Накагава постепенно училась изгнанию самых мелких и безвредных, если их можно было такими назвать.       С взрослением Томоко ситуация нисколько не менялась: вокруг по-прежнему кишели проклятия четвертого и третьего уровня, которых можно было уничтожить одним шлепком. Вот только летом 2015 года Накагава засомневалась в этом. Так или иначе, любой человек на её месте задумался бы, если бы встретил крупное проклятие предпервого уровня чуть ли не на пороге своего жилого дома.       Если Томоко с чем-то и повезло, то разве что со временем дня: на улице была темная летняя ночь. Расширение территории и использование техник в таком случае не было ничем ограничено. Тем не менее, на этом преимущества девушки заканчивались.       Уставшая после семи долгих сеансов, как назло не успевшая поужинать, она и так едва держалась на ногах, вот только выбора не было: если бы Накагава промедлила хоть мгновение, то вполне могла бы закончить в урне с прахом.       То проклятие даже умудрилось покалечить её: с разодранными ладонями и предплечьями, разбитыми коленями и исцарапанным лицом она едва нашла в себе силы подняться в квартиру после того, как с трудом изгнала духа.       Наутро девушка звонила бабушке, разумеется, немного успокоившаяся, но все ещё нервная. Камэ лишь разводила руками: то было обычное проклятие, не похожее на духов особого уровня. В самом деле, в последние пару месяцев от Томоко просто отвернулась удача.       Эту теорию подтверждал Сатору, который решил нагрянуть к ней на прием в самый тяжелый день на неделе после перерыва в полтора месяца.       До сеанса с Сатору оставалось не больше двадцати минут. Накагава, как ей и было положено, старалась не забивать голову лишними переживаниями и мыслями, вот только в последнее время ей это удавалось все реже и реже. Она погрузилась в размышления.       Какой бы сложной ни была работа психотерапевта, она все же была достаточно благодарной и удовлетворяющей: врач мог видеть результаты своих трудов, оценивать тот или иной метод лечения и его эффективность в отношении разных пациентов. В конечном счете люди, работающие с Томоко, значительно улучшали свое состояние с её помощью. Тем не менее, в своей работе Накагава видела и серьезные недостатки.       Любой пациент забирал у Томоко покой и приятные эмоции в обмен на травмы и болезненные воспоминания. С момента, когда Накагава встречала человека на пороге своего кабинета, бремя произошедших несчастий несли уже два человека. Томоко, пускай и сохраняя спокойствие, все же чувствовала, что рано или поздно выплеснет все те бережно и услужливо сохраненные ее сердцем черные мысли пациентов. Иначе попросту не могло быть.       Ей было невыносимо видеть страдания людей, и она, как ни странно, влезла в то дело, где со страданиями нужно было бороться каждый день. Томоко чувствовала, как рвется её сердце при виде больных детей и взрослых, при виде молодежи, желающей свести счеты с жизнью, при виде стариков, ожидающих своего конца. Она понимала всех тех, кто терял работу или попадал в долговые ямы. Наконец, Накагава знала по себе о том, насколько больно бывает терять доверие к людям и оставаться в одиночестве.       Она, как и было положено психотерапевту, запрещала брать на себя переживания людей и переживать их самостоятельно, дабы сохранить рассудок, однако, как и было положено живому существу, наделенному эмоциями, зачастую нарушала этот запрет.       С того момента, когда Томоко начала проводить сеансы с Сатору, её работа превратилась из непростой в невыносимую, и на самом деле, причина была не в одном Годжо.       Первое время Томоко действительно боялась Шестиглазого мага и едва ли могла дать самой себе хоть какое-то вразумительное объяснение происходящего. Как и любой другой человек, Накагава боялась неизвестности больше всего.       Если было в этом мире что-то более неизведанное, чем Сатору, то разве что космос и Мировой океан. Должно быть, даже сам Годжо не понимал всей своей силы и самого себя. В это же время перед Томоко стояла невыполнимая задача — познать своего пациента даже прежде самого пациента.       Сатору даже явился раньше положенного на две минуты. В это время Томоко, приложившая банку энергетика ко лбу, сняв с себя пиджак, сидела в кресле и глубоко дышала. В кабинете во всю работал кондиционер. Годжо, одетый в белоснежную футболку вместо привычной Томоко формы Магического Техникума, стянул с себя повязку: на улице было слишком уж жарко.       — Привет, психотерапевт, — поздоровался тот с искренней улыбкой, — Ты совсем измученная. Жара?       Накагава чуть не подскочила прямо на кресле: то Годжо зашел совершенно бесшумно, то ли она устала еще больше, чем обычно, то ли жара притупила её рефлексы.       — Привет, Сатору, не заметила, как ты пришел, прости, — ответила Томоко, спешно убирая банку в холодильник около письменного стола, — Можно сказать, что жара. Давно не видела тебя!       — Был в командировке в Швейцарии.       Томоко принялась разливать воду по стаканам. Сатору не спешил проходить в кабинет.       — Кстати, я опять не почувствовал твою проклятую энергию. Все же твой контроль над ней поразителен.       — Спасибо, — улыбнулась Томоко, — Сегодня это было необходимостью.       — Смотрю, ты здесь изгоняла духов, и, походу, каждый день, — усмехнулся Сатору. Это он мог безошибочно определить по остаткам проклятой энергии.       — Да ну, то есть мою проклятую энергию ты можешь не почувствовать, но при том определяешь, кто занимался экзорцизмом, причем так точно! Ты не перестаешь удивлять, Сатору.       — Ясное дело, я ж Сильнейший, — горделиво усмехнулся Годжо, — Твоя проклятая энергия грубоватая, и, вдобавок ко всему, ее достаточно много, а потому её остатков полно по всему кабинету.       Томоко вернулась к своему привычному месту, постаралась усесться поудобнее и подняла взгляд на мужчину. Сатору, по-прежнему стоящий у порога, осматривался вокруг, а затем прошел к креслу. В руках у него вновь было два бумажных пакета. Тот, что был побольше, он протянул Томоко. Накагава смотрела на Годжо с недоумением.       — Не знал, что везти тебе, но все же подумал, что уж что-нибудь тебе точно понравится. Все же не каждый день бываю в таких далеких командировках, поэтому захватил всего побольше, — начал весело Сатору, склонив голову набок, — Эй, ты чего там подвисла?       Накагава, обомлевшая, сидела с двумя стаканами воды в руках.       — Томо-о-око, — протянул Сатору, — Возьми уже! Я просто привез немного подарков. Что я, зря платил за перевес на обратном рейсе?       — Сатору, мне очень неловко. Я не могу принять это, ты наверняка отдал за всё бешеные деньги! — запротестовала Накагава в безуспешной попытке противодействовать напористому Годжо.       — Ой, не такие уж бешеные. В любом случае, я могу себе позволить привозить сувениры из-за границы, тем более своему психотерапевту. Короче говоря, потом посмотришь.       Годжо всем своим видом старался показать, что спорить с ним было бесполезным занятием. Так или иначе, он действительно хотел порадовать Томоко так же, как и всех близких ему людей.       Сатору все поражался тому, как незнакомец стал для него единоличным слушателем и помощником. От того раздражения, которое Годжо испытывал к психотерапевту на первых двух сеансах, не осталось и следа. На смену этому чувству пришли доверие и понимание.       — Сатору, ты вгоняешь меня в краску. Спасибо тебе, правда, большое спасибо. Мне приятно, что ты не оставил меня без внимания, — улыбнулась Томоко. Губы Годжо растянулись в ухмылке.       — Вот и приняла заслуженный подарок. Ладно, раз уж такое дело, то хоть посмотри, что я привез. Может быть, выпьем чаю или кофе?       — Я только за. Секунду, — ответила Томоко и поставила воду кипятиться. В это время Годжо открыл свой пакет и достал оттуда плитку шоколада.       Для любителей сладкого, вроде Сатору, Швейцария была настоящим раем: он не мог отказать себе в покупке множества упаковок самого лучшего шоколада в мире. Для Томоко, помимо этого, он привез два довольно больших куска сыра, бутылку вина (видно, руководствуясь тем, что Сёко, будучи врачом, прилично пила), коробку травяного чая и несколько упаковок с неизвестными медикаментами.       Томоко принялась распаковывать сувениры. Если бы она только видела свое удивленное лицо!       На самом дне ровным рядом выстроились три баночки с витаминами: магнием, железом и витамином D3. Эти добавки считались самыми лучшими для нормализации сна, снижения физической усталости и активации роста мышц. Томоко, как врач, прекрасно знала, что Швейцария славилась производимыми медикаментами, однако даже не это приводило её в такое удивление. Годжо то ли случайно, то ли со знанием дела купил ей все то, что Накагава прописала бы сама себе в связи с хронической усталостью.       В тот момент Томоко пристыдила саму себя: Сатору, будучи в постоянном стрессе, нагруженный ответственностью с ног до головы и едва ли проводящий свободное от миссий время за отдыхом, успел позаботиться даже о ней.       — Сатору, ты накупил всего просто на все случаи жизни! Мне снова неловко.       — Опять началось. Прикинь, иногда тебе могут хотеть сделать небольшой подарок. Хватит уже.       — Ладно-ладно. Попробую что-нибудь из того, что ты привез.       — Вот этот шоколад — точно мой любимый. Все, как надо, — приободрился Сатору, показав той плитку в своих руках. Красная, с золотым узором из шестиугольников, она переливалась на свету. Томоко нашла три таких же в своем пакете, выудила одну и вгляделась в название, высеченное по-английски внизу мелким шрифтом.       — Значит, возьмем перерыв на чай с шоколадом.       Томоко разлила зеленый чай по полосатым пиалам. Другого чая она и не держала, и не потому, что тот славился своими полезными свойствами, а потому, что в нем было предостаточно кофеина.       — Вот и отлично. Попробуй. Что скажешь?       Раздался шорох фольги. Накагава открыла упаковку и отломила кусочек от плитки. Тот был приторным и немного отдавал медом.       — Сатору, он просто вкуснейший!       — Ну вот, я же говорил, — победно усмехнулся Годжо и принялся есть сам.       Надо сказать, что Томоко на дух не переносила шоколад, мед и всё сладкое: с самого детства она отдавала предпочтение почти безвкусной еде, вроде риса и рыбьего бульона, или же соленьям и морепродуктам. Тем не менее, в тот момент её пристрастия отходили на второй план: гораздо важнее для неё было то, что Сатору вновь хотел с ней чем-то поделиться. Да, пускай и вкусовыми предпочтениями.       — Слушай, коль уж у нас завязался неформальный диалог, то все же поинтересуюсь: как ты изгоняешь проклятия?       Томоко, запивая шоколад чаем (он показался ей уж больно сладким, таким, что аж дыхание перехватывало), помедлила с ответом.       — Хм. Раньше я изгоняла их только проклятыми техниками, но не со всеми проклятыми такое работает. Приходится осваивать расширенную территорию.       Сатору поперхнулся чаем и ошарашено посмотрел на Томоко исподлобья.       — В каком смысле «расширенную территорию»?       Накагава оставалась в недоумении, отставила пиалу от себя и серьезно посмотрела на Годжо.       — Ну, в прямом. Пускай эта расширенная территория очень слабая, и я с трудом могу поддерживать её больше пяти минут, она все же бывает очень полезной. Если столкнуть меня с проклятием второго уровня, то иначе я никак не выпутаюсь.       — Погоди, погоди, — с удивлением начал Годжо, — Ты же не практикующий маг, а лишь используешь техники время от времени и по необходимости. Многие маги первого уровня не могут освоить расширение территории на протяжении всей жизни! Этого…       Томоко усмехнулась.       — Ты хотел сказать «не может быть»? Если честно, я и сама не вполне понимаю, как она работает. Все же это родовая техника.       — Страшно представить, какой силы маги все твои родственники, если ты неосознанно используешь расширенную территорию. Нет, Томоко, так просто не бывает!       — На самом деле, назвать расширенной территорией то, что я делаю, будет не совсем правильно. Я почти не получаю от неё преимуществ, разве что биться могу на кулаках. Так, если в двух словах.       — Я все еще не вполне понимаю, как тебе удается контролировать проклятую энергию и расширять территорию без тех тренировок, что проходит каждый маг, — задумался Годжо, — И как твоя расширенная территория проявляет себя?       — Зовется Господствующей Волей. Название громкое, а толку-то: опускается тьма в радиусе пяти метров, я едва ли что-то могу разглядеть и бью наощупь, если проклятие близко. Ну, или нахожу врага по запаху.              — Твои техники так и остаются загадкой для меня. Я не буду удивлен, если психотерапия проходит не без использования твоей силы! Я ведь и в первую встречу не приметил в тебе мага.       — Если бы все было так просто, я бы купалась в деньгах, а от пациентов не было бы отбоя, — усмехнулась Томоко, — Нет, Сатору, пусть моя техника и заключается во влиянии на сознание людей, но я едва ли могу применять её. Мне попросту не хватает физических сил. Так что могу сказать, что психотерапия — моя личная заслуга. Называй её магией, называй её лечением, а суть все равно одна.       Сатору едва заметно улыбнулся.       Действительно, то, как Томоко помогала людям, скорее походило на чудо. Это он знал по себе.       В это время Накагава уловила идеальный момент для того, чтобы разговорить Годжо должным образом, зацепиться за детали и вновь начать анализировать происходящее с ним.       — Что-то мы многовато говорим обо мне. Лучше расскажи, как прошла твоя командировка в Швейцарию. Какое-то сильное проклятие?       — Офиге-е-еть какое сильное. Особый уровень! Хотя, конечно, по меркам Японии оно с натяжкой походило на проклятие первого уровня. Можно сказать, что я съездил за шоколадом и сыром.       Накагава не исключала того, что Годжо действительно мог позволить себе в два счета разделаться с любым проклятием, однако по одной его интонации было понятно: он красовался.       Любому человеку, даже тому, который едва ли обращает внимание на мнение окружающих, рано или поздно похвала становилась необходимой. Накагава довольно смело предполагала, что общение Годжо с магами и простыми людьми едва ли выходило за рамки деловых, и не ошибалась. На деле, Сатору мог поделиться чем-то разве что с Томоко.       Тут-то первая за прием догадка и посетила девушку.       Годжо искал хотя бы одного человека, с которым он мог просто поговорить.       — Было бы странно сомневаться в твоих силах. Так или иначе, ты Сильнейший.       — А то, — победно усмехнулся Сатору, — Видишь, время даром не терял, хоть привез всем чего-нибудь. Долго думал, что привезти Мегуми. Он же подросток, ему угодить куда сложнее.       — Что решил взять для него?       — Не сообразил ничего получше проклятого оружия. Не знаю, будет он его использовать или нет, но как игрушка сойдет.       Томоко едва сдержала смешок. Все же Годжо в роли опекуна даже вел себя иначе: вмиг тот становился серьезным и задумчивым. Такой стороной Сатору Накагава интересовалась особенно.       — Уже успел вручить?       — Да, вчера вечером. Эх, мог бы хоть изобразить радость, — вздохнул Сатору, раскинув руки, — Но ничего не поделаешь. А вот Цумики была очень рада украшениям и одежде. Сразу видно, что эти дети разных родителей.       — Как они сейчас поживают?       — Вроде неплохо. В последнее время я реже их навещаю, работы стало куда больше. Но они большие молодцы, справляются со всем сами.       По правде говоря, Сатору было стыдно перед Мегуми и Цумики. Те двое провели не самое лучшее детство, и Годжо все обещал себе, что устроит обоим запоминающуюся и счастливую юность. Вот только его планы разрушались один за другим из-за работы и загруженности: в последнее время он видел ребят не чаще раза в неделю. Неудивительно, что на прием к Томоко он заявился после длительного перерыва.       Единственное, чем Годжо мог хоть как-то извиниться перед ними за малое присутствие в их жизни, были деньги, и все же, Сатору прекрасно понимал, что никакие богатства мира не могли заменить дружбу, родительскую любовь и любовь к ближнему человеку. Это он знал по себе.       Может, Годжо и не хотел этого признавать, но он действительно переживал в те моменты, когда задумывался о своем опекунстве. Говоря с самим собой начистоту, он признавал себя никудышным отцом. Раз за разом он оказывался не в силах исправить то, что натворил старший Фушигуро. Этот факт не просто раздражал Годжо, а выводил из себя.       Разумеется, Цумики, как сводная сестра Фушигуро, не была обделена заботой, однако к Мегуми Сатору относился с особым трепетом. За напускным весельем, скорее напоминающим истерику или дурашливость, скрывались самые настоящие страхи и переживания. Быть может, за восемь лет Годжо и привык к статусу Сильнейшего, однако все никак не мог привыкнуть к статусу опекуна.       Порой казалось, что его отношения с Мегуми совсем не ладились: младший Фушигуро то и дело попадал в передряги, влезал в драки и вообще мало чем мог порадовать своего родителя. Он казался полной противоположностью своего опекуна: серьезный, часто хмурый, лишенный детской наивности. И всё же, Годжо принимал его характер, делал все для того, чтобы ребенок оставался собой, и нисколько не беспокоился о поведении Мегуми. Единственное, что имело значение для Сатору — счастье человека, судьба которого была вверена ему, ещё шестнадцатилетнему, его же врагом.       Да, тогда Тоджи постарался на славу. Как и положено, надломленный человек сломал свою жизнь, жизнь сына, а в придачу и жизнь того, кто едва ли был ему знаком.       — Ты считаешь, что Мегуми не видит тебя хорошим опекуном?       — Сама подумай, Томоко, какой из меня опекун?       Томоко лишь вздохнула. С течением разговора подбирать слова становилось все труднее. Почему-то так происходило лишь в тех случаях, когда в кресле напротив неё сидел Годжо, сильнейший маг современности и, по совместительству, самый разбитый человек из тех, кого Накагава только знала.       — Большинство людей изо дня в день совершают одну и ту же ошибку, которая усложняет им жизнь: они обращают внимание лишь на свои провалы. Куда ни глянь, редкий человек оценит успехи, но будет детально разбираться в том, где он или кто-то другой успел ошибиться.       — Но было бы странным, если бы мы не видели своих слабостей. Только через их осознание мы можем меняться к лучшему. Разве можно так просто забить на все свои проигрыши?       — Я не предлагала тебе оставить в прошлом все свои ошибки, и не предлагала делать вид, будто их никогда не было. Но ты должен видеть не только их. Ты ведь даже не задумываешься о том, как много ты сделал для Мегуми. Особенно, если учитывать все те обстоятельства, из-за которых ты сейчас приходишься ему опекуном.       Сатору по привычке подпер подбородок кулаком и перевел взгляд в окно. Из раза в раз он делал так, как только переставал находить в себе силы смотреть в глаза Томоко. Их взгляд снова копался прямо у него в голове, снова тащил из него каждую мысль, которая только успевала проскальзывать в его сознании.       Годжо, понимающий, что за все сеансы Накагава даже не попыталась воздействовать на него своей проклятой техникой, все еще искренне недоумевал, как обычная речь могла приводить его в такое волнение.       — Сатору, постарайся подумать о том, сколько на самом деле ты успел сделать для Мегуми и Цумики за такой короткий срок. Ты и сам не был взрослым, когда взял над ним опеку, сам пошел на это, хотя мог и выкинуть из головы слова Тоджи. Ты недооцениваешь себя и то, что ты делаешь для других.       — Так или иначе, я могу делать больше.       — Ты можешь делать больше до тех пор, пока сам в себе находишь на это силы.       — Я — Сильнейший. Я должен находить силы. Всегда, — усмехнулся Сатору, видно, стараясь приободрить самого себя.       Какими громкими бы ни были слова Годжо, оставаться сильным и контролировать все возможное ему удавалось не всегда. Таких моментов он боялся больше всего.       Мог ли Годжо положиться на кого-то, кроме самого себя? Нет, разумеется. Может ли Сильнейший обратиться за помощью к кому-то, если второго Сильнейшего попросту не было?       Нет, разумеется.       — Даже сильнейшим порой приходится непросто, — начала Томоко, вспоминая слова бабушки, — Так или иначе, ты все еще человек из плоти и крови. Ты устаешь так же, как и любой другой, и телом, и духом. Если ты не перестанешь требовать от себя всего и сразу, ты попросту перегоришь. Я знаю, что звучит неприятно. Но, Сатору, это так.       И снова правда, саднящая горло и режущая глаза. Безоговорочная правда, не требующая никаких подтверждений. Томоко просто произнесла вслух ту мысль, что сидела в сознании Годжо. Накагава резала наживую и без анестезии, вытаскивая со дна одну и ту же проблему, ограненную разными сторонами его жизни. Все его беды имели одно начало. Должно быть, это печалило Сатору больше всего.       — Я не могу просто взять и бросить все, просто пустить на самотёк.       — Но ты и не должен прибегать к радикальным мерам. Самое простое и самое важное, что ты можешь сделать — перестать винить себя во всех бедах близких тебе людей и всегда брать на себя ответственность за их судьбы. Сатору, они тоже на кое-что способны.       Годжо понимал это и без её слов, но все старался закрепить их в своем сознании, принять их за истину хотя бы потому, что эти же слова из своих уст он не признал бы никогда.       Мегуми и его сестра, Сёко, его коллеги, его бывший наставник, Яга Масамичи — Сатору казалось, будто бы жизни всех них пошли бы под откос, стоило ему отвернуться от них на миг.       Вновь переживания лезли одно на другое, не оставляя Годжо и минуты покоя, и все лишь для того, чтобы дорогие ему люди не знали ничего, кроме счастья.       Идеалы Сатору ещё никогда так не отравляли ему жизнь, как сейчас, когда он едва ли успевал увидеть Мегуми, разузнать у него про обучение, про то, что его беспокоило. Чувство вины перед младшим Фушигуро было таким же сильным разве что в тот момент, когда они впервые встретились.       — Сатору, что ты чувствуешь в те моменты, когда осознаешь, что хотел бы делать для своих близких нечто большее?       — Я хотел бы жить без опасений, без постоянных нервов. Я корю себя за каждую минуту упущенного времени. На самом деле, я могу менять их жизни только к лучшему, но иногда я понимаю, что не успеваю что-то поменять для себя.       — Ты начал менять свою жизнь даже в тот момент, когда пришел на терапию. Она может помогать не с одной бессонницей. Да, терапия не может исправить всего, но она может указать тебе на те вещи, которые ты часто упускаешь из виду, и из-за этого страдаешь. Ты уже начал менять свое положение своими же руками. Ты ведь почти победил бессонницу, Сатору.       — Так почему у меня не получается исправить все то, насчет чего я так запариваюсь, даже при том, что я искренне этого хочу? — тихо спросил Годжо, то ли с безысходностью, то ли с разочарованием.       Томоко вздохнула, вновь едва слышно. Она бы сама хотела, чтобы все выходило так просто.       — Сатору, ты привык получать все и сразу, — размеренно начала Томоко, — Но в случае с терапией такого не происходит почти никогда. Даже шоковая терапия не всегда позволяет избавиться от всего того, что тревожит людей. Это путь, тяжелый, требующий усилий.       — Если так поглядеть, то вся моя жизнь — это тернистый путь, пускай так можно и не сказать с первого взгляда, — с горечью усмехнулся Сатору.       У Томоко будто бы обрубили язык: в ту секунду она едва ли находила слова, способные дать Годжо хоть крупицу надежды.       — Сатору, ты сделал большой шаг, когда решился пойти на терапию. Я не буду говорить о том, что людям надо обязательно ходить к психологам или психотерапевтам: на это согласен далеко не каждый человек. От того, что люди не обращаются за помощью даже тогда, когда это действительно нужно, не всегда становится хуже, но главное — в таком случае никогда не станет лучше.       Сатору перевел взгляд небесно-голубых глаз на Томоко. Прежде отдающие синевой спокойного океана, сегодня они казались тусклыми. Как бы ни менялось состояние Годжо в последнее время, он все ещё оставался сломленным. Накагава понимала это, а ещё осознавала, что на самом деле едва находила в себе силы ставить своего пациента на ноги.       Почему-то в тот момент Томоко чувствовала лишь безысходность.       — Но станет ли мне хоть когда-нибудь легче?       Сатору не сводил глаз с Томоко. С каждой их встречей она, казалось, выглядела все хуже. На смену бледности лица пришла серость, настолько нездоровая и некрасивая, что выглядела совершенно неестественно, будто бы лицо девушки едва обмазали сажей. Её губы, белые, потрескавшиеся и обкусанные, редко можно было увидеть растянутыми в улыбке.       Не потускнели только её черные, как угольки, глаза.       — Ты уже взошел на этот путь, Сатору. В любом случае станет легче.       И, по правде говоря, Томоко не очень-то верила своим словам.       Сатору потер лицо ладонями. Тяжесть этого разговора для обоих, казалось, осаждалась по всему кабинету, вытесняя собой воздух и оставляя лишь удушливую пустоту.       И все же с каждым сеансом Годжо видел все больше проблесков надежды. Во-первых, он действительно стал больше спать. Если раньше он мог уснуть на пару часов и проснуться в холодном поту, то сейчас он мог не увидеть ни одного сна за целую ночь.       Во-вторых, ему стало проще говорить с Мегуми и Цумики. Набираясь сил сам, он мог проводить больше времени с людьми, за чьи судьбы он был ответственен. Необходимость рассказать обо всем произошедшем восемь лет назад все ещё ложилась тяжелым грузом на его плечи, однако он чувствовал, что вскоре найдет возможность рассказать обо всем младшему Фушигуро. Мегуми надо было дать немного времени, дождаться, когда он станет чуть взрослее.       — Томоко, я могу попросить у тебя совет?       — Я не могу что-либо советовать и высказывать свое мнение, но могу показать тебе какие-то пути решения проблемы, — своим спокойным голосом ответила Томоко, чувствуя, как она с каждым мгновением становится все более взволнованной.       — Если что, это и называется советом. Я хотел посоветоваться насчет Мегуми.       Томоко уже наперед знала тот вопрос, который ей задаст Сатору, но все ещё не была уверена в своем ответе.       — О чем ты хочешь узнать?       — Я хочу понять, когда ему можно будет рассказать про отца. Я все пытаюсь решиться, но как вижу его лицо и его глаза… — Годжо вздохнул и перевел взгляд в потолок, — Уж больно он похож на старшего Фушигуро. Не знаю, просто не могу рассказать ему обо всем на раз-два.       — Я вижу два выхода из этой ситуации. С одной стороны, ты можешь держать все это в секрете, не рассказывать ему ничего, и когда-нибудь он узнает обо всем сам, а может и вовсе не узнает. Не каждый приемный ребенок интересуется биологическими родителями, особенно в тех случаях, когда они сами оставляют его на произвол судьбы. Судя по твоим рассказам, Мегуми как раз не стал бы даже задумываться об отце, если не напомнить ему о нем.       — Может, вариант и чем-то хорош, но будто бы не совсем честно скрывать от него все. Он и вправду вряд ли докопается до истины: информация про то дело скрыта во всех архивах. Грубо говоря, о произошедшем знают только те, кто имел хоть какое-то отношение к Магическому Техникуму в тот год. Но всё же…       — Если уж и размышлять таким образом, то его отец тоже поступил не совсем честно с Мегуми. Нам остается только гадать, почему Тоджи решил продать сына Дзенинам и заниматься заказными убийствами вместо воспитания ребенка.       — Скорее всего, дело в смерти жены. В последние пару минут своей жизни он успел обмолвиться, что не считает себя хорошим отцом. В его жизни все пошло по накатанной после того, как от их семьи осталось только двое. Не помню, рассказывал об этом, или нет.       — Нет, раньше ты не упоминал это.       И еще один пример сломленного человека вставал перед глазами Томоко. Она бы наверняка убедилась в своей правоте, узнай она побольше о детстве врага Сатору, однако эти воспоминания хранили лишь могила Тоджи и клан Дзенин.       — Я ещё не обмолвилась о втором варианте. Ты можешь рассказать Мегуми обо всем тогда, когда убедишься в силе его духа. Сейчас это может нанести серьезный удар его психике. Может быть, из твоих рассказов о его характере и поведении может показаться, что Мегуми хладнокровный с детства, но любой человек может быть уязвимым, особенно ребенок.       Прежде задумчивый Сатору полностью погрузился в размышления, потеряв связь с реальностью. В диалоге повисла та самая необходимая пауза: Годжо хотел обдумать все в тишине, а Накагава хотела перевести дух.       Чем больше Сатору делился с Томоко своими мыслями, тем чаще с удивлением обнаруживал, что психотерапевту удалось разбирать кучу его переживаний по полкам, выстраивая их ровным рядом, тем самым указывая на все его проблемы и раскрывая пути их решения.       Пожалуй, единственное, перед чем Накагава оказывалась бессильна — одиночество Сильнейшего. Оно было непостижимо ни для кого в этом мире, но Сатору, зная это, все еще верил в то, что рано или поздно он вновь обретет такого же понимающего человека, как Сугуру.       А пока Сатору довольствовался сеансами психотерапии. Говоря с самим собой начистоту, он обнаруживал, что не хотел завершать их беседу так, как это было раньше.       — Тогда, Томоко, мне нужно понять ещё кое-что.       — Что тебя интересует?       — Я хочу продолжить сближаться с Мегуми. Никогда бы не подумал, что при нашей небольшой разнице в возрасте это станет проблемой.       Как и многие сеансы другие приемы с Сатору, этот завершился ближе к ночи. В общей сложности Накагава просидела пять часов за разговорами с Годжо.       — Ещё раз спасибо за подарок, Сатору. В Швейцарии и правда самый вкусный шоколад. Но, прошу тебя, больше не траться так, мне было очень неловко принимать все это.       — А-а-а, уже сотню раз сказал, что мне просто захотелось что-то привезти тебе. Ну и, как видишь, насчет шоколада я был прав, — усмехнулся Годжо и с довольным лицом принялся собираться.       Накагава складывала бесчисленные файлы в сумку, кое-как умещая их. В последнее время Ёсико успевала разбирать не все бумаги, а потому некоторая работа все ещё доставалась Томоко. Девушка списывала происходящее на жару и усталость: ее ассистентка всегда выполняла все в срок, а потому нужно было лишь дождаться момента, когда Такахаси пришла бы в себя.       — Ты ж вроде врач, а пьешь энергетики. Это ж вредно, не? — спросил Сатору, склонив голову набок.       — Знаю, такое можно позволить себе лишь изредка, но в последнее время прибавилось работы. Приходится сидеть допоздна, — ответила Томоко, убирая банку энергетика в пакет с сувенирами.       — Твоя милая ассистентка болеет? Вроде бы сегодня, когда я её видел, она выглядела нормально.       Сатору едва удержался, чтобы не добавить: «в отличие от тебя».       — Она сама говорит, что у неё все хорошо. Думаю, она просто устала. С такой-то жарой это неудивительно.       При том, что Сатору почти не отрывал взгляда от психотерапевта в течение всего сеанса, только по его окончанию он обратил внимание на то, что у девушки прибавилось седых волос. С того момента Годжо прекратил их диалог: тогда любые комментарии казались ему неуместными.       Как и обычно, Годжо и Накагава расходились от офиса по разные стороны. Томоко раздумывала о том, хотела ли она выкурить пару сигарет, или все же могла сдержаться. Дома её ждала все та же работа, разве что в более расслабляющих условиях.       — Томоко, быть может, подвезти тебя до дома? Метро ведь скоро закроется.       Сатору не столько переживал о Томоко (вернее, совсем не переживал), сколько просто хотел поговорить подольше. В моменты, когда рядом была Накагава, он чувствовал, что его действительно слушают.       От проницательной Томоко не укрылось желание Сатору побыть в социуме ещё немного. Догадка, возникшая ещё в начале сеанса, теперь приобретала ощутимые очертания: Годжо просто искал в ней приятеля, того человека, которого у него не оказалось по стечению обстоятельств.       — Спасибо, Сатору, но мне ещё надо зайти кое-куда по пути. Метро ещё точно работает, так что даже не бери в голову.       — Мы заедем туда, куда нужно, не проблема, — улыбнулся Годжо, склонив голову на бок.       — Все же откажусь, но спасибо за предложение, — уголки губ Томоко едва заметно приподнялись.       Казалось, что на миг Годжо помрачнел, однако в момент вернул себе привычное нахальное и довольное выражение лица.       — Ну, как знаешь! Тогда до встречи, психотерапевт. Пока-а-а!       Сатору напоследок улыбнулся и направился к автомобилю, а Томоко пошла в сторону зоны для курящих. В тот момент она была рада тем трем сигаретам, которые остались в пачке на дне сумки.       Благо, Накагава могла позволить себе взять такси: сил идти до метро и правда не было. Впереди её ждала работа, на которую она должна была потратить полночи. Даже человеку с трудоголизмом такое показалось бы сомнительным удовольствием.       Томоко всё никак не могла выкинуть из головы мысли о попытках Сатору найти в ней друга. Да, она действительно могла помочь ему с Мегуми, с его прошлым, исцелить от бессонницы и привести в норму его эмоциональное состояние, но всего с одним условием. Это самое условие она отлично усвоила ещё на первом курсе университета.       Психотерапевт не имел права становиться другом для своего пациента.