Бессонница

      Октябрь уже подошел к концу, передав бразды правления ноябрю. В Токио значительно похолодало: ночные заморозки в тот год были особенно сильные. Алая и янтарная листва, будто бы припыленная инеем, встречала свои последние солнечные дни, готовясь устелить собой дороги города.       Будь Томоко меньше загружена работой, она бы с удовольствием посетила Коясан в Вакаяме, однако не могла оторваться от дел даже ради того, чтобы съездить в Сады Рикуги в Токио и насладиться их красотой.       Накагава с грустью осознавала, что жизнь с её неумолимо быстрым течением проносилась мимо неё.       С началом осени работы все прибавлялось. С одной стороны, число пациентов Томоко возрастало каждый год ближе к середине осени, что было довольно закономерно: в это довольно холодное, неуютное время хандра была обычным явлением. С другой стороны, её ассистентка, Ёсико, все чаще брала больничные и просила сократить объем работы, на что Накагава, разумеется, соглашалась. Томоко приходилось разбираться с бумагами все дольше и дольше.       В Такахаси действительно что-то переменилось: она, обычно бодрая (уж куда бодрее Томоко), энергичная и подходящая к своей работе с большой аккуратностью и пунктуальностью, стала сонливой и молчаливо. Первое время Накагава думала, что Ёсико подхватила вирусное заболевание, не вылечилась своевременно, а после была вынуждена бороться с осложнениями. Вот только Томоко сомневалась в своем предположении.       На все расспросы психотерапевта ассистентка отвечала односложно, всё отмахивалась и утверждала, что здорова. Ёсико пыталась заверить Томоко в том, что причиной её состоянию была простая усталость. Накагава могла лишь гадать о том, что происходило с Такахаси на самом деле.       Так или иначе, результат был один: Томоко почти перестала спать, взяв на себя почти половину бумажной работы, которой раньше занималась Ёсико. Если август и сентябрь прошли без каких-то происшествий, то октябрь казался ей особенно тяжелым во всех отношениях.       В вечер 15 октября Накагава окончательно убедилась в том, что в её жизни началась черная полоса.       Вернувшись из офиса около полуночи, она уже собиралась заходить в дом, чтобы провести ближайшие три часа за финансовой отчетностью, как вдруг её внимание привлек металлический скрежет.       Томоко, стянув с себя наушники, огляделась вокруг в поисках источника звука. На улице, обычно безлюдной даже днем, не было ни души. Накагава почуяла неладное и насторожилась. В воздухе вдруг появился едва уловимый гнилостный запах, а за ним — металлический, режущий ноздри. Томоко безошибочно определила, что то был запах человеческой крови.       Даже держа ухо в остро, Накагава опоздала: вмиг перед ней возникло трехметровое существо. Покрытое слизью, с белыми когтистыми лапами и синей шеей, оно верещало так, что закладывало уши. Томоко не могла понять лишь одного: как она вообще могла не почувствовать присутствие такого проклятия?       Дух нисколько не медлил. Будучи неуклюжим и неповоротливым, он все равно был быстрым. Тем не менее, Томоко успела среагировать и расширить территорию прежде, чем проклятие нанесло свой первый удар.       В темноте дух растерялся, и Накагава, воспользовавшись его замешательством, ударила его с помощью проклятой энергии. Проклятию, как оказалось, она совершенно не навредила: в последний месяц у Томоко было очень мало энергии, которую можно было бы использовать в чистом виде или же в техниках. Ситуация складывалась прескверным образом.       Первый удар Томоко пропустила: она не успела увернуться от размаха когтистой лапы. Проклятие разорвало ей плащ, пиджак и левую руку, и ей в самом деле повезло, что ранение не пришлось на вены. Накагава, поняв, что находится в бедственном положении, собрала все силы и нанесла удар проклятой техникой прямо в шею духу: от неё исходила невыносимая вонь. Томоко не прогадала: то было действительно самое слабое место проклятия. Отшатнувшись, оно завизжало, потом, лязгая зубами, попыталось вновь ударить девушку, но та все же оказалась быстрее.       Она била проклятие ногами и кулаками с таким остервенением, что едва ли могла узнать саму себя. Выброс адреналина перед страхом смерти сделал свое дело: сил у Томоко значительно прибавилось. Накагава расправилась с проклятием за шесть минут.       Его голова, которую Томоко оторвала голыми руками, верещала, вопила и брызгалась слюной ещё несколько минут, даже при том условии, что фактически была мертва. Накагава, осев на асфальт в нескольких метрах от неё, вглядывалась в его гримасу и пробитую макушку.       Такие проклятия были одними из самых распространенных в Японии. Их возникновение было напрямую связано со страхом перед повешенными и повесившимися.       Томоко чуть ли не ползла до своей квартиры. Рваные раны по всему предплечью истекали кровью, и девушка уже начинала чувствовать слабость и головокружение. Плащ и пиджак, разумеется, пришлось выбросить сразу.       Накагава едва ли помнила остаток того вечера: сперва она отрабатывала раны, затем оттирала кровь по всей ванной, затем пыталась отмыться от пыли и грязи. Ни о какой работе уже не могло быть и речи.       Томоко отменила все утренние сеансы, назначенные на 16 октября: ей нужно было время, чтобы просто встать на ноги, не говоря уже о приемах. В тот же день она выяснила, что на противоположной улице повесился мужчина, её ровесник, за час до того, как она столкнулась с проклятием.       Вновь обсудив произошедшее с Камэ, она едва ли могла успокоиться, однако ей не оставалось ничего иного, кроме как вновь выйти на работу. Единственное, что радовало Томоко — то, что погода позволяла носить вещи с длинным рукавом. Пугать пациентов и Ёсико она точно не хотела.       Старшая Накагава была искренне удивлена тому, с какой частотой проклятия возникали именно там, где жила Томоко, однако происходящее было закономерно: в том квартале жили небогатые рабочие, для которых было куда проще свести счеты с жизнью, чем пытаться что-то изменить. По красочному Токио таких мест было больше, чем могло показаться на первый взгляд.       До первых чисел ноября Томоко не встретила ни одного проклятия где-либо, кроме как на приемах: пациенты с духами постепенно становились завсегдатаями в её кабинете. Накагава уже открыто признавала, что ситуация выходила из под её контроля. На изгнание духов у неё не хватало сил.       Пациенты все чаще приносили с собой проклятия второго уровня. Если раньше Томоко могла изгнать духа сразу же, едва завидев его, то теперь зачастую откладывала экзорцизм до второго или третьего сеанса: она попросту не успевала восстанавливать запасы проклятой энергии.       И вот, очередной ноябрь в её жизни, разрисованный красным и желтым, красивый, да такой, что дух захватывало, проходил в тяжелой, а теперь и унылой, работе. Психотерапевт, излечивающий каждого своего пациента, уже нуждался не в психологе, а в терапевте. Здоровье начинало подводить Томоко: у неё болели суставы, ныли мышцы, бывали мигрени и расстройства желудка. Накагава была все ближе к тому, чтобы уйти на больничный вслед за Такахаси.       Если бы у Томоко вдруг кто-то поинтересовался насчет её самочувствия, то единственное, что она могла бы ответить, было бы: «сносно». Деньги, заработанные усердным трудом, уже не приносили облегчение, а лишь напоминали о том, что ей было необходимо платить по счетам. Окажись человек с подобными жалобами в её кабинете, Накагава бы могла поставить самые разные диагнозы, от эмоционального выгорания до депрессивного эпизода. И всё же, Томоко прекрасно знала, что тот самый человек (то есть она сама) никогда бы не пошел к психотерапевту.       Вечер 5 ноября обещал быть одним из самых спокойных за всю неделю: своими стараниями Томоко все же разгребла кучу бумаг, изгнала почти всех проклятий, что были у её пациентов, и теперь готовилась к небольшому отдыху.       Ёсико также собиралась заканчивать работу и отправляться домой. В тот день она казалась особенно взволнованной: Томоко подметила это ещё с утра, едва увидела ассистентку, однако не стала расспрашивать её. Накагава все обдумывала свое предположение насчет состояния Такахаси, но все не решалась поговорить с женщиной начистоту.       — Вы тоже уходите, Накагава-сан?       Ёсико стояла у выхода с огромной сумкой наперевес. Она едва находила в себе силы стоять на ногах. У неё кружилась голова, тело ломило так, будто бы она была в горячке. Такахаси понимала, что вряд ли сможет продолжать работу в таком состоянии. Разговор, который она всё собиралась завести с Томоко, уже становился необходимостью.       — Да, как раз собралась. Многовато работы было за последний месяц, надо отдохнуть, если выдалась такая возможность.       — Я совсем не выполняю свои обязанности, — начала виновато Ёсико, говоря ещё тише обычного, — Из-за меня Вы из офиса едва выходите.       — Все не так плохо, как тебе кажется, — с улыбкой заверила девушка, — Я, кажется, даже разобралась со всеми бумагами.       — И всё же…       Такахаси замолкла, будто бы пытаясь подобрать слова, однако никакие дельные мысли не шли в голову. Ёсико было очень стыдно. Она сильно промедлила с новостями, а потому была вынуждена сообщать их в последний момент. Особенное смятение она чувствовала не потому, что боялась реакции Томоко, а напротив, потому, что знала: Накагава будет искренне счастлива за неё. Рассказать о происходящем значило лишь одно: запоздало сообщить о том, что Накагава должна будет распрощаться с Такахаси и впоследствии разбираться с возникшими неудобствами в одиночку.       — Повторюсь, Ёсико, в этом нет ничего страшного. Тебе не стоит так переживать.       В ту минуту Накагава поняла, что в ближайший год или будет выполнять всю работу за Такахаси самостоятельно, или найдет другую ассистентку. В очередной раз проницательность Томоко не подвела её, и единственной причиной на то, чтобы не заговорить с Ёсико первой, была лишь неловкость, которая возникла бы между ними в любом случае.       — Я бы хотела выкурить сигарету, — постаралась перевести тему Томоко, — А ты, я вижу, бросила?       — Да, Накагава-сан.       — Могу поздравить тебя! — улыбнулась Томоко, — Я тоже стараюсь не увлекаться. Хотя, если так поглядеть, я уже курящая.       Такахаси хотела начать важный разговор, но все мялась и нервничала. У Ёсико была действительно важная новость и следующая из неё просьба, однако рассказать об этом она не могла уже с начала осени. Причиной на то было большое количество работы: ассистентка не могла позволить себе выбить из колеи психотерапевта.       Накагава опередила Такахаси, дабы взять долю ответственности и нарастающей неловкости на себя.       — Быть может, я лезу не в свое дело, но все же скажу. В последнее время ты выглядишь измученной, и, по правде говоря, я тебя совсем не узнаю. Ты же… — Томоко сделала паузу, — Ты же беременна?       Узкие, обычно немного припухшие глаза Ёсико округлились. Одеревенев от удивления, она стояла, приоткрыв рот и ошарашено смотря на Томоко. В сказанное её начальницей верилось с трудом: Такахаси так упорно скрывала своё положение, а для психотерапевта это не было секретом и, видно, так было уже довольно давно.       — Как Вы узнали, Накагава-сан?!       Томоко усмехнулась и тепло посмотрела на Ёсико.       — Значит, моя догадка была правдивой. Как ни крути, я всё же врач, Ёсико, я могу подмечать кое-какие изменения в поведении и внешности. Я поздравляю тебя.       Ёсико бы не соврала, если бы сказала, что Томоко смотрела на неё с нежностью и заботой. Увидеть расчувствовавшуюся начальницу для неё было сродни чуду. Накагава была самым понимающим человеком из тех, кого она только знала, никогда не отпускала неуместных комментариев и не жаловалась на работу своей ассистентки, однако всегда оставалась сосредоточенной, спокойной и немного строгой. При виде искренней улыбки Томоко, Ёсико вдруг поняла, что была готова расплакаться. Она чувствовала вину за то, что оставляла начальницу в непростое время, а та, в свою очередь, лишь поздравила её и не сказала и единого плохого слова. В ту минуту Накагава скорее походила на родного для Такахаси человека, нежели на начальницу.       — Накагава-сан, Вы даже не представляете, насколько мне стыдно. Мне стоило сказать обо всем раньше, но я струсила.       — Ты так боялась моей реакции? — с недоумением спросила Томоко, едва склонив голову набок.       — Нет. Я не хотела уходить в такой тяжелый период на работе, но по-другому уже не получится.       По щеке Ёсико прокатилась слеза, едва блеснувшая в искусственном, режущем глаза свете ламп на потолке.       Такахаси и помыслить не могла, что сама так сильно расстроится. В это время с лица Томоко не сходила улыбка, сдержанная, но такая лучезарная, что от одного взгляда на неё на сердце у Ёсико становилось теплее.       — Не переживай обо мне. Я безмерно счастлива за тебя. Для тебя, можно сказать, начинается новая жизнь. В тебе начинается новая жизнь, Ёсико.       — Накагава-сан, я не знаю, что я бы делала без Вас, — тихо-тихо ответила Такахаси, будучи не в силах сдержать слезы. В горле встал ком, говорить и дышать было тяжело.       Томоко, раскинув мускулистые руки, будто бы предложила Ёсико обняться. Та, подойдя ближе, протянула ладони к начальнице.       Накагава обнимала очень нежно, будто бы боясь хоть как-то навредить беременной ассистентке, и Такахаси не верилось, что её начальница вообще умела обнимать так. Она, долгое время остававшаяся холодной и неприступной в глазах Ёсико, в ту минуту изменилась до неузнаваемости.       — Я рада тому, что ты не стала так долго медлить и рассказала обо всем. Тебе и вовсе не стоило работать все это время, особенно так долго. И да, — Накагава помедлила, — Я понимаю твои чувства, но здесь не о чем переживать. Я справлюсь со всем, а мысли о том, что моя хорошая знакомая будет счастлива в своей семье, будут греть мне душу.       Разделять эти объятия Ёсико категорически не хотела. Рядом с понимающей Томоко ей становилось спокойно и радостно, в голове не оставалось никаких черных мыслей. Единственное, о чем в тот момент жалела Такахаси — то, что она за все время работы так и не узнала начальницу с другой стороны.       — Я бы не хотела бросать эту работу. Я даже не представляю, что буду делать после рождения ребенка.       — Твои опасения естественны, но они связаны с кардинальными переменами в твоей жизни. Эти переживания улягутся, как только ты привыкнешь ко всем новшествам. В конце концов, на работу ты можешь выйти и после декрета. Я никуда отсюда не денусь, — усмехнулась Томоко.       — Я бы хотела уволиться. Я не могу сидеть без дела и получать за это деньги.       По правде говоря, Накагава даже немного растерялась. К тому моменту она уже обдумала все расходы на декретный отпуск Такахаси и готовилась попросить ту оформить нужные бумаги перед завершением работы. В тот момент Томоко подумала, что Ёсико сделала это заявление на эмоциях, но все же ошиблась.       Такахаси твердо решила, что не станет брать декретный отпуск, потому что понимала, что за год её место наверняка займет другой человек. Решение Ёсико было бы лучшим вариантом и для Томоко, и для неё самой.       Она и предполагать не могла, какие перемены ждали её начальницу. Впрочем, даже самая проницательная Томоко не могла предвидеть то, что ожидало её в ближайший год.       — Ты уверена в своем решении, Ёсико? Может, ты спешишь с увольнением?       — Я уверена в том, что так будет правильнее всего, Накагава-сан. Я и правда не знаю, как будет проходить беременность, а затем и жизнь с ребенком. А Вы вряд ли останетесь без секретаря. По крайней мере, я очень надеюсь на это.       Томоко не сводила глаз с Ёсико и не могла сдержать улыбку. Взрослая женщина, которая уже носила в себе ребенка, в ту минуту скорее походила на совсем юную девушку, беззащитную и сомневающуюся во всем.       — Я буду очень скучать по тебе, Ёсико. Я даже не представляю, кому могу доверить ту работу, которую доверяла тебе.       — Я… Я просто перебирала бумажки, Накагава-сан.       Томоко усмехнулась.       — Ну, если ты так считаешь, то знай: эти бумажки ты перебирала лучше всех.       Тут уже рассмеялась сама Ёсико. Смахнув слезы с щек, она подняла глаза на Томоко. Накагава, одетая в строгую одежду, с тугим пучком на затылке, вновь казалась Такахаси самым уверенным человеком, которого она только знала. Спокойная и дающая спокойствие, она выглядела, говорила и даже двигалась так, будто бы ничто плохое в этом мире не могло стать ей помехой.       Впрочем, казаться людям какой-нибудь другой Томоко было попросту нельзя. Она в первую очередь должна была оставаться сильной ради тех, кто искал у неё помощи. Такой же она оставалась и для Ёсико.       — Давай разберемся с твоим увольнением в ближайшие дни, но только не сегодня. Все же уже довольно поздно. И подумай ещё раз о своем решении, у тебя есть время его изменить!       — Хорошо, Накагава-сан.       Улица Тиёда встречала женщин ночной прохладой, особенно ощутимой после теплого помещения. Ёсико почти сразу почувствовала, что мерзнет. От глаз Томоко не скрылось то, как Такахаси, скрестив руки на груди, старалась удержать тепло.       — Я вызову тебе такси.       — Накагава-сан, что Вы! Я дойду до метро, мне ехать совсем недолго.       — Ты беременна, не надо тебе кататься в метро и мерзнуть по пути до дома. Даже не думай возражать.       — Мне очень неловко, Накагава-сан. Это же дорого.       — А мне важно, чтобы моя помощница чувствовала себя хорошо, особенно в таком положении. Это не обсуждается.       Ёсико в очередной раз попыталась отговорить начальницу от траты, но Томоко была непреклонна: машина должна подъехать в течение нескольких минут.       — А Вы? Вы тоже отправитесь на такси?       — Да, — соврала Накагава, — Моя подъедет немного позже, видно, у них большая загруженность.       Единственное, чего хотела Томоко в тот момент — побыть подальше от дома, и, соответственно, от работы, а потому решила добираться до квартиры на метро. Ей нужно было многое обдумать, хотя, по правде говоря, уж очень не хотелось.       Накагава и ассистентка распрощались, пожелав друг другу хорошей дороги и доброй ночи. Такахаси села в машину и отправилась домой. Накагава, посмотрев той вслед, пошла к зоне для курящих. После разговора с Ёсико хотелось разве что выпить, лечь спать и проснуться через несколько лет, а не думать над решением очередной возникшей проблемы.       Всё же ситуация складывалась самым неудачным образом. Томоко всё корила себя за такие мысли, напоминая себе о том, что она должна была порадоваться за ассистентку. Она действительно была счастлива за Ёсико, вот только в голову не шло ничего, кроме вопроса: «как быть дальше?».       Наём нового секретаря означал трату времени на поиски подходящего кандидата и привыканию к новому человеку на рабочем месте и его образу мышления. Помимо таких издержек, Накагава не верила в то, что смогла бы доверять другому так, как доверяла Ёсико. Девушка знала, что рано или поздно ассистентка обо всём расскажет, но никак не могла подготовить себя к этому тяжёлому моменту.       Томоко подошла к зоне для курящих, как и положено, выудила пачку сигарет и зажигалку из карманов, огляделась по сторонам и едва слышно вздохнула. На улице было действительно зябко.       Вспышка: над соплом разгорелся веселый, дребезжащий огонек. Томоко подожгла сигарету и сделала первую затяжку. Один вдох — в голове ни единой мысли, на душе так пусто, будто бы оттуда разом вытащили всё дорогое и ненавистное. Один выдох — едва видимая струйка дыма выходит изо рта, на сердце опять черно, а на плечи будто бы возложили горную гряду. Холодно, тяжело и пусто одновременно. Как такое вообще было возможным?       Вместе с уходом Ёсико из жизни начальницы уходило и то время, когда Накагава получала удовольствие от работы, верила в свои силы и ничего не боялась. Томоко и подумать не могла, что предвиденное и ожидаемое ею событие принесет столько переживаний.       Сколько бы Томоко не пыталась направить ход мысли в более жизнеутверждающее русло, итог был одним: теперь Накагава должна была справляться со всем в одиночку. Увольнение Такахаси ознаменовало многократное увеличение рабочих часов. Об отдыхе можно было забыть вовсе.       Вторая сигарета незамедлительно последовала за первой. Теперь Томоко была не только уставшей и курящей, но и растерянной, да так, что и представить не могла свою дальнейшую жизнь. Самые разные мысли, от завершения карьеры психотерапевта до увеличения числа рабочих часов, от поиска ассистента в срочном порядке до перехода на самостоятельную деятельность без помощников — все они вились в голове, казалось, жужжали, будто осиный рой, отдавали звоном в ушах и мигренью.       Надо было что-то менять, что-то делать, но что — непонятно.       Томоко тяжело переносила поездки на метро, где всегда было многолюдно, шумно и суетливо, а вот пешие прогулки любила: они отвлекали от навязчивых мыслей. Однако в тот вечер не помогла и дорога до дома. Уставшая, изведенная своими собственными ожиданиями, бесконечной работой и неудачными обстоятельствами, Томоко шла во много раз медленнее, чем обычно, и все думала о произошедшем за осень, окрестив его черной полосой своей жизни.       Из размышлений её выцепило ещё одно событие, на этот раз совершенно непредвиденное, но будто бы ожидаемо плохое.       До квартиры оставалось чуть больше десяти минут. В районе Адати, как и положено, было довольно тихо. Огни уличных фонарей освещали окрасившуюся кроваво-красным листву. Деревья отбрасывали причудливые, крючковатые тени, растянутые по тротуару. Как и в любом другом месте в Токио, эта улица была хорошо освещена, однако вскоре Накагава заметила, что в округе стало как-то тускло и темновато.       Лишь спустя минуту Томоко стянула с себя наушники и посмотрела на дорогу внимательнее. Нет, ей не показалось: в один момент на улице сгустилась тьма. Первая её догадка о происходящем подтвердилась очень быстро.       Будучи магом, она неплохо чувствовала потоки проклятой энергии, а благодаря многим сеансам, в ходе которых она прибегала к экзорцизму, ей удавалось отслеживать её даже лучше, чем раньше.       Нет, она не ошибалась, не надумывала и не бредила от усталости: на улице разило проклятой энергией, тяжелой и грязной, да так, что у неё закладывало уши и щипало нос. Если какой-то дух и мог излучать такую энергию, то разве что дух высшего уровня.       Ещё через минуту Томоко учуяла запах гнили и железа. Все происходило ровно так же, как и двадцать дней назад, когда она столкнулась с проклятием. Видно, сама судьба играла с ней злую шутку, а иначе объяснить такую череду неудач не было возможным.       Накагава ещё раз огляделась вокруг, а затем посмотрела в небо: ночь была ясной, и она уже видела стареющую луну. Сейчас светило будто бы покрылось пеленой. Ошибки быть не могло: кто-то поблизости опустил завесу, а значит, неподалеку находился и маг, который должен был изгонять проклятие, а, быть может, то был и вовсе один человек.       Наличие завесы немного успокоило Томоко, а обходить место проведения экзорцизма совершенно не хотелось: на то не осталось сил. Накагава пошла вперед.       Чем дальше она продвигалась в пределах завесы, тем хуже становилась вонь, а исходящая от проклятия энергия была все более зловещей, однако это не удивляло Томоко. Гораздо более странным она находила то, что не чувствовала никакой другой энергии, которая должна была исходить от мага. У Томоко было плохое предчувствие, и, как известно, интуиция очень редко обманывала её.       Сперва Накагава увидела мага. Облаченный в синюю форму, какую она уже видела на Годжо, он растерянно оглядывался по сторонам, мотая головой в черной шапке. Завидев Томоко, он остолбенел, не в силах пошевелиться. Видно, присутствие кого-то в завесе не входило в его планы.       — Стойте, стойте! Здесь опасно!       Перед ней точно оказался юноша. Его голос, ещё не очень грубый, раздался по кварталу, отдаваясь эхом. Его запрет не остановил Томоко.       Подойдя ближе к юноше, Накагава наконец смогла разглядеть его получше. На вид ему было не больше семнадцати или восемнадцати лет. Его перепуганные черные глаза метались из стороны в сторону, шапка на длинных волосах скосилась набок.       — Как Вы попали сюда?! Уходите немедленно!       — Я тоже маг, не переживайте об этом. А иду я здесь, потому что живу неподалеку и уже видела подобное проклятие, — ответила Томоко, немного улыбнувшись, дабы успокоить юношу. Тот все еще стоял столбом, едва приоткрыв рот.       — Ладно, я понял, но все же… Договорить он не успел. Из-за угла дома на четырех конечностях выбежало проклятие, уже знакомое Томоко. Его она прозвала повешенным.       Да, младшая Накагава, в отличие от бабушки, была слабее даже первокурсников Магического Техникума, а потому с трудом поборола повешенного пару недель назад, однако в этот раз ситуация изменилась. Проклятие было значительно сильнее, крупнее и быстрее того, что оставило Томоко уродливый шрам на руке.       Опираясь на свои наблюдения, Накагава сделала пугающий вывод: маг, стоявший в паре метров от неё, едва ли превосходил её по силе. Изгнать такое проклятие для него было невозможным. Единственное преимущество, которое было в запасе у Томоко — то, что она знала об одном слабом месте духа. Времени на раздумья больше не оставалось.       Юноша и глазом моргнуть не успел, как Накагава расширила территорию, окружив тьмой себя и проклятие. Потеряв равновесие, он упал у самой границы техники Томоко.       Как и в прошлый раз, проклятие потеряло сноровку и скорость, оказавшись заключенным в территории Томоко. Ставка девушки сыграла. Вновь ориентируясь лишь по одному запаху, Накагава выпустила всю проклятую энергию в направлении духа, рассчитывая хоть немного задеть того.       Это проклятие визжало и щелкало зубами ещё громче, чем то, которое она встречала раньше. В миг, когда Накагава опустила завесу, дух замолк, пытаясь привыкнуть к окружающему его пространству, а затем завопил так, что у Томоко лопнула барабанная перепонка. Теплая струйка, вытекающая из её левого уха, стремилась вниз по шее к грудной клетке. Накагава провела ладонью по шее и почувствовала, как её пальцы стали липкими от крови.       Так или иначе, удар Томоко пришелся прямиком в шею проклятия. Верещащее и воющее от боли, оно металось из стороны в сторону, пытаясь нащупать врага. Томоко вновь не успела увернуться от наступающего духа: тот, повалив её на землю случайно, едва наступил ей на плечо своей когтистой лапой.       Накагава успела вырваться из-под его ноги: если бы дух навалился на неё всем телом, она бы не отделалась одним растяжением. При такой травме плечевой сустав Томоко был бы раздроблен на куски.       На царапины, которые оставляло ей проклятие в попытках отыскать обидчика во тьме, она уже не обращала внимания. Она даже не помнила, сколько раз дух полоснул её руки и ноги, нащупывая её в пелене.       В течение двух минут после начала их битвы Томоко вывела стратегию борьбы, на которую, на самом деле, мало надеялась. Рассчитывать на удар проклятой энергией не имело смысла: почти все силы уходили на поддержание Господствующей Воли. Ждать помощь от юноши, оставшегося снаружи, тоже было бесполезно: он скорее бы мешался ей, особенно, если бы оказался заперт в расширенной территории вместе с ней.       Томоко вновь полагалась на кулаки.       Приблизившись к проклятию, она нанесла ему первый боковой удар в шею, а затем, зацепив его нижние лапы своей ногой, повалила того на землю. Дух вопил и размахивал конечностями, пытаясь ухватить Томоко. Совершенно не ориентирующийся в пространстве, а вдобавок и туповатый, он едва ли мог составить конкуренцию в тактике ведения боя, но обладал пугающей силой, такой, что одного его прямого удара хватило бы, чтобы отправить человека на тот свет.       В тот момент, когда Накагава была близка к победе, она вдруг поняла, что больше не может поддерживать территорию. Господствующая Воля растворялась в воздухе, и что бы ни делала Томоко, все было тщетным. Запасы проклятой энергии подвели её в решающий момент.       Накагава буквально вывалилась из территории, повалившись рядом с юношей. Теперь, когда она была временно глуха на одно ухо, она едва могла разобрать слова студента. Впрочем, они не имели никакого смысла: проклятие было необходимо добить.       Прежде, чем дух перевернулся со спины на четыре лапы, Накагава настигла его ударом ноги прямо в шею. Проклятие, распластавшееся по земле, силилось подняться, но девушка, уже забравшаяся на него, воспрепятствовала его попытке.        Сердце Томоко, кажется, заколотилось в два раза быстрее, грозясь прорвать грудную клетку и выскочить наружу. Она физически чувствовала, как её бесконечный поток мыслей и чувств давил изнутри, желая криком ненависти ко всему сущему вырваться наружу. Вот только Накагава, как и было положено психотерапевту, молчала. В тот момент яростные движения её тела говорили за неё.       Всё её нутро буквально кипело. Кровь, бурлящая в артериях, пульсировала в руках и ногах, разогревая тело, уже получившее свою дозу адреналина. Хотелось рвать на куски, давить, топтать, размазывать по асфальту, и все это от обиды, от поразительной несправедливости, с которой сталкивалась Накагава изо дня в день. Если судьба и умела шутить, то в случае с Томоко разве что по-злому.       Воющее от боли проклятие под её ногами постепенно переставало двигаться и издавать какие-либо звуки.        Накагава добивала проклятие около десяти минут. За это время она размолола ему конечности, расковыряла брюхо, расцарапала морду так, что она превратилась в сине-черную массу, и наконец, как и было положено, выкрутила ему шею и вырвала голову. Проклятие ещё несколько мгновений подрагивало в предсмертных конвульсиях, а затем замерло. Спустя мгновение оно начало растворяться черной дымкой и гнилостным запахом в воздухе, а за ним рассеивалась и завеса. В квартале вновь стало светло. Прохладный, свежий воздух (по крайней мере, таким он казался после боя) заполнял легкие Томоко, давая той наконец отдышаться.       Только по завершению экзорцизма Накагава поняла, что едва была способна стоять на ногах. В паре шагов от неё все еще был юноша, застывший в ужасе от увиденного. Идти Томоко не могла: ей пришлось подползти к нему. Опираться на правую руку она не могла, потому ей пришлось перенести весь вес на левое предплечье и колени.       — Ты в порядке?       Её голос, удивительно спокойный, прозвучал так зловеще, что юноша одернулся и с подозрением и недоверием посмотрел на девушку.       — Я-то да, а… — он замялся, начав осознавать положение, в котором оказалась девушка, — А как же Вы? Вы ранены?!       На смену оцепенению пришло понимание произошедшего: гражданская спасла его ценой одного уха и, как оказалось, руки. Он, будучи магом, проходящим специальное обучение, не успел сделать ничего против проклятия, да и, по правде говоря, не окажись Накагава рядом с ним, вряд ли бы когда-нибудь ещё смог провести экзорцизм.       Девушка, сидящая перед ним, спасла ему жизнь, едва ли умея бороться с проклятиями.       — Ничего критичного, заживет. Но, видимо, придется брать больничный, — усмехнулась Томоко, подняв голову и отводя взгляд в небо. Ей показалось, что она может заплакать.       Стареющая луна, бледная, едва отдающая свет, показалась Томоко символичной. Лунный цикл — красивая метафора для описания периодов в жизни, роста и спада, тех моментов, когда ты сияешь ярче солнца, и тех, когда остаешься во тьме. Вот только в жизни Томоко никак не хотела появиться растущая луна: она все гадала, имеет ли череда её неудач конец. И когда только все успело так усложниться?       Впрочем, это не имело никакого значения. Она, с разорванной барабанной перепонкой, растянутым плечом, с кучей работы и без ассистентки, сидела на холодном асфальте и глядела в небо, будто бы в поиске подсказки.       В ответ на вопрос: «как быть дальше?», следовал другой, куда более логичный: «а можно ли вообще быть дальше?».       — У Вас повреждены ухо и рука. Я позвоню начальству, они могут прислать кого-то из старших, они могут помочь! Прошу, только потерпите! — голос юноши дрогнул так, будто бы тот пытался не пустить слезу, но Накагава этого не заметила: слышала она все ещё наполовину.       — Ничего не нужно, — отвечала Томоко, скорее не спокойная, а оглушенная происходящим во всех смыслах, — Ты же из Техникума?       — Да.       — Как тебя зовут?       — Такума Ино, а… а Вас?       — Я Томоко, Томоко Накагава. Рада знакомству, — попыталась улыбнуться девушка, но вышло так вымученно, что Ино достал телефон и принялся кому-то звонить: в отличие от него, девушка едва могла встать.       — Дайте мне минуту, я позову помощь. Вам нельзя так идти. Вас быстро подлечат.       Накагава расслышала лишь половину слов: мало того, что она оглохла на одно ухо, она ещё и с сожалением осознавала, что не могла стоять на ногах, а потому не могла думать о чем-то ещё, кроме как о себе.       Надо было прийти в себя, отправиться домой и начинать заниматься травмами, а потом и прочей работой. Если бы на то были силы, то Томоко бы так и поступила, но в тот момент она была готова и посидеть на улице.       Такума звонил Иджичи, человеку, который доставил его на место проведения экзорцизма и опустил завесу. Тот, прикладывая руку ко лбу, отчитывал подопечного и обещал подойти как можно скорее.       Сразу же после разговора с Ино Киётака, трясущийся от страха, принялся звонить единственному магу, который был неподалеку от места происшествия, в получасе езды. На счастье Иджичи, тот не спал после одиннадцати часов вечера впервые за несколько месяцев. Собеседник мужчины, а по совместительству и его начальник, усмехнулся, как только услышал фамилию девушки, изгнавшей проклятие.       Ино попросил Томоко оставаться на месте, чтобы она дождалась помощи, а сам отправился на поиски Иджичи. Как только Такума скрылся из виду, Накагава, поднявшись из последних сил, поплелась домой. Сидеть на холоде среди остатков проклятой энергии духа ей больше не хотелось. Единственное, о чем могла мечтать в тот момент Томоко — это горячий душ и кровать. Большего ей не было нужно (на большее и не хватило бы сил). Вопросы о здоровье стоило отложить на утро, и если бы Накагава и обратилась к кому-то из магов, то разве что к бабушке.       Проклятиями и магами она уже была сыта по горло.       После всего произошедшего хотелось отмыться, соскрести с себя все ненавистное, налипшее коркой, вот только вряд ли бы Томоко это удалось: все злое уже въелось в кожу, отравляя её день за днем. Смотреть на мир, видеть людей, слышать их, видеть проклятий, убивать их — все это было невыносимым.       Томоко едва слышала стук капель воды, не говоря уже о трех звонках, которые поступили на её телефон: в ушах все еще звенело, в груди сердце колотилось так громко, что казалось, будто бы там раздавался стук тайко, а не пульсирующей по мышце крови.       Не прошло и пяти минут, как Томоко, вышедшая из душа, услышала четвертый звонок. Она уже знала, кто мог звонить ей в такое время, а потому не хотела даже прикасаться к телефону: она могла бы или не брать трубку, или наорать на собеседника. С ним Накагава хотела бы говорить меньше всего, особенно в тот момент, особенно тогда, когда переставала чувствовать желание спасать и людей, и себя.       Тем не менее, произошел третий, не предвиденный Томоко вариант: она, ответив на звонок, сделала глубокий вдох и поприветствовала собеседника. И как ей только удалось собраться ?       — Слушаю, Сатору.       Раздалась самодовольная усмешка, но Накагава этого не услышала: в голове оставался шум, и, по правде говоря, вслушиваться в слова Годжо вообще не хотелось.       — Привет, психотерапевт. Есть быстрый вопрос. Я зайду к тебе?       Томоко показалось, что она вот-вот расплачется: мало того, что она оглохла на одно ухо, так ещё и Годжо, кажется, хотел договориться насчет сеанса, что было ей совершенно ни к чему. В течение месяца она с трудом смогла бы принимать пациентов, а, возможно, ей нужно было и впредь сокращать нагрузку и брать меньше работы.       Накагава была практически лишена своего главного инструмента, того, на котором она зарабатывала деньги, делала свой статус и свою карьеру. Она едва ли распознавала интонацию Годжо, едва ли понимала, зачем ей мог позвонить пациент в такое время. Это выводило из себя и убивало последние крупицы надежды на лучшее в ней.       — Нет, Сатору, прости.       Годжо не удивился. Было бы странным ожидать от Томоко, уставшей, раненой, какой-нибудь другой реакции. Он уже не раз видел, как его товарищи чувствовали себя разбитыми после экзорцизма, особенно в тех случаях, когда битва оказывалась неожиданно сложной.       За это Сатору и ненавидел действующую верхушку среди магов: те, едва ли представляя что-то из себя, зачастую подвергали подчиненных магов такой опасности, которую едва ли смогли снести сами. Он не переносил их на дух, так, что хотелось перебить каждого из них. Тем не менее, Годжо понимал, что проблема, на деле, была куда глубже, чем на первый взгляд. Устоявшаяся система, с которой все не хотел мириться его клан, уничтожала таланты и дарования, стирая их в серую, безликую и безвольную массу.       — У меня к тебе всего одно дело. В любом случае, я уже подъехал. Скажи номер квартиры.       Накагава все не могла понять, послышались ли ей слова Годжо, или же это был плод ее воспаленного произошедшим сознания. Градус сумасшествия мира вокруг неё все неумолимо повышался, и единственное, что оставалось делать Томоко — делать все так, как делала бы обычно, не обращая внимания на происходящее.       Вот только незримый обычному человеку мир рвался в ее жизнь с таким остервенением, что едва ли все это можно было бы снести без ощущения того, что вот-вот выживешь из ума.       — Сатору, я уже сплю. Прости, я… — Накагава помедлила со словами, пытаясь понять, насколько громко и быстро она говорит, — я не смогу встретиться с тобой сегодня.       — Томоко, номер квартиры 27?       Лицо Накагавы, едва ли отображающее хоть какую-нибудь эмоцию, поменялось до смешного: вытаращив глаза и едва приоткрыв рот, сводя тонкие брови к переносице, она так и застыла, будучи не в состоянии что-то ответить. Её будто снова ударили обухом по голове. Да, в её жизни становилось многовато странностей, чересчур, даже с учетом того, что она являлась магом.       — Сатору… Я не вполне понимаю: откуда вообще…       — Я сейчас поднимусь. Надеюсь, что все же пустишь, — перебил её Годжо и сбросил звонок. Обоим было тяжеловато говорить, Томоко из-за того, что она была наполовину лишена слуха, а Сатору из-за того, какая кипучая злоба заполоняла сердце и грозилась вылезти наружу.       Не один его товарищ погиб из-за ошибки управления, тот же самый Юу Хайбара, с которым немало общался Сугуру. Но в случае с Ино все было ещё сложнее: Такума был учеником Годжо.       Внутри дом казался ещё более унылым, чем снаружи, такой же серый, но все же чистый, с аккуратными лесенками и протертыми до блеска перилами. Выбор Томоко не казался Сатору удивительным: аскетичный психотерапевт, который, должно быть, не мог позволить себе роскошь, выбрал укромное место на окраине города.       Своим широким шагом он преодолел несколько лестничных пролетов за пару минут. Перед его глазами уже виднелась дверь, ведущая в квартиру Томоко. Годжо постучал в дверь. За ней послышались торопливые шаги: Накагава, должно быть, сильно нервничала.       Томоко проклинала все высшие силы за их не благосклонность, за то, как легко они отбирали у неё не только душевный, но и физический покой. Она и не представляла, о чем могла говорить с Годжо. Тот, должно быть, решил, что может провести сеанс прямо у неё в квартире, и Накагава уже была готова разочаровать своего пациента. Вот только Томоко, пребывая в состоянии стресса, едва ли могла подумать, что Сатору придет помочь ей.       Накагава отворила дверь. С распущенными, сырыми волосами, с которых скатывались капли, с ватным диском в ухе и наспех перетянутым эластичным бинтом плечом, она разительно отличалась от той себя, что изо дня в день принимала пациентов, направляла их на верный путь и меняла их жизни к лучшему.       — Ох и помотали тебя, психотерапевт, — присвистнул Годжо, склонив голову набок и рассматривая её ухо.       — Все… — снова запнулась Накагава, — Нормально. Зачем ты пришел?       Годжо не стал ничего объяснять. Вернее, он планировал сделать это, однако прежде решил вернуть Томоко слух, иначе его разъяснения не имели бы значения. Не проходя в квартиру, он, сложив пальцы, что-то прошептал: Накагава не смогла расслышать его слов.       Едва окровавленная ватка упала на ковер. На миг Томоко растерялась, зажмурив глаза несколько раз, попыталась прийти в себя. В ушах снова звенело, но самое странное было то, что её слух снова стал острым: она слышала и тиканье часов, и едва уловимое дыхание Сатору, слышала, как падали капли с лейки душа в ванной. Через мгновение к Томоко пришло осознание: ей залечили барабанную перепонку.       — Что сейчас произошло? — спросила Накагава, стараясь оставаться спокойной. Получалось, надо сказать, из рук вон плохо.       — А, ты про ухо? Это обратная техника. Не только тебе людей лечить удается, — едва усмехнулся Годжо.       Накагава, опешившая от происходящего, едва ли могла подобрать слова.       — Погоди, а как ты… А как ты про ухо-то узнал?       — Я, вообще-то, в курсе того, что ты изгнала проклятие, — стал серьезным Годжо, немного нахмурившись, — Не против, если мы все же немного поговорим?       Все ещё растерянная, не в силах совладать с волнением и непониманием, она водила головой из стороны в сторону, глядя то на Сатору, то вглубь квартиры.       — Нет, конечно. Проходи.       В квартире был приглушен свет. Глазам Годжо предстала ожидаемая картина: в доме почти не было мебели. Кухня с её коротким разделочным столом казалась Сатору крошечной, в ванной он едва бы смог развернуться, да и гостиная не была просторной. Односпальная кровать стояла в углу, прямо около окна. На подоконнике лежало несколько папок, должно быть, с финансовыми отчетами или записями психотерапевта.       Накагава не поскупилась на стеллажи: они были забиты учебниками по медицинскому делу и завалены кипой бумаг. Удивительным для Годжо было то, что во всей квартире он не увидел ничего, что могло бы хоть как-то интересовать Томоко, помимо работы.       Накагава, непривычно торопливая и суетливая, принялась убирать оставленные на прикроватном столике вату, бинты и ножницы. Она и подумать не могла, что за один миг человек, о помощи которого она даже не задумывалась, вернет ей слух, который она и не рассчитывала восстановить полностью.       — Сатору, но все же… Это какая-то техника? Как ты сделал это? Как ты вообще узнал о произошедшем?       — Эту технику называют обратной. Маги, которые обладают ей, могут лечить физические увечья. Не совсем по твоей части, но все же нужная вещь. А насчет произошедшего…       Годжо едва призадумался. На Томоко, уставшую, возможно, даже напуганную, нужно было вывалить кучу расспросов и ответов.       — Мне позвонил Иджичи, мой ассистент, сказал, что экзорцизм у первокурсника пошел не по плану. Потом рассказал, что некая Томоко Накагава спасла его, покалечилась и ушла домой, даже не стала дожидаться помощи. Я был поблизости, приехал, чтобы забрать Ино, раздать поручения Иджичи и подлечить тебя. Я опять должен исправлять последствия ошибок начальства. У нас такое не впервые происходит.       — Ино дали задание по изгнанию слишком сильного духа?       — Это был дух первого уровня, а он даже при физической силе и хорошем ближнем бою едва дотягивает до третьего уровня. У меня и к тебе есть вопросы насчет экзорцизма, но не думаю, что ты в состоянии все это обсуждать, так что я буду краток.       — А, насчет духа… Я уже изгоняла подобного, недели две назад. Он был послабее, но мне тогда тоже немного досталось. В общем, я знала про таких духов.       — Погоди, ты уже изгоняла подобных? То есть ты, маг, который не практикует экзорцизм, не нашла ничего лучше, чем биться с ним своими силами? Ты чудная, Томоко. В таких случаях можно сообщать о проклятии в организацию, если что.       — Давай номер, буду делать так впредь. Но знаешь, когда тебя собираются сожрать, вряд ли подумаешь о чем-то, — не удержавшись, съязвила Томоко.       — Нормальный человек уже уносил бы ноги.       Томоко отошла к кухне и включила чайник. Хотелось отогреться: у неё все еще мелко дрожали кисти и ступни. Накагава старалась убедить себя в том, что такая реакция тела была обусловлена холодом, а не страхом, однако знала, что лжет сама себе.       — Ну, так давай номер. Я же сказала.       — Знаешь, с учетом того, что все, как это обычно происходит, повесят на меня, то можешь звонить мне, — устало кинул Годжо, стягивая повязку с глаз.       Теперь он мог видеть потоки проклятой энергии Томоко, усилившиеся, бьющие во все стороны, неспокойные. Впрочем, в этом не было ничего удивительного: даже для обучающихся магов контроль количества проклятой энергии был сложным процессом.       Удивительным было то, что Накагава вообще пережила столкновение с проклятием первого уровня. В её способностях и техниках было множество непонятных Сатору аспектов, начиная контролем выброса проклятой энергии и заканчивая расширенной территорией, которую Томоко едва ли могла бы освоить в боях.       Годжо хотел разузнать все об изгнании того проклятия, но не мог позволить себе тревожить и без того нервную Томоко. Она, понемногу приходя в себя, уже точно отмечала, что Сатору хотел чем-то поинтересоваться, но, должно быть, чувствовал себя неловко. Проницательность вновь сыграла свою роль и не подвела её.       — Если ты хочешь узнать про проклятие, то я называю его повешенным. Проклятие, которое, можно сказать, вызвано страхом перед суицидами. Та ещё тварь, царапается, видимо, ещё и кусается, но туповата, не соображает, куда бьет, — речь Томоко, наполненная злобой, становилась грубой, — А изгоняла я его в расширенной территории, по-другому никак. Предвидя вопрос, сразу скажу: боролась с ним на кулаках, не техниками. На техники уже не хватило сил. Я и Господствующую Волю не додержала до конца. В общем, тяжеловато.       Сатору слушал почти завороженно. Он все никак не мог уяснить, что его психотерапевт, едва ли напоминающий мага, уничтожил проклятие первого уровня, не обладая ни боевым опытом, ни достаточными навыками. У того же Ино было куда больше шансов выстоять против проклятие: это он знал куда лучше Томоко.       — Я сама не своя с этой историей. Садись. Хотел бы чая или кофе?       — Кофе в ночь? Нет, я точно откажусь. Но спасибо за предложение, — поспешил смягчится Сатору, — Я бы выпил чая.       — Хорошо, сейчас заварю.       Кресло у Томоко дома было такое же удобное, как и у неё в офисе. По привычке вытянув ноги перед собой, он вдруг понял, что смущало его с самого начала: в квартире было всего одно кресло для одного человека.       Он и предположить не мог, что Накагава проводила все время или за работой, или в одиночестве. С удивлением для себя он обнаруживал, что в них было куда больше общего, чем могло показаться на первый взгляд.       Накагава, поставив перед Годжо чайник и пиалы, принялась разливать чай. Взяв одну, она, отойдя к кровати, вдруг обернулась.       — Это как-то неприлично, но меня совсем не держат ноги. Не против, если я сяду на кровать?       Годжо поглядел на девушку с недоумением, нахмурив брови и качнув головой. В голове у него вместо сотни вопросов вилось лишь одно слово: «ненормальная».       — Это твой дом, нет? Сядь уже. А лучше ляг. Я на миг забыл, что у тебя растянуто плечо. Не против, если его тоже подлечу?       — Было бы странным, если бы я отказалась, не находишь?       — Ну мало ли, может, ты такая же, как…       Сатору не договорил. Сказать «такая же, как я» было бы слишком личным, слишком сокровенным для него самого. Накагава, как и он сам, не умела просить помощи и не считала это уместным.       В это время Томоко молилась высшим силам о том, что все действия Сатору были обусловлены лишь рабочими моментами и не имели никакой личной цели. Впрочем, так все и было.       Вот только именно в тот вечер обстоятельства внесли зерно сомнения в их отношение друг к другу, прорубая дорогу новым чувствам, которые не могли возникнуть у закрытого Сатору и такой же закрытой Томоко.       Так Накагава становилась другом для Годжо.