Бессонница

      С увольнения Ёсико прошел без дня месяц. На счастье Томоко, в декабре приемов было немного меньше в связи с приближающимся праздником. В это время Накагава во всю готовилась к февралю, самому эмоционально тяжелому месяцу. Она ставила большинство приемов на январь в надежде закончить психотерапию для нескольких пациентов. Единственной круглой датой в её календаре было 7 декабря.       5 ноября обещало выбить её из колеи на месяц, если не больше, однако Томоко быстро оправилась. На её счастье, стараниями Годжо её физическому здоровью ничего не угрожало. Оставалось расправиться со страхами перед проклятиями и работой. Со вторым, как оказалось, ситуация была куда сложнее.       Уход Ёсико обрек Томоко на бессонные ночи за работой. Если раньше Накагава кое-как справлялась с бумагами, которые ей передавала Такахаси, то после увольнения ассистентки отчетность, с которой девушка сидела по ночам, становилась её основной деятельностью. Томоко уже начала забывать о том, что являлась психотерапевтом, а не секретарем и бухгалтером в одном лице. Накагава наотрез отказалась от поисков нового ассистента в связи с нехваткой времени и сомнениями в кандидатах. Понимая, что самостоятельная работа едва ли была возможной для неё, она всё противилась идее о передаче своих обязанностей кому-то, кроме Такахаси.       Ровно месяц прошел с её двадцать седьмого дня рождения. Как и обычно, Накагава не отмечала его. Собравшись с родителями и бабушкой, она послушала немного нудные рассказы матери и отца, выпила бутылку саке пополам с Камэ, а затем отправилась домой.       Её отец постепенно слабел и едва ли мог выполнять привычную работу. Младшая Накагава понимала, что рано или поздно возьмётся за обеспечение всей семьи. Камэ не молодела и так же уставала, как и внучка, мать, специалист узкого профиля, могла потерять работу из-за сокращения. Одна проблема за другой возникали в жизни Томоко, грозясь отобрать у неё здоровье, деньги и карьеру.       С каждым годом её собственная жизнь казалась всё более удручающей и утомительной. Накагава всё уговаривала себя, что взросление неизбежно приносило с собой и траты, и множество хлопот, о которых раньше не было и единой мысли, и одиночество. Томоко с искренним недоумением осознавала, что в её возрасте у её матери уже был ребёнок, которого она неплохо воспитывала, растила достойным человеком, которому было дано многое. Для неё же, того самого ребенка, вставал вопрос не о том, как завести семью, а о том, как сводить концы с концами.       С повышением цены за сеансы клиентов Томоко поубавилось, однако в течение ноября это едва ли было ощутимо. Люди по-прежнему хотели попасть на прием именно к ней, не рассматривая иные варианты и будучи готовыми отдавать большие суммы, нежели раньше.       Если раньше вопрос о том, почему Годжо так щедро платил за каждый сеанс, вызывал искренний интерес, то сейчас Накагава со спокойной душой принимала каждую сумму до йены и бралась за новые приемы более охотно, чем раньше. Так или иначе, Сатору постепенно становился куда более спокойным, чем раньше, почти не видел снов и поборол бессонницу. Томоко было радостно видеть результаты своих трудов, и пускай эти успехи дались ей ценой раскрытия части своей сущности и нескольких эпизодов личного общения с Годжо, она действительно гордилась собой. Случай с Сатору она могла бы открыто назвать самым сложным в своей практике и была бы права.       Годжо из раза в раз поражался проницательности Томоко, тому, как легко она вытаскивала из глубин его сознания все мысли и, казалось, лишала его боли, рассуждая с ним о разном. Даже просто говорить с ней было интереснее, чем с любым его коллегой из Магического Техникума. На удивление Сатору, человек, не называющий себя магом, оказывался самым понимающим среди его знакомых. Именно по этой причине он хотел провести 7 декабря, день своего рождения, именно на сеансе у Томоко.       В один момент Сатору осознал, что ищет не только поддержки, но и дружбы у того человека, который не имел права сближаться с ним. Годжо, будучи ненавистником устоявшихся систем, едва ли переживал о правильности своих действий и не оставлял надежд найти общение даже со своим психотерапевтом. В любом случае, в ходе сеансов у него было предостаточно возможностей поговорить обо всём.       Разумеется, тяга Сатору к личным разговорам, не относящимся к приемам, не укрылась и от глаз внимательной Томоко. Накагава уже мысленно готовила себя к тому, чтобы отказать Годжо в походе в бар или в поездке до дома. Её убеждения, подкрепленные большими объемами работы, едва ли давали ей возможность установить какие-либо взаимоотношения, выходящие за рамки терапии.       Томоко и не предполагала, как поменяется их общение за год, начиная знакомством и заканчивая последним сеансом.       В Токио значительно похолодало. В Японии редко бывало жаркое лето и прохладная зима, однако весь 2015 год оказался очень контрастным. Томоко всё куталась в свой осенний плащ, надеясь, что ей не придется доставать зимнюю куртку. Она всё реже выходила курить, но не из-за переживаний о здоровье, а из-за того, что мерзла даже в помещении. Такое у неё было впервые за всю её жизнь: будучи физически сильной и обладая железным здоровьем, она редко переживала о погодных условиях.       Тем не менее, сигарета после нескольких сеансов казалась ей необходимой. Томоко всё никак не могла разъяснить себе (или боялась разъяснять), что от курения она становилась в два раза нервнее, чем обычно.       Знай Накагава три месяца назад о том, что ждёт её работу дальше, она бы и не подумала бояться Годжо так, будто бы он был высшим существом, способным повлиять на её судьбу. Куда страшнее оказывались обстоятельства, в которые попадала Томоко. Из раза в раз убеждаясь в том, что все в её жизни грозилось пойти под откос, она пыталась удержать контроль над работой и финансами, но не всегда успешно.       Больше всего люди боятся неизвестности, но Томоко все же сделала для себя уточнение: она боялась не будущего и не плохого, что оно могло нести с собой, а своего бессилия перед лицом опасности. Невозможность взять все в свои руки вызывала бабочки в животе, дрожью отдавалась в руках и покрывала мурашками кожу.       Сатору вновь приехал раньше назначенного времени, а не опоздал, как это бывало чаще всего. И, как назло, Годжо припарковал машину напротив зоны для курящих. Не узнать Томоко он не смог бы ни при каком условии.       Она, укутавшись в пальто и втянув голову в плечи, будто бы курила украдкой. Почему-то это зрелище казалось Сатору забавным. Он, не думая о том, что мог смутить психотерапевта, направился прямо в зону для курящих. Накагава также увидела Годжо, едва ли не выругалась себе под нос, а затем постаралась распрямить спину и поднять подбородок повыше. Стало совсем холодно.       — Привет, психотерапевт. Покуриваешь? — с усмешкой спросил Годжо, распахивая куртку. В отличие от Томоко, он чувствовал, что ему стало слишком жарко.       — Привет, Сатору. Как видишь, — без эмоций ответила Накагава, но затем сделалась более дружелюбной, — Прошу прощения, мне нужно выкурить одну сигарету, и затем мы сразу перейдем к приему.       — По-моему, тебе нужно воспринимать все это спокойнее, не находишь? Уж покури столько, сколько нужно.       Томоко едва заметно улыбнулась: при всей нахальности Сатору, при разговоре с ней он сохранял чувство такта и едва ли мог сказать что-то невпопад (исключением, конечно, были два первых сеанса).       — Спасибо за понимание. Надо разделаться с этой дурной привычкой, — ответила Накагава, немного помедлив, — Как ты сейчас себя чувствуешь? Что скажешь насчет своего сна?       Сатору, как и Томоко, поглядел в небо и, должно быть, задумался о своем.       За последние полгода он забыл о тех временах, когда спал по два или три часа в день, просыпался в холодном поту со сбитым дыханием и ощущением, будто на грудь ему положили валун. Время от времени он все еще видел сны, тяжелые, страшные настолько, что Сатору чуть ли не головой об потолок бился, когда подскакивал на кровати после пробуждения. Так или иначе, Годжо увидел прогресс, увидел, что его жизнь поменялась к лучшему стараниями самого обычного человека.       Однако теперь Сатору переживал даже не о снах. Томоко указала ему на другую, как оказалось, особенно болезненную проблему. Именно из-за неё он собирался провести день рождения в компании психотерапевта.       — Сейчас я вижу сны с Сугуру только после тяжелых миссий. Он тоже не сидит сложа руки, это уж точно. В общем, мне в любом случае приходится задумываться о нем, даже если не хочется.       Накагава, сделав затяжку, склонила голову набок, а затем взглянула на Годжо. Тот не выглядел подавленным и не звучал обремененным: напротив, в отличие от самого себя в первые сеансы, теперь он с некоторым смирением и спокойствием принимал мысли о своем бывшем друге. Сатору делал успехи, а Томоко чувствовала, как на душе у неё становилось теплее от осознания эффективности всех проведенных приемов.       Выпустив дым в воздух, Накагава вдруг почувствовала облегчение. Смотреть на Годжо и видеть его спокойным было равносильно выполнению самой тяжелой задачи, какая только могла выпасть на её долю. Даже зная о том, какой сложности работу ей ещё предстоит проделать, она не ощущала и капли переживаний.       Годжо стал её мотивацией, тем желанием двигаться дальше, которого ей могло не хватать в тяжелые моменты. Быть может, у неё и не было надежды исцелить его полностью — а в случае с ним это не представлялось возможным, — но ей хотелось сделать всё для того, чтобы её самый сложный пациент смог дышать полной грудью, спать без кошмаров и никогда не сожалеть о прошлом.       Да и, по правде говоря, Томоко, сама того не осознавая, хотела исполнить свою мечту, воплотив её для другого человека.       — Значит, ведутся разговоры о том, что он делает?       — Да, — мрачновато ответил Сатору, — Скорее всего, он собирает сторонников и поглощает проклятия.       Накагава, сделав глубокую затяжку, едва не закашлялась: она все ещё курила не так долго, чтобы не морщиться от дыма, бьющего по горлу и раздражающего глаза.       — Получается, что рано или поздно тебе придется столкнуться с ним.       — Выходит, что так, — усмехнулся Годжо, отводя взгляд в сторону.       — И как ощущения? Боишься этой встречи? — спросила Накагава с едва заметной улыбкой.       Снова её глаза цеплялись, будто клещи, за каждую мелочь, за каждое слово, каждый вздох, каждый взгляд. То, что обычный человек едва бы смог заметить, Накагава использовала как оружие.       Она знала много демонов, что сидят в людях (а с некоторыми даже была знакома лично), а ещё знала, как они вылезают наружу, знала, как отличить их между собой. Надавливая на больное, она могла прогнать почти любого из них, даже проще, чем прогонять проклятие.       — Не-а, я сильнее, чем он.       Сатору лгал, и Томоко определяла это безошибочно. Признать свой страх перед лицом старого друга для него было всё равно, что расписаться в собственном бессилии. Задавать вопросы Накагава не стала: для нужна была другая возможность.       — Не сомневалась в твоей уверенности, — ответила Томоко, сделав затяжку, — Кстати, ты хотел назначить прием именно на 7 число. С чем это связано?       Сатору, неспешно переводя взгляд с одного автомобиля на другой, не торопился с ответом, будто бы придумывая его находу в попытке скрыть правду.       — У меня всегда выходной в этот день. Только и всего.       Годжо не стал раскрывать подробностей, не считая нужным акцентировать внимание на них. Имел ли вообще значение тот факт, что 7 декабря было днем его рождения?       Томоко спешно погасила сигарету: она совсем озябла и уже сотню раз прокляла себя за то, что решила надеть плащ вместо добротной куртки. К тому же, она чувствовала некоторое вдохновение именно в тот момент: она понимала, что сможет узнать многое за предстоящий сеанс.       Да, этот день стал особенным ещё в 1989 году. Тогда в клане Годжо родился Шестиглазый жаворонок, особенный ребенок, изменивший баланс сил во всем мире. Быть может, 7 декабря было заколдовано появлением на свет такого человека?       Должно быть, Годжо уже чувствовал себя как дома в её кабинете. Распахнув дверь, он прошел к столу, налил себе воды, а затем уселся в кресло, по привычке вытянув ноги, да так, что Томоко, сидящей напротив, пришлось бы поджимать ступни. Накагава, смотря за действиями пациента, про себя с некоторой гордостью отметила, что он был очень расслаблен и, судя по всему, больше не боялся ни терапии, ни её слов. Сатору был готов к тому, что Томоко в очередной раз вытащит каждую его мысль, каждое его чувство и каждый его страх. Теперь он шел к этой немного пугающей, но безмерно понимающей женщине без единой плохой мысли.       Томоко смотрела внимательно, так внимательно, что сам Сатору начал подмечать те моменты, когда она была предельно сконцентрирована. Годжо до конца не мог понять, каким образом Накагава видела и слышала больше, чем другие люди, и единственное, что было ему ясно — она действовала без магии, хотя могла бы.       Впрочем, Годжо перестал задумываться о методах психотерапевта после нескольких сеансов. В этом не было смысла: понять эти приемы он не мог, однако видел их эффективность, а потому позволял Томоко действовать так, как ей вздумается.       Накагава налила себе воды, прошла к креслу напротив Годжо, села, распрямив спину, не расслабляясь ни на минуту. Сатору, стянув повязку, кинул на неё быстрый взгляд, но присматриваться не стал: в довольно темном кабинете, освещенном приглушенным белым светом, её глаза скорее выглядели так, будто бы своей тьмой пожирали все на своем пути.       Накагава вновь контролировала свою проклятую энергию. То, с какой точностью ей удавалось удерживать её потоки, не столько пугало Годжо, сколько приводило в искреннее недоумение. У неё не было и единой причины скрывать проклятую энергию, однако Накагава не теряла контроль над ней даже вне сеанса, и её цель была предельно простой: Томоко хотела сохранить запасы для борьбы с духами.       По мнению же самой девушки, сохранение одного и того же фона проклятой энергии позволяло ей контролировать и свои эмоции, а ей, при всех тяготах судьбы, это было необходимостью. Если Накагава начинала ограничивать себя, то ограничивала себя во всем, и её магия не была исключением.       Сатору, как и обычно, взглянул в окно. Солнце уже зашло, и на смену ему пришла сумеречная синева, принесшая с собой первые, самые яркие звезды. Сколько бы раз Годжо ни был на приеме в том кабинете, в каком бы настроении не приходил, небо каждый раз казалось ему разным. Ясное, залитое солнечным или лунным светом в один день, или затянутое серой пеленой или беспроглядной тьмой, оно менялось и никогда не было похоже на предыдущее.       Накагава, подгадав удачный момент, когда Годжо стал задумчивым, решила начать разговор.       — Я уже спрашивала тебя насчет того, как ты чувствуешь себя сейчас. В последний раз ты довольно много говорил о Мегуми. Что ты расскажешь о нем?       — Хм, Мегуми, — Сатору помедлил, — Я говорил с ним, как ты мне советовала. Сложно оценивать, есть ли улучшения, но мы стали лучше общаться. Он больше рассказывает о школе, чаще просит помочь с чем-то. Это приятно.       В последние несколько месяцев младший Фушигуро действительно немного смягчился. Годжо больше не настаивал на рассказах Мегуми о себе, и ребенок оценил это: наконец-то его опекун понял, каким был его приемный сын по характеру.       Фушигуро начал осваивать проклятые техники и в связи с этим осознал, что Годжо был неплохим учителем, пускай и не всегда понимающим, способным объяснить все, но усердным (куда более усердным, чем его ученик). Сатору не скупился на похвалу и слова поддержки: может, он и позволял себе колкости в сторону учеников, однако никогда не переходил границы. Годжо знал меру по себе и своему опыту, знал, когда подкол превращался в обидную шутку.       А ещё Сатору знал, когда стоит помолчать, и знал он это благодаря сеансам с Томоко. Она-то лучше всех понимала, что можно сказать такого, что порезало бы без ножа.       И все же отрицать то, насколько легче становилось ему после каждого приема, было невозможно. Быть может он, человек, который был одинок чуть ли не с самого рождения, надеялся на исцеление словами Томоко именно по этой причине.       — Ты начал обучать его техникам?       — Да, как и планировал.       — И как успехи?       — Он рожден гениальным ребенком. Он примерно такой же, как и я, только из клана Дзенин.       — И как ты чувствуешь себя в роли учителя сейчас?       Годжо всеми фибрами души ощущал, как на него напирает ответственность, давит со всех сторон и отбирает нервные клетки. Не будь его идеи такими значимыми, он едва ли бы стал обучать кого-то, кроме себя. Груз, который он добровольно возложил на свои плечи, казался ему слишком тяжелым, вот только сбросить его — все равно, что предать подрастающее поколение магов.       — Местами сложновато.       Годжо вздохнул, не так тяжело, как раньше, но с некоторым напряжением. На то, чтобы взять на себя роль учителя, была и другая причина, однако даже сам Сатору не признавал, что она действительно была.       Годжо осознал, что был одинок, когда ему исполнилось восемнадцать лет. Как хищная птица, сильнее, проворнее всех тех, что вились ближе к земле, но при том окруженная одним лишь небом, Сатору оказался разделен со своими товарищами пропастью. Его же подопечные, так рвущиеся достичь его высот, в любом случае должны были оставаться рядом.       Вот только все ученики так или иначе оставались далеки от него, и дело было далеко не в силе. В их глазах Годжо был Сильнейшим, но при том идиотом. Никто из них и помыслить не мог, с каким трепетом Сатору относился к ним.       И Годжо оставалось лишь довольствоваться недоуменными взглядами на хмурых лицах. Было бы глупо ожидать, что кто-то из его учеников мог бы стать его приятелем. Это попросту неправильно: Сатору должен был быть мудрее, сильнее, выше, чем каждый из них. Они же были всего лишь учениками. Они должны были получать поддержку, а не их наставник.       — Сатору, о чем ты бы хотел поговорить?       Годжо нервно сглотнул. На минуту ему подумалось, будто бы Накагава успела прочесть его мысли.       — Поговорить?…       И Сатору был бы рад рассказать обо всем, попытаться хотя бы словами описать, что он чувствовал, вот только ему будто бы язык перерубили: ни единая мысль, ни единая фраза, готовые вырваться речью, не могли быть произнесены вслух.       — Я даже не знаю, с чего бы мне стоило начать. Я не понимаю, что я чувствую.       Для Томоко такая фраза звучала столь же обыденно, сколько для остальных людей звучало привычным приветствие или пожелание доброго утра. Разобраться в себе и своих эмоциях зачастую не мог и психотерапевт, не говоря уже о его пациентах. Накагава знала, что ей стоит делать, а потому действовала уверенно. Единственная причина, по которой у неё могло что-то не получиться — сам Годжо, который мог попытаться соскочить с темы и увернуться от её вопросов.       — Давай спрошу я. Какие мысли посещают тебя чаще всего?       Должно быть, окажись на месте Сатору любой другой человек, он едва бы смог снести все то, с чем Годжо боролся в одиночку.       Одиночество — самое странное чувство из тех, что вообще дано испытывать человеку. Почему-то ощущение своего вынужденного уединения никогда не приходило в одиночку: оно тащило за собой то ли печаль, такую тягучую, как паутина, то ли черную, кипучую злобу, заставляющую бурлить кровь в артериях, то ли обиду, скользкую и липкую, обиду и непонимание всех и каждого вокруг.       А ещё одиночество всегда захватывало с собой чувство растерянности и безысходности. Минута — и человек спрашивает себя, что ему делать дальше, ещё минута — и человек уже не думает об этом, ведь знает, что делать что-то дальше бесполезно. Было ли во всем мире проклятие страшнее, чем одиночество?       Одиночество — это и оцепенение, и последний рывок в попытке что-то исправить, это осознание и принятие своей беспомощности, а затем сопротивление ей из последних сил. Это чувство было многогранным, но с какой грани не посмотри, все было по-разному, но в равной степени плохо.       — Наверное, я часто понимаю, что мне не с кем провести время. Я не говорю о том, чтобы чем-то делиться с людьми.       И делиться, на самом деле, было нечем. Одинокий человек потому и так несчастен, что окружен людьми, событиями, бесконечными поворотами судьбы, вот только почему-то остается непричастным ко всему бурному течению жизни. Жить и видеть, как день за днем твое сознание становится твоим главным врагом, видеть, как люди, которых ты считаешь близкими, из раза в раз остаются в стороне, — рано или поздно все это становится невыносимым. Тогда некогда открытый, вроде бы и счастливый, отзывчивый человек становится настолько черствым и холодным, что каждый его знакомый успевает лишь развести руками в недоумении. Они-то будут не в состоянии понять, почему так произошло, и объяснят все это проблемами с головой.       А Годжо было нельзя ломаться. У него не было и единого шанса оступиться, не было права на ошибку. Его опустошение, мерзко звенящее и рвущее душу, было лишь его проблемой. Проблемы его учеников, подопечных, коллег и друзей — также его проблемы. Он не имел права жаловаться: судьба избрала именно его, наделила великой силой и поставила в такое положение собственноручно.       — Ты мог поделиться чем-то с Сугуру. А сейчас есть такой человек?       — Нет.       — Быть может, ты просто не хочешь рассказывать что-то о себе близким людям? Может, есть в твоей жизни человек, который слушал бы тебя так же, как и Сугуру?       И Годжо пытался рассказывать о себе, пытался общаться с людьми так же близко, как они общались с ним. Последним человеком, с которым он мог многое обсудить, была Сёко, но он потерял её почти так же, как потерял Сугуру.       В 2007 Сёко сломалась так же, как и двое её друзей. Подверженная вредным привычкам, она проводила все свободное время за алкоголем и сигаретами, пытаясь забыть то ли друзей, то ли счастливую себя, а может, и то, и другое.        Тогда-то Сатору и понял, что влюбился по уши. Он и сам не мог разобраться, почему именно она стала той самой единственной, самой желанной, той, на которую он едва ли мог посмотреть: он все время стыдливо отводил глаза в сторону, будто бы попытался поглядеть на что-то запретное всякому смертному. Сёко была его первой и, видно, последней любовью.       И Сёко была удивительно холодна, и, казалось, могла говорить по душам лишь в те моменты, когда была пьяна, да так пьяна, что у неё будто бы земля из под ног уходила. Йэири, обычно закрытая, хмурая, вечно говорящая об усталости, после ухода Гето из Магического Техникума вовсе стала молчать ровно столько же, сколько и пить. В то время Годжо было больно вдвойне.       Сатору умел любить, но любить, на самом деле, не хотел: многовато боли приносили чувства, вызванные даже самой слабой привязанностью. Сёко же хотела любить, хотела дарить тепло людям, вот только не умела. Должно быть, именно потому у них не вышло ничего, кроме пьяного поцелуя и последующей за ним ссоры.        — Нет. Я не знаю таких.       Он смотрел на Томоко и все думал о том, насколько странно выглядела Накагава, насколько она отличалась от миловидной Йэири, очаровывающей одной своей улыбкой. Нет, такой, как Сёко, не было нигде, ни в каком времени. Она была особенной.       С момента, когда Сатору в последний раз задумывался о любви, прошло три с лишним года. Если бы он и попробовал вспомнить все те чувства, которые мог испытывать раньше, то едва ли бы мог поверить в их реальность. Такого испытывать он уже не мог: на смену тем ощущениям пришло опустошение. Впрочем, наверное, пустота была не так страшна, как та выворачивающая наизнанку печаль, которую ему пришлось снести однажды и приходилось по сей день.       Вот что Сатору уяснил достаточно четко, так это то, что на место ушедшей боли всегда заявлялось опустошение. Противься этому чувству, не противься, а результат один — оно засядет в тебе, да поглубже и поплотнее, устраиваясь куда уютнее, чем могло бы устроиться счастье.       Сатору находил свою технику довольно символичной и хорошо описывающей его внутренний мир. Годжо с усмешкой думал о том, что он будто бы применил Фиолетовый против самого себя, иначе как можно было объяснить ту бесконечную пустоту внутри него?       — Томоко, скажи, есть ли лекарство от одиночества?       Вот оно, то самое признание, которое Накагава ожидала услышать, и все же, услышав, не поверила в то, что Годжо сказал это, причем так прямо, не увиливая от вопроса, а даже задавая его самостоятельно. Что же должно было произойти с таким скрытным, погруженным в себя человеком, как Сатору, что он, будучи не в силах снести груз своих мыслей, наконец их озвучил?       И вот, наконец, настал тот момент, когда Томоко, лучший психотерапевт Токио, растерялась, а сразу после этого осознала, что была поставлена в тупик. Одним вопросом ей перекрыли воздух, один вопрос — и в душу к ней лезет такое странное чувство, смутно напоминающее ужас (по правде говоря, Накагава не разбиралась в том, что чувствует: она испытывала многовато эмоций для того момента).       Если раньше, теряя дар речи во время разговора с Сатору на минуту, она приходила в себя и находила ответ, то в тот момент у неё едва ли бы повернулся язык сказать хоть что-нибудь.       — Ты признаешь, что ты одинок?       И она не выбрала ничего лучше, чем ответить вопросом на вопрос. Сколько она себя помнила, она на дух не переносила людей, которые так делали при любой удобной возможности, а потом впервые в жизни сделала так же, причем сознательно, то ли в попытке защититься, то ли в попытке дать себе ещё мгновение на размышления.       Годжо сделал усилие над собой и ответил кратко, будто бы на этом слова, данные ему, закончились.       — Да. Да, я одинок.       Как и предполагала Томоко, ответа на вопрос, заданный Сатору, она бы не нашла ни за минуту, ни за десять минут, ни за всю свою жизнь.       А было ли вообще лекарство от одиночества? Накагава знала, как можно снять симптомы, знала, как докопаться до причины этого состояния, напоминающего болотную трясину, даже знала, как отличить внешне таких людей от тех, кто не чувствовал себя одиноким, да вот только так и не поняла, есть ли хоть какой-то способ исцелить человека, подцепившего это проклятие.       Томоко знала лишь одно проклятие, которое было бы таким же страшным, как одиночество, его обратная сторона — любовь. Сатору, должно быть, был проклят дважды.       — Что ты готов сделать для того, чтобы избавиться от этого чувства? Что ты мог бы сделать, как ты думаешь?       Накагава вновь находила в себе силы говорить, вновь входила в роль, отведенную ей, из которой её из раза в раз почти успешно выводил Годжо. В голове у неё было лишь требование — ни при каком условии не сдаваться, не терять хватку и не сбрасывать маску.       — Сперва я бы хотел избавиться от всех воспоминаний с того времени, когда у меня было два близких человека. Хотя это, конечно, невозможно.       Годжо призадумался.       Надо сказать, что он ни разу в своей жизни не встречал мага, который был бы похож на Томоко, причем в любом смысле этого слова. Он видел разные техники и разные запасы проклятой энергии, знал разные подходы к магии, вот только ни разу не видел способностей к влиянию на сознание человека.       Сатору казалось символичным наличие такой техники у Томоко, вот только он искренне не понимал, почему она, будучи в состоянии изгнать проклятие первого уровня (это он уяснил после того случая с его учеником), почти никогда не применяла свои силы в отношении людей.       Если бы Накагава и умела исцелять людские сердца одной лишь техникой, она бы вряд ли на это согласилась: она ведь и сама не признавала себя магом.       — Томоко, я бы хотел, чтобы ты помогла мне не совсем обычным образом.       Накагава заметно напрягалась, особенно после всего сказанного её пациентом. От Годжо она была готова услышать любую просьбу, а самое главное — едва ли бы удивилась ей.       — Что я могу для тебя сделать?       — Только сейчас не пытайся отрицать свои силы и свои техники. Я знаю, что ты хороший маг. По крайней мере, ориентируясь на то, какой ты психотерапевт, я могу делать такой вывод. Я знаю, что ты умеешь это делать.       Накагава почувствовала, как по её спине табуном пробежали мурашки. Затылок вспотел при том холоде, который царил в кабинете. Вдобавок ко всему сказанному Сатору, ей не хватало разве что просьбы воспользоваться магией.       На самом деле, будь на то ее воля, она бы никогда в жизни не стала бы магом, не родилась бы с той проклятой энергией и предпочла бы не знать техник, не видеть проклятий и не бороться с ними.       — О чем конкретно ты говоришь?       — Я хочу, чтобы ты достала одно воспоминание. Всего одно.       Внутри Томоко будто бы рухнуло что-то, то, что она так кропотливо строила долгие годы, рухнула та стена непоколебимости и уверенности в своих силах. Накагава осталась безоружна. Отказать Годжо — все равно, что признать свое поражение и бессилие. Отказать Годжо — все равно, что отказаться от карьеры психотерапевта.       — Я не могу ничего обещать.       — Но если ты попробуешь, то при любом исходе хуже не станет. Томоко… Я прошу тебя. Помоги мне.       На душе у Томоко были такая чернота, такое смятение, что ей казалось, будто бы она вот-вот отдаст концы. Сердце ушло из грудной клетки куда-то в пятки, протягивая с собой волну холода и мурашек. Накагава не могла признать того, что ей было страшно.       — Хорошо, я достану это воспоминание. Какое оно? Быть может, ты сможешь назвать кого-то, кто был там?       — Там я, Сугуру, Сёко и море. Наверное… Наверное, оно самое счастливое.       Все воспоминания Накагава могла различить по энергии, которую они отличали, и найти самое счастливое ей не составило бы труда, вот только проникнуть в разум человека было не всегда легко.       И сейчас, перед лицом Сильнейшего мага современности, Накагава терялась, пугалась и нервничала так, что её затылок покрывался холодным потом. Забраться к нему в голову даже с его позволения (не столько позволения, сколько просьбы) казалось чем-то противоестественным. Он — неприкасаемое существо, находящееся за пределами понимания обычного человека. То, что она должна была сделать, приравнивалось ко вмешательству в устройство Вселенной.       — Не думаю, что ты можешь потерять сознание от такого, но все же предупрежу. Такое иногда у меня случается.       — И часто ты достаешь воспоминания из людей?       — Иногда приходится.       Томоко начала действовать торопливо, будто бы боясь отступить и сдаться в последний миг. Сатору даже не успел среагировать: стоило ему сделать один взмах ресниц, как он очутился во тьме. То, как Накагава забирается к нему в голову, ощущалось чуть ли не физически: по нему будто бы пробежал жучок, забравшийся на спину, а потом зарылся в волосах. Почему-то стало особенно мерзко, но Сатору терпел.       Стоило Томоко оказаться среди его мыслей, как она почувствовала, насколько ей стало холодно: пальцы рук задрожали, а ступни замерзли так, что она их едва чувствовала. В голове у Сатору так серо, что становилось тошно: не было видно и единого лучика света, ни одного черного пятна.       Томоко почувствовала то воспоминание меньше, чем за минуту. Оно было особенным: должно быть, оно было единственным теплым среди всех, единственным, которое светилось хоть немного (и то приглушенно). Смотреть другие воспоминания Томоко не стала: благо Годжо закрыл их всех так плотно, что разглядеть что-то случайно она бы не смогла.       Даже в его голове были стены, даже там, где их никто не мог видеть. Накагава чувствовала нарастающую тошноту, чувствовала, как у неё заканчивается воздух. В его голове она чувствовала себя так, будто бы нырнула слишком глубоко, а теперь не могла всплыть из-за того, что у неё свело все конечности от холода.       Ещё миг — и Томоко пришла в себя. Она вновь сидела в кресле, задыхаясь, жадно глотая воздух и жмурясь, пытаясь привыкнуть к искусственному свету. Напротив неё полусидел-полулежал Годжо: как и предполагала Накагава, он потерял сознание. Впервые в жизни она видела его таким спокойным, не насмешливым и не злобным, не радостным и не печальным. В ту минуту он был самым умиротворенным человеком на Земле, и причиной на то была Томоко и её цепкая техника.       Накагава почувствовала, как по её губе скатилась теплая струйка, медленная, собирающаяся в тяжелые капли на подбородке и падающая на белоснежную рубашку. У неё пошла кровь из носа: впрочем, в случае работы с Годжо, это было ожидаемо.       Ей стоило бы привести Сатору в чувство, вот только она едва ли сама держалась в сознании. Теперь в её голове было одно единственное воспоминание, заполонившее её собственные. Все, что ей оставалось делать с ним — жить дальше и знать то, о чем так печалился Сатору.       Он не ошибся, сказав, что то воспоминание было самым счастливым. В нем действительно был и он, и Сугуру, его лучший друг, и Сёко, первая и последняя настоящая любовь, и море, такое спокойное, окрашенное желтым и кроваво-красным в лучах заката, самого красивого из тех, которые Томоко видела своими глазами.       Сугуру кидал плоские камни, разбивая водную гладь. Ударяясь об воду с десяток раз, камешки тонули где-то далеко, в последний раз напоминая о себе звонкими брызгами.       Сёко сидела на песке, сложив ноги, и закуривала сигарету. Она, смотря то вдаль, то на Сугуру, то на камни, летящие ближе к горизонту, вдруг обернулась и поглядела на Сатору, немного насмешливо, но по-доброму.       Большего Томоко вспоминать не могла: на её глаза вдруг навернулись слезы, и она не знала, хочет ли она плакать из-за себя, или же из-за Сатору.       Годжо быстро пришел в себя, слишком быстро, и Накагава не успела даже встать для того, чтобы пойти в санузел и умыться. Её кипенно-белая рубашка, накрахмаленная, такая чистая, что аж хрустела, была залита кровью. Лицо, покрывшееся пунцовым румянцем, выглядело ещё более измученным, чем в тот момент, когда Накагава в одиночку изгнала проклятие предпервого уровня.       Сперва, когда Сатору только открыл глаза, Томоко показалась ему довольно симпатичной, но стоило ему зажмуриться и взглянуть на мир вновь, как он увидел в девушке напротив уродство, уродство, испещряющее ее лоб морщинами, сединой разбивающее гладь черных, как смоль, волос. Её черные глаза — угольки, такие черные, что в них едва ли можно было увидеть зрачок, — вот то единственное, на что было приятно смотреть.       Неужели на людях так отражалось дело всей их жизни?       Следующее, о чем подумал Сатору — то, что он не понял, почему вообще находился в кабинете Томоко. Амнезия, вызванная примененной техникой, постепенно отступила и дала место памяти: он попросил избавить его от воспоминания, всего одного, но какого? Годжо не мог вспомнить. Видно, в тот раз терапия действительно удалась.       — У тебя кровь, — немного растерянно начал Сатору.       — Знаю.       На Томоко не было лица. Она, периодически сглатывая и жмуря глаза, сидела, положив руки на подлокотники, будто бы пытаясь удержаться за них.       Тут-то Накагава и поняла, что закончила работу с самым сложным пациентом за всю её практику. Теперь Годжо был свободен, а ей оставалось вновь собрать себя по частям, чтобы продолжить помогать людям. Ничего необычного, такое с ней случалось далеко не впервые, хотя, конечно, после Сатору ей бы пришлось помучаться немного дольше.       Это вынужденное решение она приняла в тот момент, когда осознала, что дальнейшая работа с Годжо убьет её тело и дух. Нарушив запреты, данные ею самой себе несколькими минутами ранее, она поняла, что теперь будет не в состоянии помочь Сатору. И она действительно сделала всё, что могла. Дальше для неё — пропасть, для Годжо — возможность решить проблему самостоятельно, или же жить дальше, облегчив симптомы. Большего Накагава бы не снесла.       — Сатору, ты прошел всю необходимую терапию.       Годжо смотрел на неё в недоумении. Неужели все закончилось так просто? Неужели он, в ту минуту чувствующий лишь легкость на душе, мог бы провести так весь отведенный ему срок?       — Так просто? — повторил свою мысль Сатору.       — Вместе мы прошли весь нужный путь, и дальше дело будет только за тобой. Я вижу, что ты значительно поменял свое отношение ко многим вещам. Ты победил бессонницу и преодолел страх перед одиночеством. Теперь ты можешь менять себя и свою жизнь без ограничений. Сатору, ты прошел такой путь, который может пройти не всякий. Я поздравляю тебя.       И Накагава, вроде бы и надев на себя привычную маску, все же улыбнулась сдержанно, одними уголками глаз, но искренне. На душе у Годжо вдруг стало ещё теплее. Холод, стоящий в кабинете, теперь едва ли мог тронуть кончики его пальцев, и ему бы даже не пришлось применять технику бесконечности, чтобы не дать себе озябнуть.       Он, сам того не ожидая, изменил свою жизнь в течение полугода, изменил так, что едва ли мог поверить в то, каким человеком он стал. Накагава, его верная спутница на этом пути, одними словами смогла исцелить те раны, до которых не могла бы добраться даже обратная техника. Годжо начинал понимать, какой силы был человек, сидящий напротив него.       Лицо Томоко вновь изменилось с уставшего на спокойное, не выражающее ничего, кроме умиротворения, и Сатору успел позабыть то страшное зрелище, увиденное им сразу после пробуждения.       — Я никогда бы не поверил, что терапия работает, — усмехнулся Годжо, потянувшись за повязкой на глаза.       — Многие не могут поверить в это, а затем понимают, как они изменились.       Накагава хотела как можно скорее отправиться домой. У неё уже не было сил оставаться рядом с Годжо. Тот, казалось, в ту минуту был так далек от реального мира, наполненного переживаниями, а то и болью, что едва ли мог обратить внимание на происходящее вокруг него. Сатору не заметил, как Томоко, сгорбившись, суетливо собирала вещи, будто бы стремясь убежать от своего пациента.       Снова Томоко покидала офис и чувствовала, будто бы её вывернули наизнанку. В голове, в сердце не было ничего, кроме звенящей пустоты, почему-то особенно болезненной. Вдохновение и надежды будто были оставлены так далеко, что Накагава едва ли могла за ними угнаться. Быть может, 7 декабря было проклято появлением на свет такого человека?       Однако величайшей глупостью была мысль Томоко о том, что она видела Сатору в последний раз, в последний раз слышала его веселое прощание, произносимое нараспев изо дня в день. Она и помыслить не могла, что в следующий раз увидит Годжо под окнами своего офиса через три месяца, тогда, когда с улиц Токио сойдет снег, и столица вновь засияет солнечными, теплыми красками.       Пока же она уходила домой, чувствуя, как к её горлу подступал ком, вызывающий непрошеные слезы, а Сатору возвращался в свою квартиру напротив Телевизионной башни, готовый уснуть почти в любой момент. Это было его лучшим подарком на день рождения.