Бессонница

      Накагава взяла себе выходной впервые за месяц.       Ещё с самого пробуждения её преследовала мысль о том, что она слишком пожалела себя и могла бы отработать хотя бы неполный день, но здравый смысл подсказывал, что перерыв стоило взять давно.       Начиная с нового года, её отец официально стал нетрудоспособным, а потому содержание всей семьи легло по большей части на плечи Томоко. Младшая Накагава, старательно оттягивая этот момент в своей голове, хоть и всячески готовила себя к произошедшему, но все же оказалась в замешательстве, как только узнала о том, что её отец закончил трудовую деятельность.       Если в ноябре 2015 года она смирилась с появившейся после ухода Ёсико бумажной работой, то теперь ей нужно было смириться с возросшим числом трудовых часов. Теперь она отчетливо чувствовала, как убивает свое здоровье в погоне за деньгами, но, что самое обидное, понимала, что едва ли протянет в таком бешеном темпе хотя бы год. Бессилие, бессилие и ещё раз бессилие — вот все то, что чувствовала Томоко.       Томоко удалось найти ту тонкую грань между оплатой работы и числом её часов. Накагава боялась рисковать и поднимать цену вновь, а потому загружалась приемами и едва ли спала. О прежнем режиме сна оставалось лишь мечтать — пять с лишним часов без работы и мыслей становились настоящим подарком для Томоко. Она и предположить не могла, что начнет радоваться таким мелочам, доступным большинству людей.       Прошло почти четыре месяца с того момента, как Такахаси, стыдливо сложив с себя обязательства, ушла в декрет, а Накагава так и не смогла найти помощника, да и, на самом деле, даже не думала хотя бы попытаться. Наверное, тот факт, что Томоко не должна была платить никому, кроме самой себя, отчасти играл ей на руку, вот только легче от возросшего дохода ей так и не стало. Плата за аренду квартиры в самом неблагополучном районе Токио, Адати, вновь возросла. Расходы на поддержание состояния отца также увеличились, и Томоко понимала, что её родители не могли положиться ни на кого, кроме дочери. Младшая Накагава была готова отдать тот долг, но чувствовала, что изо дня в день становится слабее и слабее.       Что же до Камэ, то та восприняла известие о болезни сына с непоколебимым спокойствием: она знала, что при любом раскладе найдет врачей, способных ему помочь (недаром она была самым известным адвокатом в Токио), а обеспечение его и его жены была готова взять на себя. Младшая Накагава сильно противилась, чуть ли не повышая голос каждый раз, когда бабушка заявляла о своих намерениях взять больше работы и советовала внучке сбавить обороты и, наконец-то, взять ассистента. Камэ смотрела на происходящее с улыбкой: она всё ждала момента, когда Томоко признает, что взяла на себя слишком многое.       Однако младшая Накагава не спешила сдаваться. В такие моменты у неё даже просыпался некоторый азарт: она хотела доказать свою силу то ли самой себе, то ли бабушке, то ли родителям или ещё кому-то. Это не имело большого значения, ведь так или иначе, Томоко, стиснув зубы, продолжала работать в поте лица.       За конец зимы Накагава успела поработать с разными людьми, по большей части с теми, кто страдал от апатии и депрессии. Для Томоко было ожидаемо слышать жалобы на проблемы в семье и с работой – такое явление было скорее нормальным в течение всего мрачного февраля.       Холода, пришедшие в Японию в тот год, едва ли могли радовать людей, привыкших к ясным, солнечным дням среди раскидистых деревьев, расцветающих так пышно весной. Накагава, по правде говоря, едва ли могла радоваться смене времени года: успевай она чаще смотреть по сторонам, она, быть может, радовалась бы и свету, бьющему в окна, и зеленеющей листве, и набухшим почкам, готовым раскрыться в нежные лепестки. Но Томоко все глядела на людей, на анамнез, на документы и себе под ноги.       Самый последний её пациент был подростком из благополучной семьи по имени Масаши. Он, сперва казавшийся очень холодным, закрытым и немного грубым, под влиянием слов Томоко очень быстро рассказал о себе всё, что знал. Накагава же, разглядывая его мимику и жесты, узнавала о нём еще больше, даже то, чего не знал сам юноша. Масаши, будущий наследник дела отца, все рвался остаться в детстве немного дольше: ему всё ещё хотелось видеться с друзьями, весело проводить время, пить время от времени, общаться с девушками (от которых у него не было отбоя). Его интересы сталкивались с непониманием со стороны родителей: они всё жаловались на его беспечность и беззаботность, но больше всего были недовольны тем, что их сын, некогда прилежный, отзывчивый, проявляющий заботу к семье, резко переменился. С этими вопросами и предстояло разбираться Томоко.       Конечно, родители подростка действительно переживали за его состояние, иначе они бы никогда не обратились к психотерапевту. Сам Масаши сперва противился предстоящим приемам, однако, завидев Томоко, услышав её голос и приняв её стиль общения, понял, почему люди вообще ходят к девушке. Он ожидал услышать всякое: слова осуждения, попытки направить его мысли в сторону общения с родителями, глупости, которые говорили бы ему, как ребенку. Каково же было его удивление, когда он, покинув кабинет Томоко, осознал, что рассказал ей чуть ли не все истории, связанные с его друзьями: и противозаконные, но веселые, и грустные, и те, в которых он не успел разобраться сам. Накагава слушала Масаши с интересом, расспрашивала его насчет отношения к самым разным вещам. С Томоко он общался ровно так же, как общался бы со своим другом. Это и приводило Масаши в недоумение.       Уже на второй сеанс он поделился тем, что поругался со своим единственным настоящим другом, Тадао, несколько месяцев назад. Тут-то Накагава и стала слушать ещё внимательнее, с каким-то особым трепетом, отдающим жжением в груди. Эта история напомнила ей о совершенно другом человеке.       Друг юноши был выходцем из очень бедной семьи, едва сводящей концы с концами. Он, подрабатывая репетитором по английскому языку для детей дошкольного возраста, попал в семью мальчика и начал обучать его младшего брата. Так Масаши и познакомился со своим будущим лучшим другом, с которым впоследствии провел несколько лет бок о бок.       Оба даже не поняли, по какой причине начали отдаляться друг от друга. Тадао стал очень закрытым, редко выходил на связь, а при личной встрече держался очень отстраненно. Тогда-то Масаши и понял, что их взаимоотношения круто переменились. У Тадао и его семьи вновь были серьезные проблемы с деньгами, а потому он едва ли появлялся на людях. Впоследствии Масаши узнал о том, что мать его друга болела, из-за чего всей их семье приходилось работать не покладая рук. Это он выяснил уже после ссоры. С того разговора прошло несколько месяцев, а Масаши все не мог найти и единой возможности вновь увидеться с другом, расспросить Тадао обо всем в подробностях и восстановить дружбу.       Накагава с трудом представляла, какой совет стоило дать её пациенту: любые отношения с людьми были подвержены изменениям и, к сожалению, имели свойство заканчиваться, иногда на не очень приятной ноте. Это Томоко знала по личному опыту и опыту всех тех, кого она когда-то принимала в своём кабинете.       Масаши, хоть и не подавал виду, действительно переживал за друга. Очень скоро в разговоре с Томоко претензии по отношению к Тадао, довольно грубые выражения и заявления о том, что Масаши не испытывал никаких негативных эмоций из-за той ситуации, превратились в честные признания: юноша бы с радостью поговорил с другом в любую минуту и воспользовался бы вторым шансом. Накагава, крепко задумавшись, вспомнила разговор между Сугуру и Сатору. В кабинете тогда стало очень душно, а на душе – мерзко. Томоко отдала бы многое, лишь бы не вспоминать рассказ Годжо.       Сколько же параллелей можно было провести между всеми её пациентами! Томоко порой казалось, будто бы каждый человек был похож один на другого, причём в тех вещах, о которых едва ли кто-то задумывался. Все они будто бы жили по нескольким сценариям, едва ли отходя даже от деталей, от фраз, сказанных друг другу. Судьба будто бы действовала по заготовленным шаблонам, из раза в раз подкидывая людям до вопиющего похожие проблемы. Можно ли было в таком случае не верить в высшую силу?       Томоко знала: если человек не захочет выходить на контакт, возобновлять общение и просто говорить с тем, кто раньше был ему дорог, то никакой срок, даже в десяток лет, не поможет что-то изменить, но это было все ещё не так страшно. Накагава знала, что порой забыть кого-то бывало просто невозможным, и время, отведенное на то, чтобы отогнать от себя все мысли о человеке, также не помогало.       На свой страх и риск Томоко все же дала совет Масаши. Тот должен был действовать решительно и настойчиво, однако единожды, должен был использовать всего одну попытку. Накагава и её пациент условились: если Тадао так и не пойдет на разговор и в очередной раз отвергнет бывшего друга, то Масаши должен будет сделать все, чтобы принять его позицию и забыть о восстановлении общения.       Уже на следующем сеансе Накагава узнала о том, что их ставка сыграла: Тадао также хотел поговорить, но не решался. Как рассказывал юноша позже, ему и его другу потребовалось не так много слов, чтобы изъясниться. Им хватило пятнадцати минут прежде, чем оба отправились домой к Масаши, выпили пива и рассказали друг другу о последних событиях. Юноша выяснил, что за последние полгода Тадао нашел неплохую подработку, однако всё еще испытывал некоторые проблемы в семье. В тот же вечер мать Масаши пообещала Тадао помочь с поиском врача, который занимался болезнями сердечно-сосудистой системы. Она, хоть и старалась держаться строго, не смогла сдержать улыбки, завидев старых друзей вместе. Из всех знакомых сына Тадао она уважала больше всего.       Масаши прощался с Томоко со слезами на глазах (он был уверен, что Накагава их не заметила, однако несколько просчитался). За три сеанса он успел рассказать ей всё то, что никогда бы не рассказал отцу, матери или даже друзьям, успел восстановить общение с другом и вдруг понял, что выстраивать отношения бывает не так сложно, даже с родителями. Томоко была счастлива за него, искренне, однако стоило тому покинуть ее кабинет навсегда, как она вновь задумалась о том, о чем задумываться не хотела вовсе.       Она всё думала о Годжо и о том, смогла ли она ему помочь или же убедила себя в этом. Она смотрела на счастливого Масаши и все не могла понять, почему с Сатору не могло случиться так же. Ответ Накагава знала: Годжо увидел много того, чего не стоило видеть ни одному человеку. Но как бы ей хотелось, чтобы для всех её пациентов терапия проходила так же легко, как прошла для Масаши!       Даже спустя три месяца после прощания с Годжо Накагава всё не могла отпустить все услышанное от него и из раза в раз возвращалась к воспоминанию, которое самолично достала из его памяти. Нет, она так и не смогла исцелить Сатору. Сняв симптомы, она так и не искоренила ту страшную болезнь, от которой Годжо страдал почти десяток лет, не истребила все те ужасы в его сознании и, напротив, отняла его самое счастливое воспоминание.       Томоко поняла ход мыслей Сатору почти сразу, как только он озвучил свою просьбу. Избавиться от воспоминаний о счастливом прошлом, которое было недостижимо из-за множества обстоятельств, было достаточно логичным: Годжо понимал, что едва ли успеет повидать что-то столь же радостное за оставшийся отведенный ему срок, а потому было проще выкинуть из головы все хорошее и заставить себя поверить в то, что лучшие моменты своей жизни он переживает именно сейчас. По мнению Томоко, Сатору неплохо разбирался в психологии, иначе невозможно было бы объяснить, каким образом ему удалось пережить всё в одиночку. Годжо был поддерживающим учителем, верным боевым товарищем и просто хорошим другом.       И, пожалуй, во всем этом была единственная проблема: люди в упор не замечали того, что Сатору делал для них. Всё, что представало их глазам – безумно сильный и просто безумный, дурачливый маг, которого окрестили идиотом. Должно быть, из-за этой несправедливости Томоко и чувствовала ту тошноту, подкатывающую к горлу каждый раз, когда Сатору упоминал кого-то из своего окружения.       Наверное, Томоко не стоило отказываться от работы с Годжо так быстро, вот только в каждый сеанс с ним она чувствовала, что находится на пределе своих возможностей, буквально минута – и она не выдержит всего напряжения, сорвется криками или слезами. За эту несдержанность (которую проявляла исключительно у себя в голове) Накагава могла корить себя до бесконечности, ругать так, будто бы пока она рассуждала о тяготах работы с конкретным человеком, пациент мог прочитать её мысли и обидеться. Сатору, конечно, может и хотел бы знать, что творится в голове у Томоко, но посмотреть и услышать это не мог: всё же даже статус Сильнейшего имел свои ограничения.       Ещё Томоко находила печально-забавным тот факт, что сразу после того, как она исцелила Сатору от бессонницы, она сама подцепила её, будто бы бессонница вообще была заразной. Так или иначе, начиная с момента, когда Накагава распрощалась с Годжо, она перестала спать даже при том, что раньше засыпала быстро и очень крепко после всей работы. Особенно Томоко смешило то, что она, психотерапевт (конечно, не прошедший всё обучение, но всё ещё врач), не могла справиться со своими проблемами. Это скорее походило на злую шутку, чем на реальность.       И вот Накагава, взявшая себе тот самый необходимый выходной, впервые за месяц проспала больше пяти часов (целых одиннадцать!), а проснулась почему-то ещё более уставшей, чем до сна. Голова, гудящая от мигрени, будто бы готовилась расколоться на две части. Особенно болели немного припухшие после долгого сна глаза: их будто бы вдавливали в черепную коробку, и Томоко казалось, что они вот-вот лопнут. Она давно не чувствовала себя так плохо.       Стоило ей взять в руки телефон, как она тяжело вздохнула, завидев число пропущенных вызовов. Отвечать на звонки категорически не хотелось: Накагава искренне надеялась, что до неё пытались дозвониться банки или операторы сотовой связи. Однако её надежды не оправдались. В то утро она получила пять звонков от Годжо и два от Камэ. С таким же тяжелым вздохом Томоко отложила телефон в сторону и направилась в ванную. Прежде, чем перезвонить Камэ и Годжо, она хотела выпить пару чашек кофе в тишине.       Старшая Накагава редко звонила младшей: Томоко обращалась к бабушке куда чаще, чем бабушка к ней. Если же Камэ и могла позвонить, то скорее по важному вопросу, нежели чем для общения. Они всё же предпочитали разговаривать друг с другом вживую, в последнее время всё чаще и чаще за бутылкой саке или за парой банок пива. Младшая Накагава все усмехалась тому, как быстро менялись её привычки под влиянием бабушки, курящей и даже немного пьющей. Томоко, убежденная любительница здорового образа жизни, даже не заметила, как начала воспринимать алкоголь без отвращения и курить, уже почти на регулярной основе. Удивительным было то, что Накагава все ещё могла обходиться без сигареты.       Прежде, чем Томоко заварила себе второй кофе, на её телефон вновь поступил звонок. До неё пыталась дозвониться Камэ. На этот раз девушка ответила, зажав телефон между плечом и щекой и начав готовить завтрак. Ей уже давно пора было поесть: желудок будто обдали жаром, болезненным и однозначно свидетельствующим о голоде.       — Привет, Томоко. До тебя и вправду не дозвонишься!       Голос Камэ звучал ещё более бодрым, чем обычно. Было слышно, что та пребывала в прекрасном настроении, впрочем, как и обычно: энергии женщины мог позавидовать любой.       — Привет. Я в кои-то веки взяла себе выходной, решила отоспаться. Прости, что не ответила раньше.       В Токио ещё не было двенадцати. Старшая Накагава, взявшая перерыв, сидела с сигаретой на улице близ здания суда. Должно быть, все курящие или ещё не собрались, или уже разошлись. Так или иначе, Камэ наслаждалась спокойной обстановкой.       — А я говорила, что тебе нужен выходной. В кои-то веки ты решила послушать мой совет, — усмехнулась Камэ.       — Эй, хватит, — рассмеялась Томоко, — У меня есть причины работать в таком темпе. Ты хотела же о чем-то поговорить. Что-то стряслось?       Голос девушки резко стал грубее и серьезнее. Она была готова услышать из уст бабушки многое, и скорее нечто плохое, чем что-то радостное. Камэ вообще редко приходила к ней с хорошими новостями.       — Ну, не стряслось, но должно стрястись. Тебе звонил Годжо?       Младшая Накагава нервно сглотнула, затем отпила горячий кофе. Она обожгла язык: теперь она не чувствовала вкусов и запахов.       — Звонил и, судя по всему, дозвонился только до тебя. Не говори, что дело во мне.       — В том числе и в тебе, но скорее в нашей родословной. Годжо раскопал немного интересной информации, о которой даже моя мать не знала. Ну, вернее, все в нашей семье об этом что-то слышали, но не были уверенными.       — Подожди. Так, я вообще ничего не понимаю, — нервно бросила Томоко, пытаясь вслушаться в слова бабушки. Младшая Накагава ненавидела те моменты, когда люди говорили метафорами или увиливали от темы.       — Томоко, там без стакана не разберешься, — растянула Камэ, делая ударение по слогам, — В общем, никаких проблем нет. Сатору хотел рассказать обо всем тебе, но не дозвонился, поэтому нашел мой номер. Кстати, очень вежливый молодой человек. Недаром клан Годжо так славится по всему миру!       Младшая Накагава, потирая глаза, сидела такая хмурая, что казалось, будто бы она могла даже ударить кого-то, кто попал бы ей под руку.       — Стесняюсь спросить, что он такого тебе рассказал.       Томоко чувствовала, как портится её настроение, не то от назойливого Годжо, не то от развеселой бабушки.       Томоко завидовала Камэ по-белому (хотя, иногда и по-черному), завидовала тому, как её бабушка беззаботно проводила время вне работы, тому, как она отдыхала. Старшая Накагава никогда не отказывала себе в сигаретах и алкоголе, вкусной пище, спала скорее как придется и почти не жила по режиму, но при том никогда не опаздывала на работу, выполняла все в срок, с особым интересом бралась за новое дело и, в общем и целом, построила действительно блестящую карьеру адвоката. Таких людей, как Камэ, Томоко не знала. Старшая Накагава была такая одна.       Пока Камэ жила так интересно, что ей можно было разве что позавидовать, Томоко была вынуждена разбираться с рутиной. До встречи с Годжо Накагава искренне радовалась своей работе, верила в то, что психотерапия была её призванием, и, на самом деле, не ошибалась. Томоко не хотела признавать тот факт, что она может уставать. Это и вставало ей поперек горла.       Ни один человек не мог сходу сказать, насколько гордой на самом деле была младшая Накагава. В этом отношении она пошла характером в бабушку. В моменты, когда ей приходилось пренебрегать своей гордостью, она скрежетала зубами и все клялась самой себе, что больше никогда такого не допустит. В последний раз ей приходилось жертвовать своими устоями в тот день, когда Годжо, так нагло заявившийся в её дом, предложил ей помощь. Такие ситуации Томоко ненавидела совершенно особенно.        — Эй, ты куда там пропала?       — Прости, немного призадумалась. Я вот только все не могу понять, каким образом за несколько часов моего сна вы успели так мило пообщаться. Ты, конечно, общительная, но не до такой же степени!       — Он рассказал много интересного, чему ты так удивляешься?        — Да так, — вновь послышался смешок Томоко, — Так в чем у него был вопрос?       — Если совсем кратко, то наши предки, оказывается, делали очень много проклятого оружия, которое сейчас находится у Дзенинов. Мерзкий клан, конечно, но ничего не поделаешь. В общем, вопрос даже не в этом. Он хотел разузнать побольше о нашей семье, но мне даже нечего ему подсказать. В свой следующий выходной я съезжу в наш старый дом, может быть, найду что-нибудь.       Томоко сидела, хлопая глазами и все пытаясь понять, правдой ли было то, что она слышала. Видно, её сознание ещё не очнулось от глубокого сна, особенного тяжелого из-за всего того, что ей виделось. Перед глазами Томоко всплывали то лица, то чужие, то свои воспоминания, а среди них — ни одного приятного.       — Я снова ничего не понимаю. Зачем вообще ему что-то знать о нашей семье? Зачем уничтожать это оружие или… или что там было?       — Черная верёвка — вот, что он сказал. Видимо, для уничтожения проклятого предмета будет полезным узнать что-то о его мастере. В общем, мы попали под раздачу, сами того не ведая. И вообще, почему бы тебе не позвонить ему и не расспросить самой?       — Не сказать, что я хочу его слышать или видеть.       Младшая Накагава поглядела в окно и сделала очередной глоток кофе. Теперь-то ей и захотелось курить.       — Если будет интересно, то сама позвонишь ему и узнаешь все.       — Это мы ещё посмотрим. Не очень интересно, на самом деле, хотя… Хотя, надо бы все же перезвонить ему.       Камэ сдавленно усмехнулась, а спустя мгновение перестала сдерживаться и тихо засмеялась. Томоко нахмурилась, и старшая Накагава могла с уверенностью сказать, что буквально слышала это через телефон. Камэ стала смеяться громче.       — Я не вижу ничего смешного. Он позвонил мне пять раз, ты слышишь?! Пять раз! Пять звонков от Годжо!       — Мало ли, может, ты ему очень понравилась, — ответила Камэ уже сквозь слезы, все пытаясь унять смех, — Видишь, он довольно настойчивый, если ему будет нужен кто-то или что-то, то он хоть из-под земли достанет. Не самая характерная черта для японца, надо сказать.       — Названивать по несколько раз за час — в принципе не характерная для взрослого человека черта. А, черт с ним, сама буду разбираться. Так уж и быть, перезвоню ему, — раздраженно кинула Томоко, но поспешила успокоиться. Так или иначе, все заботы взяла на себя Камэ.       — Если будешь говорить с ним, то передай ему, что я скоро отправлюсь за город и передам ему нужную информацию, если, конечно, найду. Я припомнила пару мест, в которых я могу что-то поискать.       — У тебя же работа. Может, и мне чем-то помочь?       — Не утруждай себя лишнего, ты и так работаешь без продыху, — ответила Камэ, затянувшись, да так шумно, что это услышала Томоко, — Мне пора идти. Работа все же не ждет.       — С чем разбираешься сейчас?       — Ой, у нас тут мелкие кражи. Так, ничего интересного.       — Знаешь, на самом деле это не так уж и плохо, не находишь?       — Конечно, это не плохо. Все же убийцами я сыта по горло, — ответила Камэ, затушив сигарету, — Я пойду, Томоко. Напиши потом о своих планах на вечер. Может быть, мы могли бы и встретиться. Что думаешь?       — Я не буду против. Все же надо иногда отдыхать.       — Вот именно. Слушай бабушку побольше. Тогда спишемся! Пока, Томоко.       — Пока, — с немного вымученной улыбкой ответила младшая Накагава и сбросила звонок.       Кофе уже давно остыл. Томоко, потирая глаза, допила его остатки, вздрогнула от горечи, а затем направилась к своей сумке в поисках сигарет. Курить хотелось то ли по привычке, то ли от неудачной попытки осознать происходящее, то ли от ожидания очередного звонка от Годжо. Выходной грозился стать испорченным заботами, до которых Томоко не было никакого дела. Всё, чего хотелось девушке – спокойный день, проведенный дома, в полном одиночестве и в отсутствии любой связи с миром. Если кто-то же и хотел нарушить её покой, то Томоко достаточно было выключить телефон и не думать о звонках.       Собственно говоря, младшая Накагава поступила именно таким образом. Ей ещё нужно было обдумать предложение бабушки о вечерней встрече, однако Томоко понимала, что скорее всего ответит отказом. Ей действительно нужно было остаться одной. По крайней мере, так думала сама младшая Накагава.       За шесть часов Томоко всё же занялась рабочими вопросами, хоть и обещала самой себе исключительно отдыхать, забыв обо всем. Так или иначе, её сознание было её главным врагом: Накагава, не признающая ни одну свою слабость (кроме проклятых техник, разумеется), не давала самой себе и минуты покоя, а затем мирилась с последствиями изнурительной работы. Особенно обидным было то, что Томоко, будучи врачом, прекрасно знала о последствиях своей деятельности, понимала, почему находится в таком состоянии, но ни разу не предприняла хотя бы что-то для того, чтобы улучшить своё положение.       Около пяти часов вечера Томоко уже стала бить себя по рукам за нарушенное обещание. Заварив себе очередную чашку кофе, младшая Накагава вышла на крошечный балкон, на котором можно было стоять разве что по струнке, зажгла сигарету и принялась курить.       Томоко глядела в небо. Солнце отбрасывало свои мягкие лучи перед началом заката, будто бы обнимая всю Землю. В Токио царило удивительное, почти не естественное для этого города спокойствие. Люди ещё не мчались домой, хмуро уткнувшись в экраны телефонов и ходя по точно выверенным, буквально до шага, маршрутам, никогда не изменяя себе в тусклом выражении лица. На улице можно было изредка заметить велосипедиста, размеренно прокручивающего педали и устремляющего взгляд в небо, будто бы пытаясь согреться, или компанию подростков, собравшихся на прогулку после школы. Томоко даже разглядела одинокого пьяницу, одетого, как и почти все бездомные в Японии, достаточно прилично. Для района Адати такое зрелище было скорее чуждым.       Ни парк Тонэри, в котором бегала Томоко, ни парк Хигаси Аясэ, ни буддистские храмы – ничто не красило этот унылый, тоскливый район, оживляемый лишь шумными офисами крупных компаний. Для Томоко именно это место было лучшим для жизни: сюда можно было приехать поздней ночью, не встретить ни одного человека по пути, а то и вовсе никогда в жизни не узнать своих соседей. У Адати и его жителей младшая Накагава просила лишь молчаливого понимания и приема без изяществ.       К тому моменту, когда Томоко всё же решилась позвонить Годжо, солнце почти зашло за горизонт, отбросив редкие алые лучи на крыши и в последний раз за день ослепляюще ударив в окна.       Это прекрасное зрелище, пожалуй, радовало каждого, даже измотанную рутиной девушку. Солнце было идеалом, той самой прекрасной пылающей в небе звездой, дающей жизнь, и, должно быть, люди должны были стремиться стать хотя бы немного похожими на него.       Томоко знала пару человек, которые были похожи на солнце, и одному из них она и пыталась позвонить. Вернее говоря, Накагава пыталась заставить себя все же ответить на те пять вызовов.       Прежде, чем Томоко услышала третий гудок, из телефона раздался веселый голос, звенящий и немного певучий.       — Психотерапе-е-евт, очнулась! До тебя не дозвониться!       — Привет, Сатору. Прошу прощения за такую задержку, я… Я просто решила поспать, — тихо усмехнулась Томоко.       — Оно и слышно. Ты ж ночами не спишь.       — Ха, а ты-то откуда знаешь?       Тут Сатору понял, что сболтнул лишнего: он уже неделю думал написать Томоко и позвать её в бар (никто из его знакомых не был согласен на это), и все глядел на время, в которое Накагава заходила в соцсети. То и дело она пропадала из сети около трех часов ночи, а затем вновь заходила около семи часов утра. Да, Годжо стоило больше следить за своими словами.       — А, мне об этом сказала Камэ. Она же рассказывала тебе о том, что мы с ней говорили?       — Да, до меня она дозвонилась немного быстрее.       Тут уже задумалась Томоко: она никогда не говорила бабушке о режиме сна и всеми силами поддерживала иллюзию того, что она успевает высыпаться. Накагава быстро поняла, что Годжо что-то недоговаривал. Впрочем, она не видела смысла в том, чтобы разбираться в словах Сатору.       — Значит, ты уже примерно в курсе всей ситуации.       — Да, но Камэ — не лучший рассказчик, так что я бы предпочла услышать и тебя. Ты хочешь уничтожить проклятое оружие, созданное моими предками, я права?       — В общем и целом, да, суть такова.       Томоко, прикурив вторую сигарету, выпустила густые клубы дыма: затягиваться в легкие не хотелось. По правде говоря, ей уже было противно от запаха гари и их горького вкуса, но Накагава все курила и курила.       — Единственное, что я во всем этом не поняла, — Томоко сделала паузу (это было далеко не единственное, чего она не понимала), — Я не поняла, зачем тебе нужна информация о том, кто сделал это оружие. Ты наверняка в состоянии просто уничтожить его, тогда почему появились проблемы?       Накагава услышала, как Годжо усмехнулся, и представила его лицо в тот момент. Он, сжимая повязку пальцами и потирая переносицу, все растягивал бледные губы в победной улыбке. Казалось, Сатору был счастлив тому, что дозвонился до своего психотерапевта при том, что не работал с ней уже три месяца.       А Томоко, видно, уже была настроена куда более дружелюбно.       — У тебя особенная семья. Ты, может, и не знала, но все люди из клана Накагава были мастерами проклятого оружия. Ваша семья перестала изготавливать его перед Второй Мировой войной, а маги из крупных кланов и по сей день используют его! Это уму непостижимо!       Годжо рассказывал обо всем с большим интересом. Это было слышно: он то и дело повышал голос, делал паузы, а затем с новыми силами продолжал рассказ.       — Серьезно? Я должна была узнать обо всем этом не от Камэ, не откопать в каком-нибудь семейном архиве, а услышать от тебя? — недоуменно отвечала Томоко, то и дело потирая глаза. Сигарета уже догорела и начала гаснуть, осыпаясь белыми хлопьями пепла.       Её жизнь стала непредсказуемой с появлением Годжо.       — Погоди, тут ещё нечему удивляться. Ты ещё ничего не знаешь о том, как изготавливали такое оружие, и вряд ли знаешь, почему в семье Накагава силы передаются только женщинам, по крайней мере, так было в последнее сто или сто пятьдесят лет. Кстати, у вас даже сменилась наследственная техника!       — Я… Я разве что немного слышала о том, что в нашей семье нет мужчин-магов. Как ты все это узнал? Почему я не знаю об этом, но знаешь ты?!       Голос Томоко прозвучал даже немного обиженно: она, не признающая ни одной своей силы, не интересующаяся своей семьей и не придающая и капли значения наследственности, о которой в кланах магов кричали на каждом углу, вдруг поняла, что упустила из виду слишком много важных вещей.       Сперва Накагава не придала никакого значения словам, сказанным бабушкой, но стоило Годжо углубиться в детали, как Томоко с обидой поняла, что узнала многое про саму себя лишь ближе к тридцати годам. Она и представить не могла, что относится к такому же важному клану, как Дзенины, Камо или Годжо. Все это было чуждым ей: в сознании Томоко прочно засела мысль о том, что она не являлась магом. Её призвание — терапия, а не магия. Теперь она должна была мириться с новым грузом ответственности.       — Все есть в архивах, Томоко. Ну, почти все, иначе бы я не стал расспрашивать твою бабушку. В общем, есть много того, что я мог бы тебе рассказать.       — Хорошо, что насчет изготовления проклятого оружия? Как его вообще делают?       Годжо хмыкнул.       — Во-первых, для изготовления любого оружия требуется десять месяцев и десять дней, почти без вариантов. Во-вторых, изготавливают его в специальных купелях, которые можно создать далеко не везде. В общем, процесс долгий и утомительный. Ну, зато прибыльный.       Накагава горько усмехнулась: если бы дело было действительно прибыльным, ей бы не приходилось работать почти за всю семью. Дела ее предков никаким образом не повлияли на ее дальнейшую жизнь, и это даже немного печалило ее.       — А что там с проклятием?       — Как я понял, один из вашего клана создал очень мощное оружие, которое перевернуло баланс сил во всем мире, и за это весь клан был наказан Небесным проклятием. В общем и целом, наказан не очень справедливо, зато у вас мощные родовые техники.       — Я бы не сказала, что мощные. Ты сам все видел.       Накагава вспомнила момент, когда впервые в жизни изгнала проклятие. Тогда ей здорово досталось: она еще несколько дней чувствовала, как ее лихорадило.       Дальше Томоко припомнила, как изгоняла проклятие неизвестного ей уровня. Если бы не Сатору, она бы могла потерять слух и ослабнуть на работе, однако тот вовремя пришел ей на помощь. За тот поступок она была благодарна ему, но в то же время чувствовала себя должником: такие моменты она ненавидела.       Вершиной ее пути, как мага, стало воспоминание Годжо, которое ей пришлось доставать из его темного, помутненного из-за боли сознания. Тот холод и тоску она, пожалуй, запомнила на всю оставшуюся жизнь. Ей было не по себе от одной мысли о том, что она могла бы случайно увидеть в его голове: Годжо был далеко не счастливым человеком. Накагава знала это получше многих.       — Ты, психотерапевт, плохого о себе мнения. Я не знаю ни одного мага, который бы владел подобной техникой.       — В жизни не поверю, — хмыкнула Томоко.       — И напрасно! Клан Накагава проделал большой путь от самой мощной созидательной техники к самой мощной технике влияния на сознание. Это, кстати, понятно и из запасов проклятой энергии, которой ты обладаешь. У тебя ее больше, чем у любого практикующего мага. Контроль над проклятой энергией — ещё одна сложность, с этим справляются единицы, а ты делаешь это скорее интуитивно. Не буду отрицать того, что ты сама делаешь большую работу, но и тут твои предки постарались.       Томоко буквально ощущала то, как её голова готовилась лопнуть от перегрузки новыми сведениями. Из раза в раз сталкиваясь со своей истинной сущностью, Накагава не чувствовала ничего, кроме разочарования: ей были безразличны ее проклятая энергия и доступные ей техники, даже не безразличны, а скорее оскорбительны. Все, чего достигла Томоко, было у нее лишь благодаря упорному труду, никак не магии. Назвать её магом — все равно, что обесценить все её старания. Вновь её собственная гордость подводила её саму.       — Получается, что у меня крутые предки, — усмехнулась Томоко.       — Получается, что теперь я знаю, в кого ты такая пошла.       Накагава чувствовала, как её брови начинают ползти вверх. Она не ослышалась: Годжо только что сделал ей комплимент.       Томоко понимала, что Сатору не стал бы звонить ей только для того, чтобы рассказать ей легенду о клане Накагава. Очевидно, он преследовал какую-то другую цель, помимо рабочих вопросов. Первой её мыслью было предположение о том, что он хочет вновь записаться на терапию. Вторую мысль она отогнала сразу же, но напрасно.       — Не думаю, что ты стал бы звонить мне по такому поводу, поэтому задам пару вопросов. Как ты чувствуешь себя сейчас?       Годжо сдержанно улыбнулся: даже тут проницательность девушки не подвела её. Накагава оказалась права.       — Я? Отлично. Я сплю, как убитый. Мне кажется, что даже будучи подростком, я не спал так крепко, даже если напивался. Ты, психотерапевт, работаешь на славу! О тебе уже весь Токио говорит.       — Я рада слышать, что ты хорошо себя чувствуешь, — улыбнулась Накагава, отводя взгляд куда-то вдаль. На улице начало холодать.       В их разговоре повисла пауза, не напряженная, но совсем неуместная. Годжо будто бы собирался что-то сказать ей, но все никак не находил сил.       Томоко прошла в квартиру и прикрыла балконную дверь. В то же время она услышала, как Сатору чем-то хлопнул: должно быть, он сел в машину.       — Собственно говоря, у меня к тебе предложение.       — Какое же?       — Не хочешь съездить в бар и поговорить обо всем? У меня, кстати, много фотографий из архива, посмотришь на все самое интересное!       Накагава закашлялась то ли от того, что выкурила слишком много, то ли от замешательства. Услышать приглашение в бар от Годжо было ожидаемо, только почему-то она, готовясь к этому еще с прошлого лета, все равно была удивлена. У нее буквально пропал дар речи: Томоко молчала до тех пор, пока Сатору не переспросил её.       — Ты куда пропала?       — Прости, снова призадумалась.       — Ну так что думаешь?       — Я… Я даже не знаю.       Годжо едва слышно вздохнул, а вслед за ним и Накагава. Оба были расстроены, Сатору из-за того, что был готов получить ожидаемый отказ, Томоко же из-за того, что вновь оказалась в затруднительном положении. Перед ней поставили очередной выбор, не самый сложный, но грозящий серьезными последствиями. По крайней мере, так ей казалось.       В моменты, когда Томоко приходилось делать выбор, даже самый простой, она задумывалась о Камэ: как бы та поступила на ее месте? Ответ был очевиден: бабушка бы отправилась в бар для того, чтобы поговорить о наболевших бытовых вопросах (она бы никогда не стала изливать кому-то душу, даже внучке) и весело провести время. Этим Томоко и Камэ разительно отличались: если первая едва ли могла позволить себе провести хоть минуту весело, не задумываясь ни о чем, то вторая брала любую возможность потратить свободное время на отдых, будь он скромным или пышным.       Сатору уже успел немного расстроиться. Конечно, он уже не раз пытался провести время с Томоко вне сеансов, и каждый раз получал логичный, но довольно жесткий отказ, однако и в этот раз надеялся, что его предложение окажется в силе.       Тут Накагава, принципиальная, врач до мозга костей, соблюдающий этику и опасающийся малейшего сближения с пациентами, приняла неожиданное даже для самой себя решение.       В любом случае, Годжо перестал быть её пациентом ещё три месяца назад.       — Хорошо, я согласна. Тогда давай назначим время и место встречи. Только много пить не буду, мне с утра на работу!       Накагава, конечно, не видела этого, но Годжо, ошеломленный, приподнял повязку с глаз, чтобы вглядеться в экран телефона. Ему не вполне верилось в то, что девушка, бывшая его психотерапевтом, в один миг согласилась отправиться пить с ним, человеком, которого она знала получше многих, при том сама оставаясь для него закрытой книгой. В кои-то веки Годжо выпала возможность провести время с человеком, будучи не коллегами, а простыми приятелями.       Сатору сжал кулак в победном жесте, а его губы растянулись в самодовольной улыбке. Томоко действительно должна была отправиться с ним в бар. В это ему верилось с трудом.       — Теперь замолк ты. Так что решим с местом? — несколько взволнованно спросила Накагава.       — Прости, немного отвлекся, — солгал Сатору, — Что насчет какого-нибудь бара в Синдзюку?       — Да, там неплохие бары. Предпочтительнее, конечно, бар потише.       — Да, не очень люблю караоке. Что насчет PSY? Или, может, Candy? И там, и там неплохие напитки.       — На твой вкус.       — Тогда поедем в PSY, он побогаче и красочнее. Успеешь собраться до восьми часов? Я заеду за тобой.       Томоко уже который раз за весь разговор была готова выронить из рук то пачку сигарет, то зажигалку, то телефон.       — Сатору, я доеду своим ходом, не стоит.       — Я в любом случае буду в твоем районе в это время, просто скажи, сколько времени тебе понадобится. А по пути обратно нас довезет Иджичи. На этот счет можешь не переживать.       — Сатору, мне совсем неловко.       Томоко чувствовала, как её щеки, нос и уши становятся пунцовыми. Ей был непонятен интерес Сатору к ней. Будь то симпатия, она бы заметила ее куда раньше. Она делала всего один вывод: Годжо искал собеседника, ну или же собутыльника, а в его случае это было одно и то же.       Что ж, Томоко бы тоже не помешал такой человек.       — А почему тебе должно быть неловко? Я же позвал тебя, я и организовываю все. Это норма-а-ально.       — Ладно, разберемся, — вздохнула Томоко, качнув головой, — Значит, в PSY в девять вечера?       — Нет, около восьми и около твоего дома. Без отказов и каких-то отмазок.       — Да всё, всё, поняла. Тогда до встречи.       — Вот и славно. До встречи, психотерапевт! — весело ответил Годжо прежде, чем Накагава сбросила звонок.       Теперь ей предстояли тяжелые сборы на не менее тяжелую встречу, хотя эта встреча, скорее, была омрачена не фактом присутствия на ней Годжо, а тягостным ожиданием того, что следовало за ней. Томоко терялась в догадках насчет того, что ждало её наутро. Окажись на её месте Камэ, она бы и бровью не повела и в спокойствии поехала бы в бар, да и, на самом деле, вообще бы взяла инициативу в свои руки. Этим бабушка и внучка разительно отличались.       В пятнадцать минут девятого Накагава спешно выбежала из квартиры, закручивая тугой пучок находу. Как оказалось, Годжо подъехал ровно к восьми: удивительно, насколько сильно опоздала пунктуальная Томоко, и насколько пунктуальным оказался Сатору в тот вечер.       — А я уж думал звонить тебе, терапевт!       Годжо, скинувший с себя куртку от формы Магического Техникума, стоял в рубашке, но, очевидно, не мерз: он, прислонившись к блестящему черному автомобилю, смотрел в экран телефона и с чего-то тихо посмеивался.       — Прости за ожидание. Если честно, я не ожидала, что ты приедешь ровно к восьми, — растерянно сказала Томоко, непривычно торопливо для себя.       — Я и сам не ожидал, — ответил Годжо, утаив тот факт, что он стоял около её дома уже около получаса, — Едем?       — Поехали.       Мгновение — и Накагава, одетая, как обычный офисный рабочий, села в машину к Годжо, чтобы отправиться с ним в бар в районе Синдзюку. В тот момент Томоко была рада лишь тому, что отказалась выпить вместе с бабушкой: к концу вечера она едва ли смогла бы стоять на ногах. Еще она была рада тому, что Годжо, вопреки её ожиданиям, был одет ровно так же, как и она.       То ли в автомобиле было душно, то ли сама Томоко едва ли могла дышать, но исход был один: Накагава будто бы сидела на иголках, нервная, все хлопала глазами и оглядывалась по сторонам.       — Тебе надо поменьше работать, — начал Сатору, заводя машину.       — А к чему ты об этом говоришь?       В тот миг она впервые за вечер заглянула в глаза Сатору. Быть может, тусклый свет и играл свою роль, но его зрачки расширились, да так, что Томоко не сразу разглядела небесно-голубую, блистающую кайму вокруг них.       — Да так, пить с нервными и уставшими людьми — непредсказуемая вещь, — ответил Сатору и поспешил перевести разговор в другое русло, — Но я рад видеть тебя!       Тут Томоко, откинувшись поудобнее на переднем кресле, поняла, что была рада видеть и слышать Сатору так же, как и он её.