Бессонница

      Красивая, даже скорее роскошная машина ехала по сияющему огнями Токио с неприлично низкой скоростью. Не то, чтобы Томоко любила дрифт и все, что связано с японской молодежью 90-х, но даже ей казалось, что они с Сатору едва тащатся по опустевшей дороге. Они ехали через Аракаву: та едва поблескивала в свете огней ночного города, разливаясь темной водой, едва тронутой серебряной рябью. Дорога до бара должна была занять около сорока минут.       Они ехали в тишине: Годжо не решился включать музыку или говорить первым, а Накагава все не могла поверить в то, что направилась отдыхать с ним. Если в своей жизни она и делала что-то непредсказуемое и не вполне логичное (по ее мнению), то тот вечер был для нее вершиной безрассудства. Томоко всеми силами старалась успокоить себя.       — Ты совсем притихла. Сложная неделя?       Сатору не переводил на нее взгляд и, на самом деле, был рад тому, что ему надо было смотреть на дорогу, а не на молчаливую собеседницу. Та, в свою очередь, предпочла смотреть в окно.       — Да, пожалуй, — раздался глухой голос Томоко.       — Я, конечно, не врач, да и не мое это дело, но ты прямо уставшая.       Томоко бы поправила его: она была не столько уставшей, сколько очень нервной. В ту минуту она корила себя за то, что решилась отвлечься от привычных дел вместе с Сатору. Она искренне не понимала, почему задумывалась о последствиях лишь после того, как дала Годжо свое согласие на встречу.       — Я правда устала, но именно поэтому и решила выбраться с тобой. Я-то за пределами дома и офиса вообще редко бываю. Ну, в последнее время.       На телефон Томоко пришло уведомление. Ей писала бабушка.       — Прости, немного отвлекусь.       «Привет. Что насчет вечерней встречи?»       Томоко цокнула языком и потерла висок: она совсем забыла про приглашение бабушки и не предупредила её о наметившихся планах. Теперь ей было не только неловко перед Сатору, но еще и стыдно перед Камэ. И без того странный день, в который она чувствовала себя совершенно разбитой, становился все хуже, и если кто-то и был виноват в этом, то только она сама.       «Привет. Прости меня, я совсем забылась. Сегодня не получится.»       Томоко чувствовала, как буквы на экране становились мутными: у нее болели глаза. Сатору, сидящий напротив, украдкой поглядывал на нее. Он нутром чувствовал, что Накагава была в скверном настроении, однако Томоко всем своим видом пыталась доказать обратное.       — Все нормально?       — Да, да, все хорошо, — поспешила заверить Накагава, не поднимая головы от экрана.       «Опять работаешь?»       «Еду в бар. С Годжо.»       Младшая Накагава спешно отключила звук погасила экран: она будто бы не хотела получать сообщения от бабушки, и, на самом деле, на то была причина. При том, что Камэ всегда была самым понимающим человеком для неё, она всё еще, как и любая бабушка, имела свойство заговаривать с внучкой о мужчинах, то ли из-за беззаботного интереса, то ли из-за переживаний о будущем близкой. Младшая Накагава предполагала, что могла увидеть в сообщениях от старшей: там были бы и расспросы о месте, куда они направились, о том, каков был Годжо в личном общении, ну и, на худой конец, вопросы о впечатлениях внучки. Однако, на этот раз Камэ оказалась очень краткой.       «Хорошее решение. Не отвлекаю. Потом расскажешь.»       Тут младшая Накагава не сдержала смешка, прочитав сообщение, а затем потерла глаза и переносицу. Если бы Кама знала о том, с каким лицом ее любимая внучка сидела в автомобиле у своего бывшего пациента, то вряд ли бы осмелилась написать что-то подобное. По правде говоря, старшая Накагава едва ли смогла поверить в то, что Томоко написала ей подобное сообщение.       Вопросы у Камэ отпали достаточно быстро. Единственное, что по-настоящему ее интересовало, так это то, насколько сильно устала Томоко за последние месяцы, раз она ни с того, ни с сего решила поехать в бар с самым неподходящим для этого человеком.       «Обязательно. Жди сообщения!»       Томоко не сдержала тяжелого вздоха, едва слышного, но оттого почему-то еще более заметного. Сатору чувствовал, как становится более нервным вместе с девушкой. Та, которая в его глазах долгое время была непоколебимой, казалось, вовсе растеряла хватку за те три месяца, когда они не виделись.       — Бабушка? Или мать? — усмехнулся Сатору, поглядывая то на дорогу, то на Томоко. Та почувствовала, как начали гореть её щеки.       — Бабушка. Спросила о планах на вечер.       — Она у тебя очень интересная. Не знай я о том, что она — твоя бабушка, я бы и в жизни не сказал, что она женщина почтенных лет. Даже по голосу бы не понял!       — Да, бабушка у меня… У меня крутая, — протянула Томоко, будто бы пытаясь подобрать слова.       — Во-о-от, точно. Отличное слово, — ответил Сатору, едва улыбнувшись.       В салоне по-прежнему висела пауза, звеняще-молчаливая, неловкая и удушливая. Младшая Накагава не знала, что ответить бабушке, что сказать Годжо и как вести себя более непринужденно. От глаз Сатору не укрылись эти, на удивление, неумелые попытки. Он не уставал поражаться тому, насколько сильно на самом деле мог переживать психотерапевт, человек, от которого он ждал подобного меньше всего. Сатору не видел в ней той энергии, той непоколебимой силы, какую чувствовал на сеансах. Все же Томоко была человеком, самым обычным человеком, который мог сколько угодно пытаться притворяться машиной, но в конечном счете упирался в потолок своих слабостей.       — Так что скажешь насчет работы?       Томоко вскинула недоуменный взгляд черных (а в темном салоне они казались еще чернее, чем обычно) глаз на Сатору.       — В каком смысле?       Накагава встретилась с его голубыми глазами: даже во тьме они, казалось, сияли, буквально светились. Становилось не по себе от их красоты, и Томоко все гадала, как она выглядела со стороны и не было ли грубым смотреть на него в упор.       — Ты сказала, что устаешь. Да и раньше ты была повеселее, а сейчас даже в выходной день кое-как держишься.       — Сатору, — Томоко вновь потерла переносицу и потеряла взгляд небесно-голубых глаз, — Всё правда хорошо. Просто это первый выходной за месяц. Так вышло.       Годжо свёл брови и хмуро поглядел на девушку. Накагава говорила об этом с привычным спокойствием, едва двигая губами. Она улыбалась. Вернее, улыбались те морщинки, собравшиеся у уголков её глаз. Томоко предпочла искреннюю, едва заметную улыбку вымученной.       — Да-а-а, ну ты и даешь, психотерапевт. Так и умом тронуться недалеко, — ответил Годжо, который хотел бы сказать, на самом деле, куда больше, однако ограничился краткими и красноречивыми словами.       — Не смеши, это мне не грозит.       — Я попросту не понимаю, зачем так мучать себя. От клиентов отбоя нет?       — В том числе. На то есть личная причина, но я бы предпочла вообще не говорить об этом.       Годжо хмыкнул и прикусил щеку, а затем перевел взгляд на дорогу. Он не ожидал сложностей в общении с самым понимающим его человеком. С другой же стороны, он нисколько не удивился происходящему: он уже неделю высматривал сетевой статус Томоко. Камэ могла лишь гадать вместе с Сатору, но так же, как и он, знала очень мало. Младшая Накагава вообще редко жаловалась на жизнь. Как и было положено всякому японцу, Томоко сдержанно улыбалась и заверяла окружение в том, что у неё все хорошо. Сатору вполне мог бы дождаться действия алкогольного опьянения, но все же принял иное решение и перешел к волнующему вопросу.       — Я не должен влезать в это, но…       — Деньги, — перебила Томоко Сатору, — Здесь все очень прозаично. Мне просто понадобилось больше денег на свои нужды и нужды семьи.       Младшая Накагава продолжала улыбаться одними глазами, хитро прищуриваясь. В самом деле, ничего страшного в том, что она едва обмолвилась о заработке и работе в целом, не было. Томоко верила, что Сатору был в силах понять её. Она не ошиблась: Годжо действительно больше не заговаривал с ней на эту тему.       — Я, как твой бывший психотерапевт, тоже немного поинтересуюсь. Как ты чувствуешь себя в последнее время?       Сатору не переводил взгляд на Томоко: он боялся увидеть те проницательные глаза, которые видел на сеансах из раза в раз. Теперь Накагава и Годжо будто поменялись местами. Теперь Томоко задавала вопросы, а Сатору не оставалось ничего, кроме как отвечать.       — Знаешь, неплохо, я бы даже сказал, что хорошо. Сплю отлично, тут исключительно твоя заслуга. Иногда снится Сугуру, но редко. Даже при том, что я слышу тревожные новости о нем изо дня в день, я все же не переживаю. Ну, это по сравнению с тем, как было раньше.       — Насколько тревожные?       Годжо поправил волосы, забираясь в них пальцами и проводя ото лба до макушки. Накагава все щурила глаза. Теперь она не могла улыбнуться, даже немного. Любые разговоры о Сугуру для неё были, словно иголки под кожу: едва ли больно, но до омерзения неприятно.       — Он собирает единомышленников не первый год и поглощает проклятия. Мы думаем о том, что он может предпринять любой шаг, от нападения на какую-нибудь организацию до покушения на кого-то из верхушки. После того, что он выдал несколько лет назад, я бы нисколько не удивился. Он… Он изменился.       Все, что могла делать Томоко — смотреть с сожалением, неподдельным, смотреть такими уставшими и измученными, но понимающими глазами. Где-то в сердце кольнуло. Томоко списала все на невралгию и психосоматику. Ей не стоило принимать проблемы пациентов близко к сердцу, ибо это грозило тяжелыми последствиями именно для неё.       — А говорят, что люди не меняются! — продолжил Годжо, вновь уставившись на дорогу. На очередной узкой улице близ Аракавы они, неожиданно для самих себя, попали в пробку. Автомобили впереди встали намертво. Теперь-то Сатору было некуда смотреть, кроме как на Томоко. Томоко же смотрела в пустоту невидящим, немигающим взглядом.       Почему-то Сатору вспомнилось, как он ездил в бар с Сёко. Она принципиально не пристегивалась в автомобиле, а потому всегда ездила на заднем сидении, склонив голову и смотря лишь в телефон. Она вообще редко смотрела в окно. На то была причина, как думалось Годжо, да и, на самом деле, он был прав: Йэири ненавидела мир вокруг, ненавидела за его лживость и грязь, а потому не смотрела на него, даже на чистые, безлюдные улицы, залитые лунным светом и мерцанием красных огней. Говорить с ней без алкоголя бывало непросто. Сёко вообще редко заговаривала о себе и о других людях, предпочитая обсуждать все, что угодно, кроме того, что было присуще людям.       На него в тот вечер было многовато воспоминаний. Думать о Сёко, думать о Сугуру, думать о том, как хорошо им было несколько назад и о том, как недолго продлилось это счастье, было тяжело. Эти воспоминания больше не отзывались болью в груди, его стараниями и стараниями Томоко, но та пустота, занявшая свое место, оставалась с ним уже восемь лет. Летом 2017 года концу его счастливой жизни и началу той, что собой напоминала безобразное, уродующее серое пятно, должна была исполниться декада.       — Знаешь, — разорвала паузу Томоко, — Сложно судить о том, меняются ли люди. Он мог стать таким ещё давно. Тут уже вряд ли кто-то разберется. Времена точно меняются, мир меняется, а человек, бывает, ничему не учится, не чувствует никакого влияния. Хотя, иногда складывается ощущение, будто одной ночи достаточно для того, чтобы человек проснулся другим.       — Как думаешь… Он всегда был таким?       Он уже слышал разные ответы на этот вопрос. Он слышал и болезненно-безразличное «наверное» от Сёко, и почти молчаливое «да» от Масамичи, и «как знать» от Кенто. Сатору и сам-то не знал, чего ожидал услышать от Томоко. Та не стала тянуть с ответом, пускай и выглядела встревоженной таким вопросом.       — Вряд ли, Сатору, очень вряд ли. Он пережил то же самое, что и пережил ты. Я могла бы сказать, что он… Как же это сказать…       — Что ты думаешь?       Томоко перевела взгляд с дороги на Сатору. Тот немного наклонил голову вперед и глядел исподлобья: Накагава на миг подумала, что он злится, но сразу после этого поняла, что на самом деле он очень нервничал. Как и Томоко, Сатору с трудом переносил разговоры о его бывшем друге, даже при том, что имел свойство заговаривать о нем сам.       — Он сломался после того случая, а ты укрепил свое мировоззрение. Это и есть ваше главное отличие.       Годжо прикусил щеки и сжал руль немного крепче, отводя взгляд куда-то вниз. Почему-то в слова Томоко верить не хотелось: Сугуру никогда не был слаб, он не мог сломаться. В это же время он понимал, что Накагава озвучила ту мысль, которую он боялся произнести даже у себя в голове. Томоко не сказала и слова насчет того, получится ли у Сатору восстановить ту дружбу, ту связь, которой он никогда больше не чувствовал и, должно быть, не должен был почувствовать больше никогда. Впредь он и Сугуру должны были идти разными путями, а затем вновь столкнуться для того, чтобы один из них ушел из этого мира.       — Ты права. Точнее, я верю в то, что ты никогда не ошибаешься, к счастью или к сожалению.       — Сатору, — начала Накагава вкрадчиво, — Я знаю о том, какой он человек, лишь с твоих слов. И я могу ошибиться. Я не всевидящая, как иногда может показаться.       — В том-то и дело, Томоко, — едва слышно вздохнул Годжо, — Ты просто сказала то, чего боялся сказать я.       Сатору не мог точно сказать, сколько они простояли в пробке. Минута молчания рядом с Томоко тянулась за две. Рядом с ней можно было без конца задумываться о своем, а затем, на удивление, находить понимание в её уставших глазах. Сатору знал людей, у которых даже взгляд умел лгать. Томоко же, видно, или не умела лгать, или не прибегала ко лжи: в ней не было необходимости.       Глаза Томоко были такие, что глядеть в них сперва было боязно, но стоило взглянуть один раз, как смотрящий оказывался в самом спокойном, умиротворенном месте на Земле. Вдруг сперва давящая тишина обернулась приятной, и Сатору даже не понял, каким образом это случилось. Он точно чувствовал, что Томоко, наконец, немного расслабилась. Её руки больше не сжимали ручки сумки, лежащей у неё на коленях, взгляд, до этого прищуренный, будто бы высматривающий важные детали, теперь был расслаблен и пуст. На лице не было багрового румянца. Бледная, с лицом, не выражающим ничего, кроме принятия, она сидела, склонив голову набок и смотря прямо перед собой. Наконец-то можно было молчать и чувствовать тепло, разливающееся по телу, а не колючий, мерзкий холод от отсутствия любых звуков, кроме шума колес.       Вдруг Сатору понял, что расслабилась не только Томоко, но и её проклятая энергия: она больше не ограничивалась рассудительной хозяйкой, не контролировалась ежесекундно. Разливаясь мягким потоком, она темной пеленой окутывала весь салон, ложась на любую поверхность. От энергии Томоко должен был остаться явный след.       — А как сейчас проходит твоя деятельность, как мага? Ты редко об этом говоришь. Вернее, вообще не говоришь.       Томоко едва напрягалась, но удерживать контроль над проклятой энергией не стала: на то не было ни одной весомой причины, а вот её усталость грозилась испортить ей весь вечер. Накагава быстро поняла, что такой вопрос Годжо мог задать лишь из-за того, что почувствовал её проклятую энергию. Не заметить её поток после долгого контроля было практически невозможно, тем более для чуткого Сатору.       — Все стабильно. Никак. Я не маг, поэтому и не пользуюсь этой силой.       — Если ты рождена с силой, то ты уже маг. И, на самом деле, почему бы и не пользоваться ей?       Накагава сперва растерялась: в словах Годжо было не просто зерно смысла, а чистая правда, и она сама-то не вполне понимала, по какой причине она так негативно относилась к магии. Она воспринимала проклятые техники других магов, как дар свыше, а свои не любила лишь за то, что была ими наделена. В самом деле, почему Томоко находила их унизительными для самой себя? Задаваясь этим вопросом, она все никак не могла найти ответ.       — Я не знаю, зачем она вообще мне нужна. Я без магии куда полезнее, чем с ней. Так уж вышло.       Сатору, откинувшись на спинку кресла поудобнее, улыбнулся сдержанно, но вот его глаза, казалось, уже смеялись: в них плясали веселые, озорные огоньки. Годжо припомнил историю человека, с которым он в свое время учился, и забавным он находил то, насколько похожими порой бывают люди.       — Знаю я одного мага вроде тебя, четыре года в офисе отработал, а сейчас прошло почти три года с того момента, как он вернулся к деятельности мага. Младше тебя на два года. И говорил он точно так же.       Накагава вновь прищурилась и перевела взгляд на Годжо. За окном размеренным течением расстилалась Сумида, блистая ещё ярче Аракавы: здесь было куда больше пляшущих синих огней, отбрасываемых шумными кварталами. Томоко не видела сакуру: на ней уже набухли тяжелые почки, готовясь вот-вот лопнуть и покрыть нежными лепестками весь Токио. В ту минуту Накагава была увлечена другим, не менее прекрасным и более личным зрелищем. В ту минуту она впервые заметила, как расширились зрачки Годжо, окаймленные бирюзой и синевой.       — И с чего он так сменил работу? Заскучал?       — Да, обычное дело для Японии. Устал быть скучным клерком и вернулся к более рисковой и интересной работе, хотя зарекался, что никогда не будет магом. Тоже мне, принципиальный! — весело хмыкнул Годжо и прищурил глаза, не отводя взгляд от Томоко.       — Мне кажется, что на такую перемену должна быть весомая причина.       Годжо снова глядел вперед: перед его глазами растянулся арочный мост, Госики Закура. Огни, проливающие и холодный, и теплый свет, ослепляли, хотя, быть может, так казалось Сатору, который до этого почти беспрерывно глядел во тьму глаз Томоко. У неё-то они были чернее ночи.       — Знаешь, за что я одновременно люблю и ненавижу алкоголь?       — За то, что он развязывает язык?       — Именно. Спустя месяц после того, как Кенто вернулся к работе, мы отправились пить в бар. Он тогда немного перебрал и выложил про себя очень много. Насчет работы он сказал, что хотел бы помогать людям. Если честно, от него это было неожиданно слышать.       Томоко поджала бледные губы. Она уже сотню раз пожалела о том, что затянула слишком тугой пучок: с ним было неудобно даже повернуть голову. Накагава пообещала себе, что под конец вечера, когда Годжо выпьет достаточно, она все же распустит волосы.       — А если бы тебе дали возможность навсегда отказаться от своей силы и от этой ответственности, ты бы согласился?       — Я? Нет, никогда.       — И ты никогда не думал об этом?       — Думал, конечно, но каждый раз приходил к тому, что сила Шестиглазого была дана мне неспроста. Я должен сыграть эту роль достойно.       На самом деле, Томоко и не сомневалась в таком ответе.       — А ты бы отказалась? — продолжил Годжо.       — Не знаю. Но, как ты и сказал, есть роли, которые мы должны сыграть. Видно, эта роль тоже предназначена мне по определенной причине.       — Значит, ты, как и я, все же всегда доводишь дело до конца. Я очень уважаю такой подход.       — Мне приятно это слышать, — улыбнулась Томоко, на этот раз растянув губы и вскинув брови. Тут же сердце пропустило удар: она не могла оторваться от глаз Сатору. В животе будто забились бабочки, рвущиеся наружу: это означало, что Томоко напугалась.       Оставшуюся дорогу до бара они провели в обсуждении магов из Техникума и трех великих кланов. Годжо рассказывал ей об устоях в его семье, о принципиальных Дзенинах и не очень принципиальных Камо, о том, как работает техника Нанами, о том, как Такума обучался у него и Кенто контролю проклятой энергии. Томоко слушала его, как зачарованная: Годжо был красноречивым рассказчиком. Он то и дело отпускал шутки, удачные и не очень, и Накагава чувствовала, что вот-вот рассмеется в голос.        За окном начали появляться те самые дикие краски ночного Токио, которые так жаждали увидеть туристы, приезжающие сюда за настоящими эмоциями. Строгий, но при том буйный, этот город поражал своими контрастами, и Томоко с удивлением думала о том, что она, живя в столице с самого рождения, будто бы ничего о ней не знала и из раза в раз знакомилась с ней по-новому. За окном поплыли вереницы разноцветных огоньков, красных и синих, а между ними терялись подсвеченных желтым и голубым светом вывески. Крошечные рамённые и кофейни, теснящиеся в узких улочках, уже понемногу пустели. Молодежь уже собиралась около темных и уютных баров, ожидая кого-то из своей компании, переговариваясь почти шепотом.        Томоко уже забыла времена, как она точно так же проводила время в компании бывшего молодого человека. И всё же, по правде говоря, она не хотела даже задумываться о тех моментах. В её памяти не осталось ни единого хорошего воспоминания о нем. Даже подумав о нём вскользь, она вдруг почувствовала ту злобную дрожь в своем теле. Этот вечер не должен был быть омрачен мыслями о прошлом, и Накагава предпочла смеяться от всего сердца над шутками Годжо, а не думать о человеке, о котором она ничего не слышала уже четыре года. Так было лучше для них обоих.       Как и множество других баров в Токио, PSY был едва ли примечателен чем-то, кроме вывесок с карточными мастями. Пожелтевшее от времени табло с черной пикой и текстом на латинице светило приглушенно, будто застенчиво зазывая в прохожих выпить в тихой обстановке. Разумеется, местные прекрасно знали, что в PSY можно было выпить хороший алкоголь и при том не разориться, а потому бар пустовал разве что в нерабочее время. Сатору остановил машину около здания и принялся оглядываться по сторонам в поисках парковочного места. Томоко же разглядывала посетителей бара, ожидающих кого-то на улице.       Рядом с выходом из здания находилась зона для курения. За время поездки с Сатору Томоко даже не думала курить: она была увлечена разговором куда больше, чем желанием наконец затянуться с сигареты.       — Пришлось парковаться немного дальше, возможно, мы с тобой в баре не протолкнемся. Ну, в крайнем случае, поедем в Zoetrope.       — Zoetrope? Он же дорогой, — вмиг сорвалась Томоко, забегав глазами и тем самым выдавая свой напряженный настрой.       — А тебе-то что переживать? — с ухмылкой посмотрел Сатору, — Не тебе сегодня платить. Я же позвал тебя. И только не начинай, как обычно!       Томоко, поджав губы, успевала разве что хлопать глазами. Она даже не находила, что ответить: были бы у нее нужные слова, она, несомненно, запротестовала бы. Однако, вместо этого она ответила односложно, а затем поспешила вернуться к молчанию.       — Ладно.       Сатору, едва улыбнувшись, хитро поглядел на собеседницу.       — На тебя это совсем не похоже.       — Это у меня уже нет сил противиться чему-то.       Больше Сатору не смотрел на Томоко. Он хотел было открыть ей дверь, но Накагава опередила его. Выйдя из машины, она расстегнула плащ и все же ослабила надоевший пучок, стягивающий виски и затылок до боли. Годжо отправился вслед за ней. Он даже не стал надевать куртку: до бара оставалось всего несколько метров, да и март оказался на удивление теплым.       Узкая дверь в бар открылась почти бесшумно. За ней едва ли было видно что-то, кроме синего света, разливающегося по всему помещению. Здесь были и уставшие, хмурые лица, выдыхающие клубы сигаретного дыма, и веселые, но неизменно тихие компании, будто бы смеющиеся украдкой, выцепляя миг радости у безысходности их серых дней. В баре редко можно было увидеть действительно счастливых людей. То же самое было справедливо и для Томоко с Сатору.       Перед ними оказалось несколько мест за барной стойкой и у окна. Слева от входа располагался зал для некурящих: он был несколько свободнее. Томоко, припоминая неприязнь Сатору к сигаретам, направилась прямиком туда. Для Токио наличие зала для некурящих в баре было большой редкостью: за немногим исключением, в таких заведениях курили все.       — Знаешь этот бар?       — Была один раз, года три или четыре назад.       — И так сразу подальше от курящих?       — Если я курю, это еще не значит, что для тебя это нормально.       Сатору хотел было поблагодарить ее за внимательность, но почему-то не смог произнести ни одного слова, и вместо этого усмехнулся. Непрошеное стеснение будто бы возникло из ниоткуда: это чувство Годжо, взрослый человек, ненавидел за то, что оно зачастую заставляло его чувствовать себя ребенком.       Чувствовать себя ребенком, по мнению Сатору, было равно тому, чтобы чувствовать себя слабым. В этом они с Томоко были очень похожи: Накагава ненавидела отпускать контроль, а потому не могла расслабиться ни на минуту даже в баре. Сейчас она четко почувствовала, как холодный пот мелкими капельками выступил на ее лбу и затылке.       — Я зайду в уборную.       — Подержать какие-нибудь вещи?       — Нет, здесь не за чем следить. Сядем у окна?       — Давай, там приятное место.       Накагава сдержанно кивнула, а затем, минуя зал, направилась к уборным.       Томоко умывалась. Синий свет плавно переменился на фиолетовый: Накагава заметила такой переход не сразу, а затем с интересом закатала рукава рубашки и поглядела на запястья. В таком свете действительно не было видно вен: такая мера была крайне предусмотрительна со стороны владельца бара, особенно с учетом частоты суицидов в Японии. Томоко витала в своих сбивчивых, неясных мыслях, и едва ли различала звуки до того момента, пока вдруг не расслышала плач.       В одной из кабинок женщина скребла дверь ногтями, сдавленно вздыхала и то и дело закашливалась, а затем вновь начинала плакать и тихо скулить. Вдруг раздался звон: по полу начала разливаться янтарная жидкость, терпко пахнущая дубом и хвоей. Из-за двери кабинки выкатилась бутылка виски.       Женщина затихла: она поняла, что была не одна в уборной. Томоко приблизилась к кабинке, в которой обливалась слезами незнакомка, подняла бутылку и поставила немного поодаль, чтобы открытая дверь не повалила её вновь.       — Вам нужна помощь?       — Нет, нет, не нужно. Мне ничего не нужно. Пожалуйста, уходите.       Томоко замерла. Это был один из многих опасных моментов, когда слова женщины нужно было принять совершенно противоположным образом. Накагава попробовала развивать диалог.       — Если Вы плохо себя чувствуете, то я могла бы помочь. Вы можете рассказать мне о том, что случилось.       Рыдания стихли: женщина по другую сторону двери, видно, почувствовала стеснение и панику оттого, что кто-то услышал слишком личное, слишком сокровенное. Японцы не любили показывать эмоции, а японки — тем более.       — Как Ваше самочувствие? У Вас что-то болит?       — Не… Немного.       Накагава услышала, как женщина приподнялась и потянулась к щеколде. Та с мягким щелчком открылась, а за ней начала отворяться хлипкая дверь. Томоко немного отодвинулась, сидя на корточках, а затем, ухватив ручку, потянула дверь на себя. Наконец она увидела лицо женщины, бьющейся в рыданиях ещё минуту назад, но уже значительно успокоившуюся: на место эмоциям, наконец, пришла рассудительность.       Томоко, едва завидев кровь, глухо выругалась себе под нос. Женщина, видно, её ровесница, сидела в крови: у неё был разбит нос. На черной сатиновой рубашке уродливо расползались темные пятна, отдающие бурым кирпичным цветом. По блестящему от слез подбородку женщины размеренно скатывались густые, тяжелые капли крови. Женщина тянула носом воздух и жмурилась. Томоко окинула её взглядом и немного успокоилась: нос не был сломан. Должно быть, у женщины были повреждены лишь капилляры.       — Вас ударили?       — Мой молодой человек. Возможно, уже бывший.       Томоко вздохнула с сожалением и подняла голову наверх. Она видела такую картину не впервые, и, более того, уже была в подобной ситуации сама. Она нашла самое неподходящее время для того, чтобы предаваться воспоминаниям.        — У Вас не разбит нос, к счастью, уже скоро перестанет кровоточить. Вам стоит отправиться домой. Останьтесь здесь, я схожу за Вашими вещами.       — У меня все с собой, разве что куртка в зале, — ответила заплаканная женщина, пытаясь дотянуться до своей сумки и показать ее собеседнице.       — Хорошо, я… - растерянно протянула Томоко, — Дайте мне минуту. Я постараюсь остановить кровь.       Томоко буквально подскочила и, нащупав у себя в сумке бумажные полотенца, смочила одно из них и протянула женщине, чтобы она могла стереть кровь и слезы, а другое скрутила в трубочку и разорвала на две части, чтобы заткнуть ноздри и остановить кровотечение.       — Кровь идет уже давно?       — Нет, минут пять, может, немного дольше, — ответила женщина, растерянно оглядываясь по сторонам, — И не болит.       — Не болит скорее из-за алкоголя. Подвиньтесь немного ближе ко мне и ни в коем случае не запрокидывайте голову, — добавила Томоко, вставляя скрученные полотенца той в нос.       — По… Почему? — сдавленно спросила женщина, пытаясь говорить с забитым носом.       — Иначе кровь пойдет к гортани и может вызвать рвоту. Сейчас только этого не хватало, — устало добавила Томоко.       Накагава рассматривала свою очередную пациентку, на этот раз обретенную по несчастливому стечению обстоятельств. Вся растерянная, будто побитая собака (здесь едва ли можно было найти иное выражение), должно быть, получившая про себя множество нелестных комментариев, она напоминала ребенка, а не ровесницу Томоко. Для нее, как для психотерапевта, привыкшей решать проблемы словами до тех пор, пока не возникает необходимость прописать человеку таблетки, любое насилие было непонятным, чужеродным явлением. Узнавать о причине произошедшего Накагава категорически не хотела, разве что…       — Ни один человек не заслуживает боли, которую ему причиняет близкий человек. Так не должно быть. Контролировать слова сложно, но любой должен быть в состоянии контролировать свои кулаки, — вкрадчиво начала Томоко, не сводя глаз с собеседницы.       — Этот человек редко следит за кем-то, кроме себя, — горько усмехнулась женщина, смотря куда-то в пустоту.       — Я вызову Вам такси до дома или до любого места, где вы будете чувствовать себя в безопасности.       — Нет, Вы не понимаете. Он не тот человек, который просто так отстанет, — ответила женщина, а затем посмотрела на Томоко и перешла на шепот, — Он меня из-под земли достанет.       Накагава отчетливо чувствовала страх, леденящий душу, удушающий и не дающий той сделать и шага. Это было отвратительное чувство: Томоко знала, что люди, вроде её собеседницы, едва ли были способны прервать порочный круг и уйти оттуда, где им раз за разом причиняли боль. В психотерапии и психиатрии было великое множество терминов, описывающих подобные случаи, однако они не имели никакого значения для тех, кто страдал. Важным было лишь то, каким образом можно было раз и навсегда распрощаться с причиной болевого синдрома.       Накагава чувствовала, как у нее начинала болеть голова от пульсирующей крови и обилия мыслей: она в очередной раз пыталась найти решение для, казалось, неразрешимой проблемы. Должно быть, если бы Томоко не услышала голос за дверью, она бы провела пару минут в тихих размышлениях.       — Томоко… Ты здесь?       Накагава чуть ли не подскочила: это был Годжо. Томоко даже не знала, что ему ответить, как объяснить ситуацию и как извиниться за то, что она пропала на пятнадцать с лишним минут.       — Прости меня за навязчивость, но я просто пришел убедиться в том, что ты жива, — постарался сгладить углы Сатору и усмехнулся для верности. Томоко встала и направилась к двери.       В зале играла довольно спокойная музыка: в отличие от выходных дней, когда в PSY приходили люди, любящие танцы, посреди недели здесь едва ли была заметна какая-то активность. Несмотря на это, даже за негромким шумом Томоко едва ли могла слышать Сатору.       — Все хорошо, я в полном порядке. Просто… Мне надо немного помочь одной милой девушке.       Почему-то Сатору нисколько не удивился такому повороту событий: это было в стиле Томоко. И все же, в том баре что-то беспрестанно тревожило его. Годжо решил посмотреть на потоки проклятой энергии у людей, находящихся рядом. Рядом с ним, буквально за дверью, волна была такой силы, что Сатору отчетливо почувствовал опасность, адреналин, бьющий вслед за напряжением, сосредоточенность Томоко, и даже будто бы увидел её прищуренный взгляд.       — Все точно нормально?…       Дверь приоткрылась: Накагава бы распахнула ее, вот только вовремя спохватилась и поняла, что она могла бы задеть Сатору (правильнее, конечно, было бы сказать, что Годжо сломал бы своей Бесконечностью дверь). Томоко немного растерянно взглянула на собеседника.        — Все хорошо. Девушке понадобилась помощь, я отправлю её на такси домой.        — А этот?       — Ты о чем?       Сатору указал куда-то себе за спину. Томоко успела разглядеть немного шатающийся силуэт, очевидно, подвыпившего человека. Накагава быстро сообразила, что к чему: ее взгляд вмиг сменился с нервного на испуганный.       — Этот за ней?       — Судя по всему, да, — сбивчиво вздохнула Томоко, выглядывая из-за спины Сатору.       Мужчина, который, казалось, едва держался на ногах, вмиг пошел куда увереннее, стал ещё более злобным и нервным. И Накагава, и Годжо знали, к кому направлялся изрядно выпивший человек. Тут из-за двери послышались шаги: женщина, должно быть, нашла в себе силы для того, чтобы подняться и посмотреть, что происходило все это время в зале. Томоко молила судьбу о том, что мужчина не станет прорываться в женскую уборную в поисках своей спутницы, однако в тот вечер удача, видно, отвернулась от всех.       — Вот ты где, сучка! Что, мало тебе было, а?! Отвечай!       Женщина захлопнула дверь в уборную и принялась держать её всем своим весом: ей показалось, что она вмиг протрезвела. Томоко перегородила мужчине путь, Сатору же остался подле неё и с пугающе спокойным прищуром поглядел на неожиданного собеседника. У того глаза налились кровью, по лбу стекали мелкие капли пота, а ноздри раздувались скорее как у быка, не как у человека. Накагава знала, что рядом с Годжо ей и женщине вряд ли что-то грозит, вот только все равно чувствовала страх: пьяных людей она боялась ещё с подросткового возраста.       Почему-то Томоко усмехнулась мысли о том, что маленьких собак она боялась ровно так же, как и пьяных. То было не самое лучшее время для сторонних рассуждений. Оттого Томоко смеялась ещё больше.       — Ты здесь откуда взялась, а? Что ты тут забыла?! Вали отсюда, пока рожу твою не размазал!       — Замолкни, — холодным тоном ответила Накагава. Сатору молчал: он готовился в любой момент ухватить того за грудки и без слов объяснить, почему тому не стоило вступать в перепалку с Томоко.       Мужчина с непонятным кряхтением потянулся к Томоко, и Сатору среагировал молниеносно. Стоило ему перехватить руку оппонента, как у того едва ли не выкатились глаза от боли.       — Ты просто не понимаешь, на кого нарвался.       — Какое… — мужчина говорил с трудом через боль, — Какое тебе дело до этих шлюх, а?       На его очень пьяном лице с потерянным взглядом растянулась болезненная ухмылка. Дышал он тяжело: Сатору сжимал его запястье чуть ли не до хруста. Накагава не могла видеть лица Годжо, но отчетливо чувствовала потоки его проклятой энергии. Сатору был не в себе от ярости.       Его лазурные глаза едва ли можно было разглядеть за расширившимися зрачками. Он смотрел исподлобья: за тенями его лицо казалось пьянице чудовищным. Тот пошатнулся.       — Что, повторишь сказанное? — послышался угрожающий шепот.       — Сатору, не стоит…       — Все в полном порядке, Томоко, просто ему нужно четко разъяснить, какими словами не нужно пользоваться, особенно в нетрезвом виде.       — Остановись, Сатору. Мне достаточно того, что ты его крепко держишь.       В недоумении Годжо оставался лишь один краткий миг, а затем понял намерения Томоко: она планировала в очередной раз влезть в голову к человеку, чтобы заставить его о чем-то забыть. Догадка сложилась сама собой. Накагава должна была раз и навсегда развести двух людей.       — Дура, что ты там собралась делать?       Накагава ничего не ответила. Сведя большой палец и мизинец, она шепнула что-то себе под нос, и вмиг в небольшом коридоре стало ощутимо темнее и холоднее. Годжо не отрывал рук от мужчины и сдержанно наблюдал то, как уверенно работала Накагава даже не в самом подходящем месте.       У Томоко было мало времени, и Сатору прекрасно понимал это. Её истощенная проклятая энергия вновь забила ключом: поток был такой силы, что Годжо с особым любопытством следил за расширенной территорией девушки. В отличие от всех других случаев, когда Накагава использовала проклятые техники, в ту минуту она была куда спокойнее, а сама территория — куда стабильнее.       Накагава увидела воспоминания о женщине очень быстро и при том особенно ясно. Вмиг она почувствовала, как в горле у нее встал ком: одна картина была отвратительнее другой. Теперь ей нужно было по-хозяйски изъять каждое воспоминание о спутнице из его памяти. Словно вытягивая нитку из тугого клубка, она доставала одну картинку за другой до тех пор, пока у мужчины не осталось ни единой мысли о женщине, которую он ударил получасом раньше.       Вновь на лице Томоко виднелся пунцовый румянец, а ее лоб покрылся испариной. В этот раз сил понадобилось больше, чем с её пациентами: в отличие от них, мужчина явно не планировал такое вторжение в свою голову. Работа была выполнена блестяще: Накагава убрала все воспоминания о женщине за семнадцать секунд.       Годжо был искренне восхищен работой девушки: слабость ее техник компенсировалась безупречным контролем проклятой энергии, а потому результат всегда оправдывал затраченные силы.       — Быстро же ты, — послышалась одобрительная усмешка.       — По-другому это было невозможно сделать. Эй, ты, — повысила голос Томоко и перевела грозный взгляд на мужчину, — Свободен.       Годжо ослабил хватку, и мужчина вновь пошатнулся, а затем испуганно огляделся вокруг. Он все еще был в состоянии шока: такое было нормальным после вмешательства Томоко. Еще мгновение он пытался сообразить, что ему нужно было делать дальше, а затем неуклюже устремился обратно, в зал бара. Накагава и Годжо остались вдвоем. Как только шаги стихли, дверь в уборную приоткрылась. Женщина сперва оглядела коридор и лишь потом вышла к своим спасителям.       Заплаканная женщина с бумажными полотенцами в ноздрях выглядела совершенно нелепо: оттого Томоко было жалко ее еще больше. Сгорбившаяся, поджавшая губы, она выглядела так, будто бы пережила самое страшное событие в жизни. В глазах у нее все еще стояли слезы: по ней было видно, что она перепугалась до смерти, а еще, как предположила Томоко, такое женщина видела не впервые. Она с большим усилием все же начала разговор.       — А куда он… ушел?       — Ты про своего спутника? Если честно, не знаю, но надеюсь, что далеко.       — Я… Спасибо вам, — голос женщины совсем стих, и по её щекам покатились слезы, — Хотя бы этим вечером он меня не тронет.       — Теперь вряд ли вообще когда-нибудь тронет. Все стараниями Томоко, — добавил Годжо, со сдержанной улыбкой посматривая на девушку рядом. Накагава оставалась серьезной.       — Я вызову Вам такси. Вам действительно нужно отправиться домой, хорошо выспаться и не думать о случившемся.       — Он найдет меня, мне лучше оставаться где-то здесь.       — Больше никогда не найдет. Я готова поклясться Вам, — вкрадчиво добавила Накагава. Припухшие глаза женщины, особенно узкие, вдруг округлились.       — Вы что-то ему сказали?       — Можно сказать и так. Сейчас перед Вами лучший психотерапевт в Японии, — перебил их разговор Сатору. Томоко сосредоточенно поглядела на Годжо: раньше он говорил, что она была лучшей в Токио. Стоило ли ей обращать внимание на изменение этой формулировки? Вряд ли.       — Назовите мне адрес Вашего дома. Вам действительно стоит отдохнуть, тем более перед началом новой, свободной жизни. Теперь все изменится.       Томоко вдруг поразилась самой себе: такие высокопарные слова она произносила редко. Должно быть, то был особый случай.       — Я позвоню Иджичи, он должен быть неподалеку. Пускай он довезет её. Так будет надежнее.       Накагава даже не стала сопротивляться воле Годжо. Помимо того, что его предложение действительно имело смысл, ей уже хотелось бы не просто выпить, а напиться. Почему-то в тот момент в её голове возникло слишком много лишних и тяжелых мыслей, и Томоко надеялась, что один спокойный вечер исправит её бедственное положение.       — Ладно. Тогда пойдем отсюда, Сатору. Да, и Вы, — Томоко перевела взгляд на женщину, — Соберите свои вещи, через некоторое время за Вами подъедет машина. Пока что можете подождать с нами за столом.       — Да, да… Секунду.       Сатору уже не скрывал своего восхищенного взгляда: Томоко, ее взгляды на жизнь, ее подход к людям и в принципе все, что было с ней связано, вызывало у него особое уважение. Сейчас она была так же серьезна и сосредоточена, какой бывала у себя в кабинете. Сатору уже позабыл тот день, когда она с вывихом плечевого сустава и разорванной барабанной перепонкой глядела на него недоуменно и едва ли могла найти какие-нибудь слова. Если бы кто-то и напомнил бы ему о том моменте, он вряд ли бы поверил в то, что Томоко может потерять над чем-то контроль, а особенно — над собой.       — Все же ты никогда не перестаешь быть врачом, даже в баре, — как-то отстраненно ответил Годжо, оглядываясь по сторонам.       — Что сказать, такое бывает.       Прежде, чем Сатору и Томоко наконец уселись вдвоем и взяли по кружке пива, прошло около двадцати минут. Иджичи действительно был поблизости и приехал в течение нескольких минут после звонка Годжо. Женщина, которая, к слову, так и не представилась, на прощание кинулась с объятиями к Томоко. Накагава сперва отреагировала достаточно холодно, но спустя мгновение обхватила свою новую знакомую крепко, прижав ту к себе. С того момента Томоко искренне надеялась, что никаких приключений, кроме вечера с Сатору, ей больше не предвиделось.       Годжо долго не решался заговорить с психотерапевтом. Почему-то ему было неловко стать свидетелем такой личной сцены, которую едва ли можно было увидеть в общественном месте в Японии. Накагава знала это, а потому заговорила первой.       — Наверное, нужно произнести какой-то тост. Давай выпьем за наше знакомство?       — За знакомство!       Оба сделали по небольшому глотку: пока им было все еще неловко пить друг при друге. Накагава все гадала, мог ли человек вроде Годжо напиваться. Сатору в это время все думал о той истории, в которую попала женщина с разбитым носом. Перед его глазами так и стояла одна картина: Томоко тратит энергию и время, расширяет территорию, что дается ей непросто, и влияет на опасного человека прямо в баре, действуя при том с холодной головой. На месте Годжо многие бы удивились тому, что Накагава не осталась в стороне.       — Ты уверена, что это необходимо было сделать прямо здесь, в баре?       — Даже не сомневаюсь. Он никогда бы её не отпустил.       — Вот прямо так?       — Ты плохо знаешь таких людей, Сатору, — вздохнула Томоко, — Если он прицепился к ней раз, то никогда бы не отпустил этот удобный и терпеливый вариант. А у нее, видимо, стокгольмский синдром, иначе это я не смогу объяснить. Сейчас самое главное для нее — не вернуться к человеку, который причинял ей только боль.       — Ты так уверена в этом?       — Я видела все его воспоминания о ней. Давно мне не было так мерзко на душе. Люди не должны быть такими.       — Мир никогда не будет идеальным, это нужно признавать. Сколько я не пытался изменить его в лучшую сторону, а он так и оставался черствым, прогнившим до самых корней. Нам не под силу изменить многие вещи.       — И все же мы должны делать то, что можем, чтобы ненависти в этой жизни стало меньше.       Сатору глядел на нее, немного прищурив глаза, будто бы пытаясь высмотреть что-то новое в её уже привычном лице. Томоко смотрела куда-то вдаль, а, быть может, вообще в пустоту. Этого Сатору не мог видеть.       — Что держит людей, как та женщина, рядом с теми, кто буквально уничтожает их? Почему вообще с людьми так происходит.       Томоко отпила пива, затем сделала еще глоток и помедлила с ответом. Наконец она посмотрела прямо в глаза Сатору: лазурные, искрящиеся светом, в ту минуту искренне недоуменные, они были такими, что от них едва ли можно было отвести взгляд. Наконец Томоко отвлеклась и заговорила.       — Я вспоминаю рассказ одной моей приятельницы.       — Какой же?       — Она рассказывала мне про свои туфли, любимые туфли. Я их видела пару-тройку раз, они очень красивые, сатиновые, черные, с такой перемычкой сверху. Правда моя приятельница все те разы стирала себе ноги в кровь. Я потом еще бегала до аптеки за пластырями.       На миг Сатору подумал, что врачей не спроста называют странными людьми, и перед ним сидел живой пример.       — Зачем носить такую обувь?       — Они были ее любимыми, Сатору. Она одна знала, сколько боли они ей причиняют, но все равно носила, потому что они ей нравились. А потом, в один из дней, она взяла их с собой на какую-то встречу и так и оставила пакет с ними где-то на автобусной остановке.       — Не люблю терять вещи. Я бы расстроился, — нахмурившись от непонимания ответил Годжо.       — Напротив, Сатору, она была счастлива тому, что так легко их потеряла. С тех пор она не носит каблуки, ни разу не надевала, искала было какие-нибудь удобные туфли, а потом поняла, что это не её.       Вдруг осознание сути разговора током отдалось по телу Годжо. Его недоуменный взгляд, вызванный бессмысленностью разговора, вдруг сменился на хитрый.       — Эта история, может, и о туфлях, но разговор явно не про туфли. Я же прав?       — Совершенно верно, Сатору, — улыбнулась лишь одними уголками глаз Томоко, — Я бы хотела выкурить сигарету. Не против, если я ненадолго отойду?       — Я схожу с тобой.       — Ну, смотри.       В тот момент Накагава отчетливо поняла, что в тот вечер она выложит о себе все подчистую, ибо молчать обо всем она действительно устала. Она поблагодарила судьбу: ей действительно повезло, что ее слушателем должен был стать Годжо.