Бессонница

      На улице, к удивлению Томоко, не было холодно, даже после уютного бара. Быть может, то было влияние алкоголя, а может, весна действительно пришла в Токио. На противоположной стороне улицы, заставленной автомобилями, дорогими и дешевыми, стояло несколько раскидистых деревьев сакуры. На них уже виднелись набухшие почки. Токио готовился к поре, когда он будет накрыт розово-белым пологом из нежных цветов.       Зона для курения была пуста. Томоко, выудив из черного плаща пачку сигарет и зажигалку, вытащила одну и закурила. Через мгновение струйка удушливо горького дыма слетела с её губ, заменяя слова. Сатору молчал.       Луна снова была больной: бледная и почти прозрачная, она сливалась с пеленой облаков, видных в огнях ночного города. Её серебристый отблеск скромно ложился на влажный асфальт, и красный искусственный свет иллюминаций, нагло бьющий в глаза, заполнял собой все пространство.       Почему-то на душе у обоих стало особенно гадко. То ли сцена с той женщиной была так губительна для их, казалось бы, хорошего настроения, то ли усталость и алкоголь дали о себе знать и наконец открыли обоим тайны, которые они скрывали сами от себя.        Сатору наконец признал тот факт, что его тянуло к Томоко. После Гето, ушедшего из его жизни так стремительно, что Годжо и опомниться не успел, Накагава была самым понимающим человеком для него, не просто психотерапевтом, а другом. Ей не нужны были слова для того, чтобы понять, когда её бывшему пациенту требовалась помощь. Сатору искренне хотелось верить в то, что Томоко тоже считала его своим другом.       А Накагава, с лицом, которое нельзя было назвать каким-то другим, кроме как пресным, все думала о том, каким образом она вдруг привязалась к пациенту, особенно сложному.       — Что ты у него ты там увидела?       — А?..       — Ты выглядишь так, будто увидела что-то похуже проклятия. У тебя, на удивление, очень плохо получается скрывать эмоции.        — Почему «на удивление»? — усмехнулась Томоко, измученно улыбнувшись, — Ты думал, что психотерапевты — это кто-то вроде бесчувственных машин?       — Как раз таки наоборот. Человек, не способный к эмпатии, никогда не пойдет на такой отчаянный шаг, как работа врачом. Тем более в твоем случае, — добавил Сатору, немного помедлив.       — Тогда почему ты удивляешься тому, что я не очень хорошо скрываю эмоции?       — Ты контролируешь все, что связано с тобой, от мыслей до движений мышц на лице. Про проклятую энергию я вообще молчу. Подавить проклятую энергию — все равно, что остановить цунами.       — Ну, тут ты не совсем прав. Хотя, с твоими-то запасами проклятой энергии это будет сродни остановке стихийного бедствия.       Сатору замолк. Впервые за те несколько месяцев, которые они были знакомы, он смотрел на лицо Томоко и не находил в нем уродства.       — Так что там было?       Накагава в очередной раз сделала затяжку, на этот раз почти не выпуская дым изо рта, а проводя его поглубже в легкие. Горечь и запах гари заставляли глаза слезиться, но Томоко не жмурилась, а лишь немного опускала веки, так, что её взгляд казался ещё более тяжелым, чем обычно.       — Сложно сказать, что в нем находили все его женщины, но картина одна: они все заканчивали с размазанным в кашу лицом. Давно не видела таких мерзких типов. Самая настоящая мразь. Просто животное.       Сатору, пускай и не подал виду, но очень удивился: впервые за все время их знакомства Томоко ругалась именно так. Казалось, что эти слова принадлежали вовсе не ей. Накагава, спокойная, как тишайшая гавань, попросту не могла испытывать таких эмоций.       Вот только глаза и уши Годжо говорили ему об обратном: Накагава не просто злилась, она была и в ярости, и в отчаянии, и в смиренной печали. В один миг она испытывала противоположные эмоции, никак не стыкующиеся друг с другом. Противоречия и Томоко были на разных берегах: в её жизни все было закономерно. И вот, в тот теплый мартовский вечер, Накагава вдруг показалась Годжо совершенно другим человеком.       — И она как-то с ним жила. Я все ещё не понимаю, почему люди терпят насилие в свою сторону.       — Не у всех есть силы дать отпор, Сатору. Каждый человек по-своему слаб.       Годжо вдруг вспомнил второй сеанс психотерапии, когда он взъелся на слова Томоко и даже не попрощался с ней, а затем он, разбитый, заплаканный, помчался домой. Тогда Накагава выглядела примерно так же, так же стояла, сгорбившись, и так же смотрела в пустоту. В ту минуту Сатору думал, что Томоко на самом деле относилась к людям с безразличием, прикрытым маской добродушия. Сейчас он понимал, что тогда в корне ошибся.       Но больше Сатору поражался не тому, как прогадал, а тому, какие чувства начал испытывать к Томоко в последнее время, и для него ответ был крайне прост: он хотел бы считать психотерапевта своим другом. Накагава, докурив и затушив сигарету, вдруг встала столбом и перевела взгляд с асфальта на ботинки Годжо. Осознание простоты их положения раздалось в её голове как гром среди ясного неба: можно было просто предложить Сатору стать друзьями.        — Пойдем обратно? — выдохнула Томоко, метнув короткий взгляд на мужчину.       — Ты больше не хочешь курить?       — Нет, сейчас хочется пива. Да и вообще, с этим делом надо бы завязывать.       — Это верно. Хотя, на мой взгляд, по этому поводу точно не стоит беспокоиться в моменты стресса.       — Курение так-то повышает стресс, а не снижает его, так что бросить — всегда хорошее решение.       — Но не когда ты думаешь, что не сможешь протянуть без сигарет, — с едва заметной хитрой усмешкой ответил Сатору.       — Не знаю. Нет, наверное, я так не думаю.       — Не думаешь? — усмехнулся Годжо, с некоторым сожалением поглядывая на собеседницу. Накагава четко отметила этот взгляд. Ей он, разумеется, не понравился: она ненавидела моменты, когда люди жалели её.       — Пойдем уже, — голос Томоко будто бы лязгнул, явно выражая недовольство.        — Знаешь, — продолжил с ухмылкой Годжо после небольшой паузы, — А я ведь совсем не умею пить.       — Это я помню.       — Да ну! Я уже говорил об этом?       Сатору встал подле Томоко, убрав руки в карманы, и с искренним удивлением чуть прищурился. Высокого роста, он, одетый в черное, выглядел то ли совершенно, то ли устрашающе: Накагава так и не определилась.       — Да, в первый сеанс, насколько я помню. Почему же пьешь сегодня?       — Потому что я хотел вытащить тебя с работы. Да и сам я уже устал.       — Значит, ты пьешь в том числе для того, чтобы забыться, — ответила Томоко, пытаясь перевести свое внимание с первой фразы Сатору.       — Значит, да.       Бар показался Томоко еще более темным и еще более синим, чем прежде: освещение сменилось на более приглушенное, а расслабляющая музыка — на более ритмичную. Людей стало немного больше, однако все они усаживались так же, как и остальные посетители бара, скорбно склонив головы к кружкам с пивом. Ближе к барной стойке вились две девушки, а может и две женщины: их уставшие лица с выраженными складками у носа и губ никак не соотносились с блестящими юбками и кожаными куртками. Обе были изрядно пьяны, однако все ещё уверенно стояли на высоких каблуках.       Сатору подошел к столу раньше Томоко и прежде, чем та собралась сесть, он выдвинул стул для неё. Накагава едва заметно вскинула брови в удивлении, но поспешила вернуть маску безразличия: так было проще в первую очередь для неё самой.        — Решил поухаживать? — усмехнулась Накагава, прищурившись так, что в уголках её глаз собрались морщинки.       — А что, — хитро поглядел Годжо и едва заметно ухмыльнулся, — Что-то не нравится?       — Да нет, почему бы? Все отлично, — ответила Томоко, а затем поспешила прервать возникшую паузу, — Давай выпьем… Давай выпьем за нашу дружбу!       Годжо явно ждал какого-нибудь другого тоста, по правде говоря, любого другого, вроде примитивного «за встречу». Накагава быстро отметила его реакцию: он явно замялся, нервно отвел взгляд в сторону, а затем с тенью недоумения взглянул на неё.       — Давай, — сделал паузу Сатору, — За дружбу!       Томоко сделала глоток, затем ещё один, а после этого выпила половину бокала без тени смущения — для стеснения больше не было причины. Сатору же растягивал питье: он-то лучше всех знал, насколько легко он пьянел (лучше него об этом знал разве что Иджичи).       — Ты уж сильно не налегай, вечер-то длинный, — усмехнулся в привычной манере Годжо в попытке немного разбавить обстановку, ставшую резко слишком серьезной. Накагава, все ещё не отрывая губ от бокала, перевела взгляд на собеседника, а затем вскинула бровь в недоумении.       Уж не Сатору, едва переносящий алкоголь, должен был судить её по тому, сколько она пьет!       — У нас с тобой разные понятия о вечере. У меня он уже вот-вот закончится.       — Это почему ещё?       — Ты дождался своих выходных, а вот я выбралась всего на день. Завтра мне снова надо будет сидеть за работой.       В ту минуту в Томоко все ещё теплилась надежда на то, что она успеет прийти в себя к утру.       Сатору сначала пытался сдержать смех, прыснув, а затем все же засмеялся в голос. Видно, что-то его особенно позабавило, и Томоко, уже несколько опьяневшая, все не могла разъяснить себе, по какой причине ему стало так весело от её слов.       — И правду говорят про вас: всем психологам нужен психолог.       Томоко опешила от наглости Сатору. Отставив от себя бокал, она гневно сверкнула глазами и немного прищурилась. Годжо не переставал улыбаться.       — Тебе не кажется, что разговор идет не в то русло? — отметила Накагава, постукивая ногтями по столу.       — Даже не сомневался, что после таких слов ты вмиг станешь серьезной, — продолжал смеяться Сатору. Вдруг он, прищурив глаза и не отводя взгляда от Томоко, сменил тон на серьезный, — Ты просто не хочешь принимать истину такой, какая она есть, и так упираешься, что мне смешно становится.       — Не разъяснишь, что ты находишь здесь забавного? М?       — Ты никогда не думала о том, что продвигая идеи о заботе о себе, о собственном комфорте, и, самое главное, помогая этими идеями, ты все еще не применяешь их на себе? Это не кажется тебе противоречивым?       — Отнюдь. Ты видишь лишь часть моей жизни, я всегда живу по этим принципам. Я чувствую себя вполне неплохо.       — Спорить с тобой — гиблое дело. Ты же такая… — Сатору оборвал себя.       — Ты хотел сказать «упертая»?       Губы Годжо растянулись в хитрой улыбке. Сейчас, немного выпив и уже точно опьянев, он был готов говорить с Томоко начистоту. Ну, или же почти начистоту.       — Упертая. Именно упертая.       Накагава откинулась на спинку стула и, едва вскинув брови, грозно поглядела на Годжо.       Действительно, черный цвет был ей к лицу: в этой немного мятой рубашке она выглядела как-то непривычно, возможно, потому, что Сатору всегда видел её в идеально отглаженных кипенно-белых блузках. Её бледные шея и лоб казались ещё белее из-за пунцовых щек и ушей. Её волосы с проседью, морщинки на лбу и синеватые круги под глазами больше не казались Годжо уродливыми, как в самые первые дни их знакомства. Теперь он и представить не мог, чтобы Накагава выглядела как-то иначе. В её уставшем, болезненном лице Сатору наконец увидел гармонию. Все в ней было именно таким, каким оно и должно было быть.       Этот взгляд Томоко увидела сразу, но все же сдержалась, чтобы не съязвить.       — Ты что-то приутих.       — Я подумал… — на секунду замялся Сатору, — Я немного перегнул палку и полез не в свое дело.       Томоко все не переставала удивляться. Сатору был не похож на самого себя, и это немного беспокоило девушку. Ещё больше Накагава раздражалась из-за того, что упускала причину такого поведения Годжо.       А причина была очевидной, но Томоко вдруг будто бы оказалась слепа.       — Ты думаешь, что ты как-то задел меня такой характеристикой? Сатору, брось. Тем более, — Накагава немного улыбнулась, — Тем более, это действительно правда. Если я начну стоять на своем, то я никому спуску не дам.       — И все же, это точно разговор не для вечера в баре.       — Может, ты и прав, — ответила Томоко, сделав очередной глоток, — Лучше и правда расскажи про Мегуми и своих учеников.       — Мегуми? Что ж…       Про своего приемного сына Сатору говорил много, очень оживленно и гордо. Годжо буквально восхвалял младшего Фушигуро: он восхищался его взглядами на жизнь, его рассудительностью, его силами. Про Цумики Сатору тоже не забывал: он то и дело упоминал, как сестра спасала Мегуми из самых разных передряг (а Фушигуро был проблемным ребенком во многих отношениях, поэтому спасать его приходилось часто). Он, как заботливый и любящий отец, будто бы вовсе не мог остановиться рассказывать обо всем, что было связано с его приемными детьми. Он редко заострял внимание на деталях. В случае же с Мегуми он помнил такие мелочи, что сама Томоко невольно поражалась его памяти.       Вскоре первый бокал был допит. Годжо уже чувствовал, как звуки становились приглушенными, картина перед глазами будто замедлялась и расплывалась. Неизменными оставались лишь глаза его собеседницы: черные, сверкающие, как небо в самую ясную ночь, усыпанное звездами. Он все говорил, говорил, а затем снова говорил, но уже с большим усилием, а взгляд Томоко оставался таким же глубоким, все так же был направлен лишь на одного него.       Накагава тоже успела допить свое пиво, вот только, на удивление, не чувствовала, что опьянела, из-за чего решила взять ещё бокал. Годжо, может, и немного нервничая о своем будущем состоянии, согласился присоединиться к ней. Спустя несколько минут на столе уже стояли два высоких стакана, покрытых мелкими капельками, с янтарно-желтым пенным. Сатору решил произнести второй тост.       — Я считаю, что нам нужно выпить за тебя и твою работу. Если бы не ты, то я бы, может, и никогда не встал на ноги. Мне стало хорошо только благодаря тебе и твоим трудам, Томоко.       С каждым словом голос Сатору становился все более спокойным и приглушенным, таким, будто он начал посвящать Томоко в одну из своих тайн. Накагава не смогла сдержать застенчивой улыбки: ей было и правда неловко, но очень радостно слышать подобные слова, особенно от человека, которого она считала самым сложным своим пациентом.       — Я счастлива знать то, что тебе стало лучше в том числе и с некоторыми моими усилиями, но все же… Каждый человек, который приходит на терапию, справляется сам.       — Но многим нужен тот, кто сможет поставить на этот путь исправления. Для меня таким человеком стала ты. Спасибо тебе, Томоко.       Именно в ту минуту Сатору понял, что не отрывал взгляда от Томоко уже неприлично долго. Мгновение — и он осознал, что Накагава, в свою очередь, так же не отводила глаза.       Томоко била бы себя по рукам за то, что заглядывалась в лазурные глаза Сатору, вот только на то не было сил: как два сапфира, как две самых больших звезды в небе, они сияли и тянули к себе. Заглянешь раз — и больше никогда не оторвешься. Да и, на самом деле, отрываться и не хотелось.       И Томоко очень хотелось списать все на то, что она была пьяна, а потому так бесстыдно глядела на Сатору, вот только вдруг поняла, что причина была не только в этом.       — Я тоже должна поблагодарить тебя за многое. Твое появление во многом поменяло мою работу.       — И почему же поменяло?       — С тобой бы не получилось так, как с остальными, Сатору, — ответила Томоко, сделав небольшую паузу.       Годжо, прищурив глаза, внимал каждому её слову. Он вдруг отметил, что за все время их знакомства он говорил очень много, а Накагава, всегда слушая, редко отпускала какие-то комментарии. Она почти всегда молчала и предпочитала кивать головой.       — Поднимем бокалы за тебя, Томоко, и за твой труд.       Послышался звон. Годжо и Накагава сделали по глотку, переглянулись, а затем отвели свои взгляды куда-то в сторону. Вновь оба молчали.       Разорвать тишину первым вновь решился Сатору.       — А я ведь мало что знаю о тебе.       — Согласись, было бы странным знать обо мне нечто большее, чем имя, фамилию и возраст. На терапии рассказчиком был ты, а не я. Это закономерно.       — Значит, пришло время это исправить! — ответил Годжо, махнув руками, — Расскажи о своих увлечениях, может, о чем-нибудь, что ты особенно любишь. В общем, все, что тебе угодно.       Сатору вновь смотрел на неё, на этот раз немного опечалено: его голову вспышкой посетила мысль о том, что ему вдруг захотелось взять Томоко за руку, вот только сделать это было бы равноценно разрушению всех из взаимоотношений до самого основания. За это Годжо и не любил алкоголь: он, едва попадая в кровь, будто бы призывал Сатору совершать одну ошибку за другой.       — Я даже немного растерялась. Знаешь, ведь рассказать-то нечего, — как-то приглушенно ответила Накагава, переводя взгляд в пустоту.       — Я хочу побыть на твоем месте и попробовать задавать вопросы. Что думаешь?       — Ну, попробуй, — с улыбкой ответила Томоко.       — Тогда начну с простого. Если ты психотерапевт, то это значит, что ты точно училась на врача. Каково это?       Томоко, сделав ещё один глоток, едва слышно вздохнула. Годжо, сам того не ведая, с первого же вопроса зацепил болезненную для нее тему. Накагава сдавленно вздохнула: она раздумывала, как поскорее соскочить с этой темы. Что ж, это она умела делать просто блестяще.       — Я училась в Токийском медицинском и стоматологическом университете. Шесть лет училась, потом забросила все это дело. С трудом можно сказать, что я на самом деле врач.       Годжо склонил голову набок и прочесал левой ладонью белые волосы, зарываясь в них пальцами. Накагава сидела смирно, чуть ли не вытянувшись по струнке.       — Тяжелая учеба?       Накагава горько усмехнулась и сделала глоток. Почему-то ей стало тяжелее дышать.       — Как и в любом медицинском, нормальная для врачей и не нормальная для всех остальных людей. Куча практик, куча дисциплин… по-другому и не скажешь. Сложно учиться, это правда.       — И по всем дисциплинам экзамены, правильно?       — А как иначе? Во врачебном деле нужно знать многое, если не все, что вообще возможно знать. Пару раз я, конечно, заваливала экзамены, но в общем и целом училась получше многих. Я просто не выбиралась на свет, все время угробила за учебниками.       — И поэтому решила не заканчивать?       Томоко поглядела на Сатору немного растерянно, будто бы не ожидала подобного вопроса. Может, соскакивать с темы разговора и переводить стрелки она умела, вот только Годжо умел докапываться до мельчайших деталей, когда его что-то интересовало.       Она могла бы рассказать ему обо всем, и, на самом деле, сделать это очень хотелось, особенно в тот вечер. Накагава чувствовала, что ей нужно было выговориться, но почему-то представать со слабой стороны перед Годжо особенно не хотелось. Сатору должен был видеть её сильной и стабильной, вызывающей доверие и спокойствие, и до сих пор ей удавалось держать эту маску холодной рассудительности, крепко прижимая к лицу.       Одна лишь Томоко знала, что эта маска была вся в шипах изнутри. Каждый раз, когда Накагава прижимала её к лицу, она впивалась ей в кожу все глубже и глубже. Носить эту маску было больно, а снимать её было ещё больнее.       — Так сложились обстоятельства. Я пошла работать психотерапевтом с неоконченным образованием. В общем и целом, если бы не результативность терапии и не определенная репутация, то сейчас я бы работала в каком-нибудь другом месте и не познакомилась бы с тобой. Как-то так.       Годжо всегда улавливал это чувство — чувство того, что от него многое умалчивают. Сейчас он понимал, что расспрашивать Томоко о чем-то было совершенно бесполезно: если бы ей надо было что-то скрыть, она бы скрыла это без труда, и хоть клещами бы он тащил из неё все то, что было ему интересно, она бы не проронила ни единого лишнего слова.       — Не думала вернуться к учебе когда-нибудь?       — Теперь мне это вряд ли понадобится. Гораздо лучше то, что у меня есть любимая и интересная работа. Этого мне достаточно, — ответила Томоко и улыбнулась, будто пытаясь заверить Сатору в том, что в её жизни всё было действительно неплохо.       Будучи честным человеком, она все еще оставалась невероятной лгуньей. Это искусство она знала получше многих других людей.       Сатору поспешил продолжить расспросы прежде, чем она вновь отведет от себя все внимание и попросит его рассказать о чем-нибудь ещё. Он, может, и не был психологом или психотерапевтом, но уже успел подметить некоторые привычки Томоко. Это, на самом деле, было не очень сложно.       — А что расскажешь про семью? Мне посчастливилось пообщаться с твоей бабушкой, так что интересно, каковы остальные твои родственники, какие у тебя родители.       — Про семью?… Наверное, бабушка у меня действительно самая эксцентричная из всех моих родственников.       — А братья или сестры у тебя есть?       — Нет. Я в семье одна.       — Значит, как и я, — ответил Сатору. Разговор вновь заходил в тупик. План разговорить Томоко становился все менее осуществимым.       — Расскажи про родителей.       Томоко говорила о них с теплом, присущем любящей дочери, но в то же время с некоторой усталостью. Родителей она действительно любила всем сердцем: Накагава то и дело припоминала какие-то моменты, когда видела их действительно счастливыми, с искренним интересом рассказывала про их работу и их увлечения.       Во всей этой милой картинке, которую ему так трепетно описывала Томоко, не хватало всего одного фрагмента: она едва ли вспоминала что-то из своего детства, то ли нарочно, то ли действительно из-за того, что рассказать было нечего.       Что ж, в этом она была очень похожа на Сатору.       — А сейчас чем они занимаются?       Томоко сделала большой глоток пива: за время рассказа она значительно отстала от Сатору в питье, и, судя по всему, он уже планировал взять себе третий бокал. Накагава все ещё не чувствовала опьянение.       — Все так же работают, правда, чуть меньше. У папы появились проблемы со здоровьем.       — Что-то серьезное?       — Пока что, к счастью, нет, но ему нельзя работать столько, сколько он работал раньше. Это чревато плохими последствиями.       — Мне жаль, что так получилось. Я очень хочу верить, что он… — Годжо замялся, пытаясь подобрать подходящие слова (чего он раньше почти не делал), — Что он вскоре поправится. Знаешь, жизнь ведь полосата. В один день все может перемениться в лучшую сторону.       — Да, ты совершенно прав. Здесь не о чем волноваться, все под контролем.       Жизнь действительно была полосата, и в ней череда неудач по всем законам должна была сменяться успехами и радостными моментами — маленькими подарками от счастья. Вот только если жизнь Томоко можно было бы сравнить с полосами, то она либо пошла вдоль черной, либо как раз таки пересекала белую: тогда было бы интересно узнать, какова же в таком случае черная. Этот комментарий Накагава предпочла опустить.       — Ты, как я понимаю, сейчас зарабатываешь деньги на нужды семьи?       — В общем и целом, да. Однажды каждый ребенок берет ответственность за своего родителя, так уж заведено.       — Тогда понятно, почему ты принялась работать в таком темпе. Так и озвереть можно, знаешь.       — А какие другие варианты ты рассматривал? — с ухмылкой спросила Томоко.       — На самом деле, больше никаких. Ты бы не стала бы пахать так ради одной себя. Это не похоже на тебя.       — Почему же это?       — А-а-а, это же очевидно, — растянул слова Годжо, немного мотнув головой и тряхнув волосами, — Ты довольствуешься самым малым. Тебе, по крупному счету, ничего не нужно, кроме интересной работы и минимума, необходимого каждому человеку. Такой ты уж человек, — добавил Сатору, откинувшись на спинку стула, — Хотя, быть может, я ошибаюсь.       Томоко предпочла молчать. Почему-то в тот вечер Годжо решил её обличить, выцепить из неё все точно так же, как сделала она в свое время. По правде говоря, Накагава все больше и больше терялась после каждого комментария собеседника. Он, едва касаясь каждой темы, выдавал ей слишком подробную рефлексию, и этого она не ожидала. Быть может, так на него действовал алкоголь, а может, она попросту не успела узнать его с такой стороны.       Так или иначе, постепенно расспросов становилось все больше вместе с количеством выпитого алкоголя, а вечер и не собирался заканчиваться. Годжо, с твердым намерением выпытать из собеседницы самые важные ответы на единицы из тысячи его вопросов о ней, вновь заговорил.       — Очень вероятно, что я лезу не в свое дело, но все же я сгораю от любопытства. Я правильно понимаю, что ты не замужем?       Накагава вытаращила глаза ( по-другому не скажешь!) и хохотнула.       — Куда там! Ещё скажи, что предполагал, что у меня есть дети.       — Ты, Томоко, полна загадок, так что я мог бы и не удивиться. Ладно, вру: все же узнай я, что у тебя есть дети, я был бы в шоке.       — Я не замужем, детей у меня нет. Молодого человека тоже нет, да я его и не ищу. Это не моё.       Годжо не подал виду, но в сердце у него кольнуло. Он ещё сам не понимал, что произошло с ним, но механизм уже был запущен, и совсем скоро Сатору должен был ощутить давно забытое чувство.       — Я понимаю твою позицию. Я тоже считаю, что отношения не по моей части. Слишком все это сложно и скучно для того, чтобы тратить на это время.       — Ну, я, как психотерапевт не могу согласиться насчет последнего, но точно соглашусь, что это не для всех. Это большой труд.       Сатору замолк и задумчиво поглядел на Томоко. Та достала телефон и принялась что-то листать, возможно, по делам, а возможно и для того, чтобы чем-то занять руки и куда-то отвести взгляд.       Кто-то говорил, что любят красивых, кто-то говорил, что любят умных, а кто-то утверждал, что главное в человеке — доброта, а потому нужно любить человека за неё. Если Сатору понимал, почему он остался один, то вот в случае Томоко он понимал буквально ничего. Она не была уродлива, она была чертовски умна, и, как и положено, была добра, отзывчива и искренна. Какой изъян так отталкивал людей от неё? В чем была её ошибка, или же в чем была ошибка всех тех, кто знакомился с ней, а затем разочаровывался и прощался с ней не надолго, а навсегда?       То ли в нем пробудилась ностальгия, то ли сработал эффект дежавю, но на миг по телу Сатору будто пустили электрический разряд: он вдруг увидел в Томоко, уткнувшейся в экран телефона, свою старую подругу и первую любовь, Сёко.       Как же он мог с самого начала не понять, кого ему так долго напоминала Томоко?       Они в один миг стали похожи, как две капли воды, вот только Сатору знал, что Накагава — подделка Сёко, её идеализированная версия, с закрученными до упора винтиками: Томоко была строга во всем, от макушки до кончиков пальцев. Так же было всегда, разве нет?       А что, если нет?       На следующий возникший в голове Сатору вопрос он никогда бы не решился спросить ответ у Томоко: Накагава притягивала его потому, что она Накагава, или потому, что она была совсем немного похожа на Сёко?       — Любовь — это самое изощренное проклятие из тех, что я встречал.       Томоко едва вскинула голову, но на Сатору не посмотрела: она глядела куда-то позади него, едва прищурившись. Разговор явно становился откровеннее с каждой минутой. Последний такой разговор Накагава слышала на втором и последнем приемах с Годжо. То было почти полгода назад.       Накагава все еще не переводила взгляд на Годжо: его слова будто ошпарили её кипятком, так правдиво и оттого так больно. Он будто вывернул её наизнанку, озвучил то, что она никогда бы не озвучила сама. Она не имела права на такие мысли: она была психотерапевтом. Где-то между ребер глухо стучало её сердце, и Накагава слышала, как пульсирует её кровь: в ушах стало вдруг слишком шумно.       Каждый комментарий Сатору — будто удар по набату, такой раскатистый и оглушительный, что после него едва ли хотелось жить.       — Я не должна этого говорить, но это и вправду так.       — И почему не должна? — с печальной усмешкой ответил Сатору.       — Я — психотерапевт, я должна восхищаться любовью, я должна благотворить это чувство, вот только не могу.       Весь вечер — нет, все время, что они были знакомы, — Сатору пытался отыскать ядовитую иглу, всаженную в сердце Томоко, а тут наткнулся на гарпун. Здесь Накагава, так тщательно скрывавшая свое больное место, сдала сама себя. Нет, он не докопался до истины: это Томоко дала ему коснуться её сердца, кровоточащего, стоит едва нажать. Если её сердце было сосудом, то любовь — та трещина в нем, что грозилась сломать ей жизнь.       — Видно, мы с тобой во многом похожи.       — Только что об этом подумала.       Накагава стала нервной: она суетилась, оглядывалась по сторонам и то и дело принималась копаться в своей сумке. Может, она пыталась чем-то занять немного трясущиеся руки, может, пыталась куда-то спрятать взгляд, вот только от глаз Годжо не скрылось то, как в глубине души переживала Томоко.       Правильнее будет сказать, что Сатору не увидел волнение собеседницы, а почувствовал его: она впервые за час отпустила контроль над проклятой энергией. Та бушующим потоком разлилась по помещению, затем проникла за его пределы, в другой зал, а затем и на улицу. Видно, для Томоко это был тот самый вопрос, который ей не следовало задавать.       — Сатору, ты не против, если я выкурю сигарету?       — Почему я вообще должен быть против? Твое же дело. Хоть здесь закуривай: я сейчас уже даже запаха не почувствую.       Годжо не переставал лгать: запах сигарет он переносил достаточно тяжело, особенно в помещениях.       — Здесь я, конечно, курить не стану. Спасибо. Я скоро вернусь.       Накагава не стала надевать плащ: то ли алкоголь действовал горячительно, то ли от нервов она не стала задумываться о таких мелочах. Она, выудив из сумки пачку сигарет и зажигалку, убрала их в карманы брюк, затянула хвост потуже и направилась к выходу.       — А говоришь, что бросать хочешь.       Этот комментарий Накагава точно слышала, но ничего не ответила. Она шла, едва заметно сгорбившись, и не смотрела по сторонам. Перед её глазами стояла несколько смазанная картинка: пачка сигарет, одинаковые черные ботинки всех посетителей бара, синие огни, раздражающие глаза. Годжо смотрел ей вслед.       Задел, да ещё за какое больное место задел.       Ночной воздух стал совсем пустым и холодным: дышать было нечем. Томоко пыталась вдохнуть поглубже, а затем понимала, что её легкие будто сдавили, сжали в несколько раз. Луна была выглядела все больнее и больнее: мерзкого желтоватого цвета, она будто глядела на людей и насмехалась над ними. Может, так думалось одной Томоко, а может, так и было на самом деле.       Послышался характерный щелчок зажигалки, блеснул веселый огонек, и Накагава зажгла сигарету, а затем сделала глубокую затяжку. Вмиг мир перед её глазами стал ещё более мутным. Она не была достаточно пьяна для того, чтобы едва разглядывать вещи перед собой. Ее охватило странное чувство, будто знакомое, но позабытое.       Томоко не сразу поняла, что на её глаза навернулись слезы.       Дым струйкой растягивался вокруг неё, растворяясь во тьме. Глаза её вмиг высохли: мгновение слабости, что она упустила из-под контроля, уже уступило место холодному безразличию. Накагава, может, и хотела заплакать, но по многим причинам не могла этого сделать. Мир перед её глазами, ставший четким, смиренно и молчаливо принимал в себя все то, что ни один человек не увидел своими глазами.       Первая сигарета почти догорела до фильтра, и Накагава зажгла следующую.       Томоко поклялась себе, что больше никогда в жизни не отправится в бар с Сатору: он был слишком интересен и красив для того, чтобы не глядеть на него неотрывно, и, вдобавок ко всему, задавал слишком много личных вопросов. Сам по себе вечер больше походил на свидание, чем на приятельскую встречу, и это раздражало Томоко ещё больше, особенно потому, что под действием алкоголя она становилась все более заинтересованной в Годжо. Нет, она ничего не чувствовала по отношению к нему, разве что испытывала вину перед ним и сожаления.       — Вот же дура.       Где-то в квартале от бара Томоко учуяла мелкое проклятие: оно жужжало, металось из стороны в сторону и ехидно хихикало. Будь Накагава немного трезвее и будь она в лучшем настроении, она бы изгнала проклятие, но сейчас она не стала бы этого делать ни при каком условии: она уже слишком устала от того, что решала проблемы чужих людей.       Сатору ведь очень четко указал ей, что уже давным-давно стоило бы начать заниматься своими бедами, и, как назло, он был совершенно прав.       — Что, мерзнешь, психотерапевт?       Годжо появился за ее спиной бесшумно (как с его-то ростом можно было умудриться сделать это?) и остановился в полуметре от неё. Томоко не услышала той тени переживания в его насмешливом голосе: она стояла, пораженная, и не знала, что ей ответить.       — Все нормально?       Томоко боялась развернуться. Её глаза, широко раскрытые, чуть красноватые, нездорово блеснули: она так и стояла, обескураженная, без слов, в отчаянии от своего положения. Пальцы с зажатой между ними сигаретой сами собой потянулись к губам, и Накагава сделала затяжку.       — Все хорошо, Сатору.       — Да конечно, — послышался раздраженный ответ. Годжо обошел собеседницу и встал перед ней, загородив своей макушкой луну.       Томоко вскинула голову и с хитрой улыбкой поглядела на Сатору. Тот смотрел на неё недоуменно, так, будто ожидал увидеть её совершенно другой. Но Накагава не выказала ни одной своей настоящей эмоции, в её глазах не показалось и слезинки. С её лица будто стерли и печаль, и негодование, и все остальное, что бывало присуще человеку. Осталась лишь привычная маска, та, что шипами внутрь.       — Все хорошо, Сатору, — повторила Накагава, улыбнувшись немного теплее, — Конечно, на улице прохладно, но для этого было необязательно нести мой плащ. Но, все же, спасибо за заботу.       Годжо будто назло ей, рассуждающей в одиночестве о том, что он был привлекательным, взял её плащ, выбежал на улицу, лишь бы проверить, что с ней всё было хорошо. Накагава проклинала судьбу: как бы она не пыталась отвести свои мысли от Годжо, обстоятельства будто нарочно подкидывали ей пищу для размышлений. Пока что она не выдала себя, по крайней мере, в этом отношении.       — Я знаю, что ты умеешь блестяще лгать. Я вот одного не понимаю, — едва нахмурился Годжо, — А толку это скрывать? Ладно, я не требую от тебя откровений, но ведь алкоголь и нужен для того, чтобы выговориться.       Накагава сделала последнюю затяжку и потушила сигарету.       — Ты прав, я лгу, но это и правда только мое дело. В моей жизни не произошло ничего такого, чтобы я сильно страдала, так что тебе не стоит переживать обо мне. У всех бывают тяжелые времена.       Ему было нечего возразить. Сатору перестал хмуриться, но оставался серьезным. Он протянул плащ Томоко.       — Накинь, все же холодно.       — Не так уж холодно, — ответила Накагава, собираясь забрать плащ. Годжо снова выхватил его у неё из рук и, развернув, накинул той на плечи.       Томоко вновь вскинула голову и посмотрела на Сатору. Тот глядел на неё с каким-то сожалением, не отводя своих лазурных глаз от её лица.       — Спасибо. Пойдем обратно.       Первые пару минут они сидели в молчании, не смотря друг на друга. Напряжение будто повисло в воздухе: один лишний вдох — и одного из них ударит током. Оба не решались заговорить: то ли говорить было больше не о чем, то ли говорить что-либо ещё было бы слишком откровенным. Нет, обоим было, что рассказать, даже больше того, было и то, что стоило бы сказать друг другу. В этот раз Накагава заговорила первой.       — И как ты понял, что я обманываю тебя?       Сатору едва вскинул брови и посмотрел на Томоко будто бы с грустной усмешкой. Неужели это не было очевидным?       — Я не слепой, Томоко, я Шестиглазый. Ты забываешь о том, что я чувствую многое лучше остальных. И проклятую энергию, кстати, тоже. Она может подсказать больше, чем зрение.       — Вот оно как… Значит, мои силы вновь меня подвели.       Сатору молчал, поджав губы: он хотел бы ответить, а что — не знал. Томоко, по крупному счету, была права.       — И раз ты хочешь честности, то я буду честна, — продолжила Томоко, допив все до дна, — Я, на самом деле, виновата перед тобой, Сатору.       Видно, в тот вечер Годжо было не суждено перестать удивляться и хмуриться в недоумении. Накагава поражала его каждый тот редкий раз, когда заговаривала о чем-то личном.       — Это ты ещё с чего взяла?       — Я уступила своему страху. Я будто бы отправила человека в шлюпке в страшный шторм со словами «всё будет хорошо». Я побоялась вести твою терапию, Сатору.       И Годжо сперва не понял, о чем говорила Накагава. По правде говоря, он хотел бы сказать ей тысячу — нет, сотни тысяч — слов благодарности, ведь благодаря ей он в свои двадцать с лишним лет посмотрел на мир по-новому, без ненависти, без боли и, наконец, почти без сожалений. Её образ — все равно, что свет в его жизни, предвестник перемен к лучшему. Должно быть, по этой причине его и тянуло к ней.       — Но я не чувствую себя плохо, сейчас — уж точно. Ты сделала всю работу, которую могла.       — Не совсем так, Сатору. Ты тот человек, которым сейчас являешься, лишь потому, что сам разобрался со всеми своими проблемами. Теперь я понимаю, что почти ничего не сделала.       — Ты очень сильно заблуждаешься, — ответил Сатору, сделав небольшую паузу, — Томоко.       Мгновение — и Годжо взял её за руку. Накагава смотрела на него неотрывно, почти не дыша, но рука её нисколько не дернулась. Все, что могло выдать тот пожар, разгорающийся в её сердце — учащенный пульс.       — Ты сотворила чудо, по сути, даже не применив ни одной техники. Ты сделала то, что было невозможно сделать ни одному человеку. Должно быть, поэтому я так отчаянно пытаюсь разговорить тебя.       — Что ты имеешь в виду?       — Я бы хотел… Я бы хотел, чтобы каждый близкий мне человек ощутил ту легкость и свободу, когда выговариваешься. И да, предвещая следующий вопрос: я считаю тебя близким человеком, Томоко.       Тут даже Накагава, привыкшая к разным душевным разговорам и самым неожиданным признаниям за то время, пока она работа психотерапевтам, не нашла ответа. Вечер минута за минутой становился все менее предсказуемым. Такие моменты Томоко не очень-то любила, особенно в тех случаях, когда они были напрямую связаны с ней. Накагава вновь молчала. Вместе с ней молчал Годжо. Надо было переводить тему разговора, причем срочно: Сатору чувствовал, что взболтнул лишнего, особенно после того, как не услышал ничего от Томоко. По правде говоря, он понимал, что она вряд ли подберет какие-то слова к такому заявлению.       — Давай возьмем ещё пива. Что думаешь?       — О, я не против, — ответила Томоко, вскинув кисти рук.       — Что, больше не планируешь идти на работу наутро? — усмехнулся Годжо.       — Больше не планирую. Так, и нечего ухмыляться, мне правда стоит отдохнуть!       — Я тебе о том же говорил весь вечер, а ты все сопротивлялась.        Следующие полчаса Годжо и Накагава сидели довольно расслабленно, то и дело посмеиваясь, обсуждая какой-нибудь момент с терапии. Так Сатору узнал про то, как Томоко не хотела браться за работу с ним, и даже немного возмутился этому. Накагава по-честному объяснялась: с самого начала она не во всем понимала Годжо, да и, на самом деле, побаивалась его.       Вечер действительно стал приятнее после того откровенного разговора. Накагава больше не стеснялась смотреть Годжо в глаза: она отчетливо чувствовала, что тот не испытывает к ней никакого интереса, отличного от дружеского, точнее говоря, была в этом уверена.       Его рука с узловатыми длинными пальцами поверх её руки, сухой, с едва кровоточащими трещинками у костяшек — лишь каприз алкоголя, пустившегося по крови. Взгляд его лазурных, сияющих глаз, не отрывающихся от её глаз, черных, как вода в тихой реке ночью — лишь интерес и вежливость.       Но даже проницательная Накагава иногда ошибалась.       Годжо опьянел очень быстро, да и Накагава, значительно успокоившаяся, уже точно не была трезвой. В голову лезли самые разные мысли, и приятные, и самые черные, смутные и мерзкие, но все они тускнели перед интересом к тем вопросам, которые задавал ей Годжо: теперь она хотела расспросить его о том же самом.       — Ты ведь никогда не рассказывал про свои отношения, хотя упоминал их, но вскользь. Я бы едва могла подумать, что несколько романов могли так изменить твое мнение о любви. Так почему так произошло?       Сатору, сделав пару больших глотков, тяжело вздохнул.       — Я, на самом деле, не так радикален в своих рассуждениях. Я готов к тому, что рано или поздно я снова могу вступить в отношения, хотя бы потому, что мне придется поддерживать клан. Договорные браки — обычное дело в семьях вроде моей.       — И все же я впервые услышала подобную формулировку касательно любви.       — Про проклятие-то? Ну, что ж тут сказать, — устало улыбнулся Годжо, — Я не знаю, что должно случиться со мной, чтобы я поменял свое мнение на этот счет. Любовь потому и так страшна, что не является абсолютным злом, точнее, не всегда является абсолютным злом. Никогда не знаешь, с чем столкнешься, влюбившись лишь раз.       — В твоем случае это «с чем столкнешься»… Это про Сёко?       — Именно про неё.       Спроси у Годжо: «Про кого ты никогда не устанешь говорить?», и Годжо с уверенностью ответит: «Про Йеири». И, пожалуй, он будет прав: там и вправду было о чем рассказать.       История с Сёко оказалась болезненной в первую очередь потому, что то был союз двух почти сломленных (а, может быть, и просто сломленных) людей. Их убеждения пошатнулись чуть ли не до основания, и каждый из них перенес перемены по-разному. Сёко закрылась от мира и ушла в себя, и Годжо, раскрывший ей душу, остался один. Сёко не могла рассказать о том, что творилось с ней: она не умела делать этого, не привыкла к тому, что её могли выслушать, а потому и не пыталась говорить. Сатору же хотел говорить, хотел рассказывать обо всем наболевшем и просто больном, но во всем мире не нашлось бы человека, готового хоть раз услышать его. Такой человек нашелся лишь спустя восемь лет.       — Ты ведь согласилась со мной насчет любви и отношений. Тебя когда помотало так?       — В университете. Мне в принципе особенно досталось в то время, когда я там училась.       — Совсем неудачный опыт?       — Да ещё какой, — ответила Накагава, сделав несколько глотков.       Иошайо Канэко, обладая таким звучным и многозначительным именем, едва ли оправдывал его: он никогда не был хорошим человеком, никогда не был честным и совестливым, а самое главное — никогда не умел любить. Именно этому человеку Накагава впервые отдала свое сердце, а затем поклялась самой себе, что больше никогда не совершит такую ошибку. Она поклялась себе в том, что отношения случились (и вряд ли можно было бы подобрать иное более подходящее слово) у неё в первый и последний раз.       Иошайо был весел и красив, что значительно выделяло его среди массы скромных японцев, старше Томоко всего на два года, не беден и, в общем и целом, был приятным в общении человеком. В свои двадцать два Накагава не могла мечтать о чем-то другом: у Канэко было всё. Она, рассудительная и строгая, не разглядела его подгнивающее сердце, услышала пару точно подобранных добрых слов и влюбилась.       Они начали встречаться спустя полгода после знакомства, и за все это время Накагава так и не почувствовала подвоха, хоть их и было предостаточно.       Первые два года Томоко мучалась в сомнениях каждый раз, когда подозревала Иошайо в неверности, однако ничего, что могло бы точно подтвердить ее скверное предположение, не происходило, по крайней мере на её глазах. Они не жили вместе, и хоть и виделись каждый день, Накагава не могла знать, где он проводил утро и вечер. Он был особенно убедителен в те моменты, когда заверял Томоко в том, что она сама придумала себе проблемы.       — Как это у вас, психологов, называется? Газлайтинг?       — Сложно сказать, был ли он хорошим манипулятором, но мне даже пары его слов было достаточно.       Так или иначе, каждый человек, который лжет, рано или поздно должен проколоться, и Иошайо прокололся. По несчастливой, а может, и счастливой случайности он встретил Томоко в тот момент, когда шел с одной из своих подруг в обнимку в то время, пока она направлялась домой из университета. Накагава сумела сохранить лицо и опустить любые комментарии насчет времяпровождения Канэко, просто поздоровалась с ним и пошла дальше.       Их последующий разговор состоялся через пару дней, когда Иошайо подъехал к её дому и начал ломиться в квартиру: Томоко не ответила ни на один из его звонков. Тогда Камэ, уже прознавшая всю ту историю, пыталась убедить внучку разорвать любые отношения с Канэко, даже приятельские, но Томоко не послушала её и совершила ещё одну ужасную ошибку.       Младшая Накагава не только осталась с Канэко, но ещё и принялась извиняться перед тем, как вернуться к нему. В течение месяца после произошедшей ссоры Томоко чувствовала себя самой счастливой, самой любимой: Иошайо не отрывался от общения с ней, казалось, ни на минуту, заводил в кафе и бары и, наконец, перевез её к себе домой на неделю.       — Кстати говоря, в этом баре я впервые побывала именно тогда.       — Значит, с этим местом у тебя связаны плохие воспоминания?       — Да нет, — улыбнулась Томоко, — Не только плохие.       Как и все в этом мире, хорошее рано или поздно заканчивалось, и Накагава вновь почувствовала не только подвох, но и опасность: отец Канэко невзлюбил её, и пускай у Томоко не было ни единого доказательства этому, она была тверда в своих рассуждениях и верила в их правдивость, хотя и не хотела этого.       С того момента Накагава, всегда здоровая и сильная, начала много болеть, но заметила она всё то, что с ней происходило, лишь спустя полгода: она вдруг осознала, что больше не могла применять техники. Запасы её проклятой энергии иссякли почти до нулевых: Накагава не то что не могла бороться с проклятиями, она не могла даже почувствовать собственную энергию.       Ее проклятая энергия понемногу восстанавливалась лишь в те моменты, когда она не видела Иошайо. В этом Томоко была убеждена, и хотя у неё не было ни единого доказательства тому, что её слабость была связана с присутствием Канэко в её жизни, она знала, что была права.       Её сомнения удалось развеять Камэ. В один из вечеров, когда она, стиснув зубы, пустила в дом свою внучку вместе с её молодым человеком, она почувствовала, как по её барьеру из проклятой энергии что-то ударило, да с такой силой, что оболочка чуть не лопнула. Старшая Накагава, наученная матерью и бабушкой, сразу заприметила амулет, обвязанный вокруг шеи Канэко.       — То есть выяснилось, что его папаша вел своего рода охоту на ведьм?       — Ну, что-то вроде того. Камэ тогда расспросила его про амулет, но он не ответил ничего внятного. Сейчас я понимаю, что он очень боялся своего жесткого отца. Он никогда бы не пошел против его воли, и если бы отец запретил ему когда-либо снимать амулет, то он и не снял бы его.       — И как ты выкручивалась?       — А я и не выкручивалась. Вопрос решился сам собой.       Через почти год после той самой первой ссоры Накагава и Канэко вновь разругались в пух и прах. Иошайо вновь изменил ей, а вдобавок ко всему Томоко ещё и выяснила, что с самого первого дня их знакомства она никогда не была его единственной. В этом ей значительно помогла одна из бывших подружек Канэко. Накагава закрыла от него все соцсети и сменила номер, сняла квартиру и съехала от родителей. Лишь в этот момент её дела, наконец, пошли в гору.       — И отмечала свое расставание я в этом баре. Выпила я тогда, конечно, знатно. Но со мной тогда была Камэ, так что волноваться мне было не о чем. Вот, наверное, и вся история.       Накагава выдохнула и выпила ещё пива. Годжо думал, что можно было бы ответить собеседнице на такой странный рассказ.       — А как с проклятой энергией?       За все мучения Томоко судьба, видно, наградила её особенным даром: теперь младшая Накагава стала настолько проницательна, что лгать ей или скрывать от неё что-либо было бесполезно. Подавленная проклятая энергия била в ней ключом: теперь она могла изгонять мелкие проклятия одним своим появлением. Со временем эти обострившиеся навыки и ощущения понемногу улеглись, однако привычки Томоко, выработавшиеся за это время, остались с ней.       — Как видишь, с проклятой энергией дела обстоят неплохо, хотя после той истории я вообще не могу полагаться на неё.       — Но это не сравнимо с тем, когда ее, данную тебе природой, решили отнять у тебя. Я и подумать не мог, что подобные истории вообще случаются.       — Случаются, да ещё как случаются, — усмехнулась Томоко.       Сатору не мог оторвать свой взгляд от её немного печального лица. В её глубоких глазах было место и усталости, и сожалениям, и страданиям, и радости в те моменты, когда она преодолевала трудности. Теперь в этих черных омутах видел самое главное — честность.       — Не знаю, отпустила ты его или нет, но, думаю, что ты и без меня знаешь, что так проще жить. Гораздо проще.       — Ты отпустил Сёко?       — Однозначно. По этому поводу я никогда не сомневался. А ты, как я понимаю…       Накагава горько усмехнулась и поглядела в упор на Годжо. Его глаза, вдруг ставшие спокойными и понимающими, ни на минуту не переставали гореть. Смотреть в них можно было до скончания мира.       — В этом и есть наше отличие, Сатору. Ты сумел простить её и себя. Я же не простила ни его, ни себя за эту ошибку.       — Я бы ненавидел этого человека.       — Он, в какой-то степени, жертва обстоятельств, его не за что ненавидеть. Надо сказать, что он, на самом деле, даже любил меня. Но ты прав. Его я ненавижу.       Рука Годжо вновь оказалась поверх ее руки, лежащей ладонью к верху. Пальцы Томоко на этот раз немного сжали пальцы Сатору. Накагава не почувствовала этого, но у ее собеседника значительно участился пульс. Годжо едва коснулся серебряного кольца на её указательном пальце.       — Ты же знаешь легенду о знаменитом царе Соломоне?       — Ту, что про кольцо?       — Именно, — ответил Годжо, переводя взгляд с её руки на её лицо, — Скажу известную цитату из этой легенды: «И это пройдет».       Томоко усмехнулась и вскинула голову, переводя взгляд прямо на Сатору, а затем хотела было вытащить свою кисть из-под его тяжелой ладони, но передумала. Почему-то именно этот жест разжег в ее сердце пламя надежды. Ей хотелось верить словам Годжо.       Все то время, что они были знакомы, они будто зажимали веревку и спутывали сложный узел, и вот, наконец, тем вечером затянули оба конца, едва дернув их в разные стороны. Та странная на первый взгляд дружба оказалась крепче любой другой, и Сатору и Томоко ещё только предстояло в этом убедиться.       — Слушай, а ты любишь танцевать?       — Нет, Сатору, — усмехнулась Томоко и прищурила глаза, — Я никогда не танцую в барах.       — А жаль, — призадумался Годжо, — Сейчас разве что этого не хватает.