танцуй

жан: Рико приходил и спрашивал про тебя у Джостена. Что за цирк ебаный?

вы:

прости, всё в порядке, просто разминулись. он беспокоился

Квинн читает сообщение от Жана и насильно заставляет себя дышать. На вдохе думает: «Дура». «Дура», — думает на выдохе. Могла же предположить, что Рико не заметит её сообщения, не узнает, что их отпустили раньше. «А как бы ты предположила, если он никогда не отвечает», — едко напоминает внутренний голос, но Квинн глушит его другими мыслями, глушит его изо всех сил: должна была догадаться, вот и всё. Хотела как лучше (сам же ругается, что приходится за ней по холоду таскаться), а как лучше не получилось — тоже должна была догадаться: не получается у неё ничего и никогда. Лучше бы вообще не думала — все её проблемы начинаются в тот момент, когда она начинает размышлять. «Дура», — думает, когда Рико наконец возвращается — не один, с Теей, — даже не говорит ей «привет» — только смотрит без всяких эмоций, а потом презрительно тянет уголки губ наверх. Квинн забирает у него пакеты с пивом, тащит на кухню, достаёт стаканы. Зато «привет» говорит ей Тея, а Квинн смотрит на неё, как идиотка. Хочет ответить, тоже что-то сказать, но под её взглядом она рушится, сдавливается, как маленькое насекомое, не может выговорить ни слова. Тея ещё раз говорит:       — Привет? — С явно читаемой вопросительной интонацией. На лице у неё начинает расползаться улыбка, хоть та и пытается её сдержать. Бровь тоже устремляется наверх. Квинн хочет ответить ещё сильнее, но становится совсем как-то стрёмно — кажется, что лучше даже не пытаться, лучше продолжать молчать, будто это её принцип. Будто принципы у неё какие-то есть. «Сделай вид, что меня здесь нет, что ты меня не видишь, не говори со мной, не смотри». Квинн отводит взгляд, разливает по стаканам алко, ставит на столик. Трёт салфеткой маленькое пятнышко, надеясь, что Рико не успел заметить, — чтоб не думал, что она и на это не способна, хотя кому она врёт. Почему-то хочется расплакаться — от того, как увлечённо они о чём-то болтают, от голода (в холодильнике стынет рис с яйцом, который она не ела, ждала его возвращения), от воющего в колонках сплина. Рико, наверное, случайно поставил, но угадал — даже не знает, как ей тошно от этих песен, которые они так часто слушали раньше. Открывает окно и давит первые слёзы сигаретами, прячется от всех за тонкой кружевной занавеской. Вторые — выпитым залпом стаканом. Подтягивает ноги в белых носочках на табуретку и обнимает коленки. Молчит. Рико смеётся и настроение становится лучше — его смех такой красивый и тёплый, что хочется спрятать где-то под рёбрами, в маленькой личной сокровищнице, бережно доставать по ночам и греться, пока не начнёт жечь изнутри. После третьего стакана залпом плакать уже не хочется. Ей весело и тоже хочется смеяться — и она смеётся, шутит что-то невпопад и не может сдержаться, возможно, говорит что-то странное и даже страшное, возможно — она не может вспомнить, но Рико даже улыбается, а в какой-то момент, когда она опять тянется к окну, тянет её за локоть обратно и двигает к ней пепельницу — пустую жестяную банку нескафе. Дышать становится легче — она понимает: он переживает, что она замерзнет, хотя не любит, когда пахнет куревом, в очередной раз думает: не верится, что ты наяву существуешь, и тут же — ты настолько реален, что без тебя я умру. Вокруг всё мылится и двоится, голова кружится, стоит закрывает глаза — но внутри резко мёрзнет: тонкие нити инея рисуют по органам железные прутья, что душат тревогой: она не может ни на чём сфокусироваться, удержать внимание, строчки плавают, когда пытается выбрать музыку в плейлисте вк. Жан выложил на стену красивое граффити — Жан так красиво рисует, — но она не может ничего разглядеть через кружащийся интерфейс. Пытается тыкнуть «написать на стене», но не попадает пальцем — мешает разбитый экран. Ей становится страшно, почти до блевотно лижущей паники — вслушивается в музыку, но маршак со своим тоскливым скримо ещё сильнее сдавливает органы: что угодно, чтобы не быть человеком ей слишком знакомо, всматривается в потолок — но быстро начинает тошнить. «Я недостаточно пьяна», — думает, тянется к пластиковой бутылке с пивом на полу и чуть не валится с табуретки — Рико успевает подхватить за плечо, даже ласково обнимает и поправляет выпавшую прядь волос. Спрашивает, всё ли в порядке. Она отвечает, что да. Бутылка пустая. Её начинает трясти. Рико замечает, говорит, что купит ещё в круглосуточном, когда выйдет провожать Тею. В горле пересохло. В мозгах всё сильнее плывёт. Она догадывается, что дальше будет происходить, и что глупо, неправильно, эгоистично расстраиваться, а особенно расстройство показывать, но это отчаянное, можно сказать, невыносимое событие или, если хотите, непереносимая тоска — где трудно сказать чего больше — тоски, либо же тревоги — пугает настолько сильно и всепоглощающе, что она не может больше контролировать ни одну свою мысль, ни одно своё движение, вцепляется в предплечье Рико, когда он начинает подниматься из-за стола, не может сдерживать слёз, на мгновение почти отрезвляющих холодом, текущим по горячей коже лица. Она не может ничего сказать, только молча молить не уходи и останься, надеясь, что он сможет что-то понять, прочитать по её глазам и залезть в её мысли, так сильно мешающие здесь и сейчас, может, сможет даже забрать их себе, освободить её, позволить перестать чувствовать себя собой, позволить начать чувствовать себя кем-то. Рико смотрит на неё с беспокойством, и ей становится так хорошо, что слёзы начинают течь сильнее; он наклоняется близко-близко, проводит большим пальцем под глазом и вниз по скуле, целует, шепчет в губы: «Я скоро вернусь», а она только глупо кивает, притягивает его к себе, на несколько секунд утыкаясь в перекат плеча, икает от попытки не расплакаться сильнее. Путь к нему выстелен соцветием васильков, покрытых кровью от перерезанного небесного горла. Картинки дальше сменяются калейдоскопом — она не помнит, как и когда он ушёл, не помнит, что она в это время делала, но он уже здесь, тянет её на себя, пока она, не справившись со способностью стоять, валится ему в руки и повисает на шее, всё сильнее захлёбываясь в эмоциях, которые не останавливаются ни от головной боли, ни от заложенного носа, ни от рези в горле, он, кажется, просит быть тише и говорит что-то про соседей, но ей так всё равно на соседей, милицию и последствия, так что она становится ещё громче, если что готовая идти ночевать на улице у подъезда на скамье. Наверное, он проталкивает ей в рот успокоительное и заставляет запить водой, наверное, целует несколько раз и берёт на руки, наверное, раздевает, наверное, она лежит у него на спине, пока он спит, выводит абстрактные контуры на его коже, дышит его запахом, боясь заснуть, боясь, что завтра он к себе не подпустит. ***       — Вот и он, бранящий меня, становится подготавливающим меня упражнением: он упражняет мою терпимость, безгневность, кротость. Если кто-то упражняет меня в безгневности, разве он не приносит мне пользу? Сосед плохой? Самому себе. А мне он хороший: он упражняет мою доброжелательность, уступчивость. Подавай болезнь, подавай смерть, подавай нужду, подавай поношение, суд, грозящий высшим наказанием, — все это с помощью палочки Гермеса станет полезным. Квинн переводит взгляд с Джостена на тетрадь, изо всех сил стараясь разлепить глаза, думает: «Как он вообще может выглядеть таким свежим в восемь утра». Аккуратным почерком (по крайней мере, стараясь) выводит вслед словам тему занятия: «Как в традиционном тезисе стоиков происходит нейтрализация зла как зла?»       — Иначе говоря, как обнаруживается, что то, что воспринималось как зло или казалось злом, на самом деле злом не является? Жан тянет на себя её тетрадку и пишет на полях карандашом: «Всё ок?» Квинн пытается улыбнуться сквозь ноющую боль в висках — получается довольно убого — и отвечает ему там же, что да, поглядывая в сторону Джостена, — тот, вроде, даже не смотрит, сидит полубоком на парте, увлечённо глядя в собственную тетрадь. Рядом с деревянными старыми окнами ужасно холодно, на руки она всё сильнее натягивает кардиган, до самых кончиков пальцев, пытается носом уткнуться глубже в шарф, спрятаться в нём, исчезнуть. А лучше исчезнуть, типа, совсем.       — Как видите, у Эпиктета, в этом коротком рассказе о бранящем, который делает мне добро, и сама брань которого — благо, речь идет о превращении зла в благо, но как раз в той мере, в какой зло причиняет мне страдания. Нил вскакивает с парты и начинает ходить из одного угла кабинета к другому, периодически останавливаясь у доски для пометок. Квинн начинает мутить, она почти хочет начать умолять: да прекратите, пожалуйста, так мельтешить.       — Отличие анализа Эпиктета и неуязвимость его для замечаний, дескать, в конце концов, даже если я соглашаюсь, что зло, раз уж оно является частью разумного миропорядка, — не зло, мне-то все равно плохо, заключается именно в том, что отныне то обстоятельство, что не-зло причиняет мне зло, горе и боль, и даже полностью лишает самообладания, и есть по отношению ко мне благо. «А ведь Рико говорил остаться дома, — думает с досадой, всё сильнее на плечи натягивая кардиган, — говорил, что так будет лучше». Записывает: «Преобразование зла в благо происходит внутри вызванного им страдания постольку, поскольку страдание действительно является испытанием, поскольку сам субъект признал его испытанием, принял и пережил как испытание». Почему она никогда его не слушает? Хочется простого женского зарыться в подушки и обернуться в пледе, предварительно выпив литр воды, а лучше съесть две пачки говяжьей лапши. Может, чтобы Рико обнял со спины и поцеловал в затылок, прижимая сильнее к себе во сне.       — В случае Эпиктета и в рамках теоретического постулата, которого Эпиктет придерживается, мы имеем, если угодно, другой тип подмены, обусловленной отношением ко злу как к испытанию, при котором личное страдание, боль и горе дублируются, перекрываются некоторой их непосредственно положительной для нас значимостью. Она продолжает писать: «Такое наделение значимостью не отменяет страдания, напротив, оно привязывает к нему, пользуется им. Именно в той мере, в какой зло приносит нам зло, оно — не зло».       — Квинн, с тобой всё в порядке?       — А?.. Она поднимает голову и удивлённо смотрит на удивлённо смотрящего Джостена. Кажется, теперь на неё ещё смотрит вся группа, лампочка на проводе с потолка, грязная тряпка у доски и каждый мелок.       — Если тебе плохо, я могу тебя отпустить, — говорит. — У тебя ещё есть пары после моей? «Лучше исчезнуть, типа, совсем» теперь видится единственным решением всех проблем. У Квинн получается только покачать головой и вжаться сильнее в стул, на его ножках придвинуться ближе к стене, словно рядом сидит не иначе как смерть. Джостен молчит ещё несколько долгих секунд, от которых паника разрастается по всему телу, как гнилые сорняки, она замирает, смотрит в одну точку на парте, думает: «Ты меня не видишь, не говори со мной, не смотри». Он говорит:       — Если будет нужно выйти, подними руку. — И подзывает Жана к себе. Квинн медленно выдыхает, старается успокоить сердцебиение, вслушиваясь в его монотонный голос. Рико бы пошутил: «Иногда мне кажется, что я встречаюсь с мебелью». А потом цёмнул в лоб, и сказал бы, что принимает такой, какая есть. Думает: «И чем я вообще могла его заслужить?» И: «Зачем я вообще ему нужна?»       — Правда, я думаю, то, чем отличается испытание в греческой трагедии, что, во всяком случае, скрывается за ним, — так это тема поединка, схватки, игры, в которой сходятся ревность богов и людское высокомерие. Между богами и людьми разворачивается борьба, из которой человек, даже сраженный несчастьем, выходит, обретя некое величие, величие того, кто примирился с богами. Его голос прерывается тихим скрипом двери, говорящем о возвращении Жана. Перед ней появляется пластиковый стаканчик с чёрным чаем, сверху плавает долька лимона. Она смотрит на чай, как на главную причину всех бед её жизни, ключевых проблем и всех хуёвых решений, что привели её в этот кабинет, в это время, почти хочет спросить «что это» и «зачем это», но Жан как-то ласково шепчет: «Пей». Она пьёт, согревается, и, кажется, сейчас опять заплачет.       — Эдип в Колоне, вконец разбитый несчастьем, после всех испытаний и бед, насланных на него богами в отместку за давнее преступление, висящее не столько на нем, сколько на его семействе, прибывает, наконец, изнуренный испытаниями в город, где ему суждено умереть. Он прибывает туда после битвы, которую он проиграл, но всё же из которой вышел исполненный величия и может сказать: все это случилось не по моей вине. Никто не может меня упрекнуть. Кто бы убил дерзкого старика, как это сделал я, знай он, что это его отец? И кто бы женился на женщине, знай, что она его мать? Во всем этом не было моей вины, а боги меня преследовали своей местью, которая не могла быть и не была наказанием. Но вот мы здесь, изнуренные испытаниями, я здесь, и я пришел сюда, чтобы отдать земле, на которой умру, свой дар, новый дар, дар покровительства, которым меня одарили боги. Пишет: «Поединок, в котором есть побежденный (Эдип), но в котором, в конце концов, после полного и окончательного поражения человек вновь обретает силу и примиряется с богами, которые теперь ему покровительствуют».       — Так вот, совсем не такой поединок, не это могучее соперничество богов и людей скрывается за стоическим испытанием в том виде, как его определяют Сенека и Эпиктет. Экран телефона, лежащего между косметичкой в роли пенала и стаканчиком, подсвечивается от входящего сообщения, а сердце у неё чуть не выпрыгивает из рёбер прямо на парту, когда она видит уведомление от «my sweet prince <3». Пытается незаметно разблокировать, вводит 2512 (Рико врёт, что выбрала пароль в честь Леви Аккермана, а не него, чтоб не смеялся), пропускает мимо ушей о чём дальше говорится в лекции — ей уже так всё равно на этику, греческие трагедии и стоиков. my sweet prince <3: зайди после пар купить выпить мб закуски, не хочу с похмелья никуда выходить. жду тебя сильно скучаю Она не сможет скрыть улыбку, даже если попытается — она не пытается. Становится теплее, чем от шарфа, чая и даже самого тёплого пледа, если бы сейчас кто-то её им накрыл. Она печатает «конечно. я тоже», отгоняет от себя назойливую мысль и правда уйти после этой пары, почти не слышит, что звенит звонок.       — Здесь не соперничество богов — причина людских бед, а их благосклонность и покровительство.