танцуй

      — Рене плохо на меня влияет, — говорит Эндрю вслух случайно. Он, сидя на корточках, достаёт с нижних полок книги и складывает рядом на пол.       — Рене? — Нил, конечно, слышит. Кладёт свою книгу на одну из стопок и поворачивается в его сторону — его обласканное ярким зимним солнцем лицо напоминает удивлённого снегиря, сидящего на присыпанных снегом еловых ветках. — Бывшая? Эндрю борется с соблазном сказать, что бывших женщин у него никогда не было, несколько секунд — пока не напоминает себе, что всё равно не выведет разговор в то русло, в какое бы хотел.       — Подруга, — ограничивается Эндрю. — Посоветовала мне не покрыться пылью дома в выходной и куда-нибудь сходить. — Он резко достаёт ещё одну книгу — её сопровождает огромное облако пыли — и, не сдержавшись, чихает. — Блять, Нил, ты знаком с концепцией уборки? Нил скептично смотрит на него, переводит взгляд на огромный книжный шкаф во всю стену и почти до потолка — метра четыре в длину, — приподнимает бровь.       — Не думаю, что математически возможно постоянно держать его в чистоте. — Он смеётся. — Расскажи про неё.       — Про Рене? Рене он даже никогда не видел, и мало представляет, что может рассказать про неё и про их знакомство, не почувствовав себя при этом идиотом.       — Ага. — Нил берёт ещё одну книгу у него из рук и, протирая, откладывает в сторону.       — Да как-то нечего рассказывать.       — Ты впервые упоминаешь кого-то из друзей. И почему ты вообще решил прийти ко мне? По-моему, её предложение больше похоже на… — Он покусывает губу, обдумывая. — Приглашение на свидание. «Надо ж было спиздануть», — мысленно ругается Эндрю. Он точно не хочет, чтобы Нил мыслил в подобном направлении, но если замять эту тему или начать отрицать, всё только к этому и скатится: «О, Эндрю, как там с Рене?» — вместо как дела, «Колись, вы всё ещё друзья?» — вместо как прошёл день, «Будь уже наконец мужиком» — вместо любых других разговоров. Может, конечно, Нил не такой как их с ней общие знакомые, но проверять эту теорию нервов не хватит, а если обосрётся с ожиданиями — выдержки. Нил мямлит что-то вроде: «О, вот же она», и тянется к книге с нижней полки, упираясь своим плечом на его — Эндрю замирает каждой мышцей от тепла его тела, ловит едва заметный запах шампуня, от которого перед глазами так и встаёт рекламная картинка «сила и свежесть: теперь с экстрактом хмеля», почти инстинктивно наклоняется чуть ближе, словно его тащат к нему, как овчарку на сраной привязи. Нил выпрямляется с такой же скоростью, с какой сейчас тупеют его нейроны, ударяясь затылком о его подбородок, и, поморщившись, говорит: «Извини». Эндрю потирает подбородок, ловит себя на мысли «это того стоило», и отвечает:       — Рене это подруга по интернету. Она даже не из этого города. Нил смотрит ровно так, как он и ожидал — как на полоумного. Эндрю, не сдержавшись, легонько щёлкает его по подбородку:       — Саечка за испуг. Навряд ли он вообще представляет, что такое «дружба по интернету». Навряд ли он вообще в полной мере представляет, что такое интернет. Эндрю уверен, что его нет в его чудом работающей соньке, как и нет в квартире ни ноутбука, ни компьютера — этот факт, впрочем, его лишь радует: были бы, Нил не пришёл бы к нему, после переезда, с вопросом может ли он за плату напечатать ему материал для лекций и скинуть на флешку, как делал его сосед в другом доме, протянув пять исписанных А4 листа. Эндрю, опешив, сказал «да», а теперь должен объяснить опешившему Нилу, как это вообще работает, хотя бы без подробностей — знакомства с концепцией компьютерных игр не выдержат они оба.       — Вроде дружбы по переписке? «Слава, блять, богу», — думает Эндрю: сам бы он не догадался о настолько простом сравнении.       — Вроде того, да.       — Она тебе нравится? — внезапно спрашивает Нил, небрежно пролистывая несколько страниц из книги. Затем, словно опомнившись, поднимает на него взгляд и добавляет: — Ну, я имею в виду, тебя останавливает расстояние? «И чего только прицепился?»       — Нил, я уже говорил об этом.       — Нет, ты говорил, что она просто подруга, а не…       — Не нравится. Не встречаемся. Никогда не будем. Не…       — Всё-всё, я понял. — Нил отворачивается, как-то расстроенно, будто Эндрю назло отказывается посвящать его в какую-то тайну, отрицает их дружбу, которую они сформировали к концу смены в «Артеке», и сидя здесь у прощального костра, должны были, по-хорошему, признаться друг другу какую девочку собирались пригласить на танец на прощальной дискотеке под «Миллион алых роз». Но Эндрю никогда не мог признаться, что хотел бы пригласить мальчика. И что Летов ему нравится больше.       — Нил. Что ты на самом деле хотел спросить? Тот спрашивает незамедлительно:       — У тебя кто-то есть? На мгновение Эндрю застывает как вкопанный. «Просто праздный интерес», — повторяет себе перед ответом.       — Нет. Встаёт, проведя по волосам рукой, подходит к столику с чашками, пытается вместе с остывшим чаем проглотить неуместные чувства, похороненные глубоко внутри, но, видимо, не до конца разложившиеся. Он думает: «Нахуй надежду», сильнее сжимая стакан, думает: «Нахуй Нила Джостена», напоминая себе, что это просто любопытство, праздный интерес, что это — ничего не значит. В конце концов, все любопытствуют, удивляются, кто-то предлагает наконец остепениться, кто-то жалеет, кто-то шутит и даже поддерживает — одни ждут печальную предысторию, другие в открытую рассказывают про одиноких родственниц и знакомых, превращая обычный разговор в рекламную кампанию. Во всём нет ничего неожиданного, внезапного и удивительного — он понимает это мозгом, но подсознание — или где там обитают эти сраные эмоции — пытается упрямо настаивать, что он спрашивает не поэтому, ему интересно не поэтому, и поэтому Эндрю ещё раз говорит себе: «Нахуй надежду», залпом допивая чай и искреннее сожалея, что Нил не предложил чего-то покрепче. Нахуй. Прекрати. И забудь.       — Тебе налить ещё чай? «Лучше чистый спирт», — думает Эндрю. А ещё, что ему ужасно хочется сейчас исчезнуть из этой квартиры и не разговаривать с Нилом, не пытаться избавиться от возникшего (скорее всего только у него) чувства неловкости от этого разговора, не стараться придумать хоть какую-то тему для другого, чтобы отвлечься, — может как-то незаметно выйти в окно, или сказать, что нужно отлить, и свалить через парадную, или надеть фуражку и накладные усы, притвориться другим человеком, внезапно появившимся в комнате, — чтоб сам выгнал. Эндрю не делает ничего из этого, напоминая себе, что уже не пацан.       — Нет. — Он возвращается к шкафу, опираясь плечом на одну из полок. — И когда придут твои студенты?       — Студентка, — поправляет Нил. — И… Раздаётся тихий неуверенный стук.       — Полагаю, что прямо сейчас. Самая прекрасная деталь этого стука в том, что Нил поспешно поднимается с пола, чуть не спотыкаясь о довольно высокую башню из книг, классифицированных как «это не то», проезжаясь плечом по его плечу, после небольшой потери равновесия. А главная — что Нил оставляет его в комнате одного, более не вынуждая вариться в липкой массе слишком противоречивых и ярких эмоций, для того чтобы так просто их утопить. Нил прикрыл за собой дверь — Эндрю трудно разобрать слова, какие именно приветствия произносятся в коридоре и чьим голосом, хотя навряд ли смог бы этот голос узнать: более менее стабильно он пересекался лишь с Жаном, который пишет у Нила диплом.       — …всё что нашёл, — говорит Нил, заходя в комнату. В семенящей следом за ним девушке Эндрю едва признал студентку пятого курса: слишком крошечная, не смотря на непривычно высокий рост. — Посмотри сама, что из этого подойдёт к твоей теме. Нашёл ещё несколько изданий на французском, но ты вроде учишь немецкий, да? Она согласно мычит в ответ, поднимает голову, наконец замечая его присутствие, и замирает, словно сливаясь с обоями, полками шкафа и воздухом одновременно — только два ярких зелёных глаза смотрят на него с удушающим холодом, кажется, будто даже смотрит не человек, а те самые обои и полки вдруг обрели какое-то потустороннее сознание и обвиняют лично его в запечатанной в них тоске. Эндрю кивает — больше для того, чтобы избавиться от секундного наваждения, чем ради приветствия, — она кивает в ответ, Нил, не особо вникающий в витающую вокруг неловкость, говорит:       — Это мой сосед, Эндрю. Он помогал мне разбирать книжный шкаф. — Нил проходит к столу, переставляет стаканы на подоконник, и начинает выкладывать на стол книги из башни «это то». — Не бойся, — говорит каким-то снисходительно-отеческим тоном, — он только выглядит как бандит — на самом деле он мент. Эндрю чуть не давится воздухом, неловко откашливаясь. Девчонка, по виду, пугается сильнее, чем если бы Нил представил его как бывалого вора в законе, ещё раз пугливо кивает и подходит к столу, заправляя прямые чёрные волосы за уши. Поймав её настороженный взгляд, он пытается изобразить что-то доброжелательное, ну, улыбнуться там или что-то вроде того, но получается криво. «Будто рожу скорчил», — думает он отрешенно. Поймав её ещё более настороженный взгляд, понимает — не будто. Когда-то же он умел делать это по нормальному? Да и вообще, в целом, не выглядеть диким озлобленным зверем (или как там видят его со стороны?), не внушать чувство угрозы и желание ускорить шаг и перейти на другую сторону улицы. Даже смешно — он, вроде как, должен наоборот вызвать доверие и ощущение безопасности: как никак служитель закона, дядя, едри твою мать, Стёпа, добрый милиционер. Может, в детстве? Он пытается не скривиться и не поморщиться от этого непутёвого предположения и честно прогоняет по памяти всплывшие картинки: как городская мелкая собака от пьянящей свободы залезла в курятник и переполошила кур, как впервые увидел «понтиак» и мечтал о такой машине, как отец его друга учил мастерить ножи, как смешно Аарон пугался корову, и ему приходилось вставать в пять утра вместе с ним, чтобы тому не приходилось доить её в одиночестве, а потом они вместе жались на подобии кровати, укутанные обоими одеялами и вонючей, колючей пуховой шалью — единственной на весь дом, — потому что было пиздец как холодно, и едва хранившая тепло от прогретой печки комната метр на метр с арками, занавешенными тканью, напоминающей исполинские бинты, вместо дверей, согреться не помогала. Он сглатывает, незаметно встряхивая головой. Об Аароне лучше не вспоминать. Лучше вообще, нахер, ничего из этого не вспоминать. Тихий разговор отвлекает его от назойливых неприятных мыслей — кажется, уже прощаются, Нил, снова увлечённый какими-то идеалистическими идеями своих любимых писак, энергично кидает напутственные советы в духе: «Обязательно обратите внимание вот на эту главу» и «Бёме очарователен, обязательно прочитайте «Аврору», там то что нужно», пока девчонка робко складывает сунутые в руки книги в пакет одну за одной. Потом во второй. Едва поднимает, держась на честном слове и чистом отчаянии, с побелевшими от тяжести пальцами, так целиком и не распрямившись. «Дура, — думает Эндрю, — лучше него должна была понимать, что такой как Нил выдаст ей половину запасов библиотеки имени Владимира Ильича». И чего одна сунулась? Ещё и пешком спускаться с пятого этажа. Он давит в себе раздражение, чтобы его предложение вкупе с угрюмой рожей не звучало сродни предложению посмотреть за гаражами на котят и поесть петушков на палочке, от которого ежели не мать, то сюжеты по НТВ должны были наверняка её предостеречь, и говорит:       — Давай помогу донести. Ты на машине? — Параллельно кидает в сторону Нила осуждающий взгляд: за отсутствие сообразительности и такта. Она в ответ смотрит, как ошарашенная, шокированная и удивлённая, выброшенная на берегах селёдка — так и хлопает пустыми глазами, будто моргание обеспечит ей кислород. Эндрю вдруг чувствует себя идиотом от этой реакции, а ещё — что она ничего не ответит: сейчас он понимает, что вообще не слышал звука её голоса за всё время, что они находились здесь. Удивления в ней кажется больше, чем нежелания поддерживать разговоры:       — Зачем? — спрашивает с таким искренним интересом и непониманием, что Эндрю невольно прокручивает всю ситуацию ещё раз под разными углами, пытаясь понять, что он сказал не так. Ничего не вспоминается. Чувствует себя идиотом ещё большим. Нил снова решает прийти на помощь:       — Да, верно. — Затем зачем-то добавляет, отупело кивая головой несколько раз, как бездумные японские фарфоровые кошки с прилавков на рынке: — Он, кстати, мент. Христос. Бросив взгляд на обоих, Эндрю — с сожалением — понимает, что союзников у него нет, а разговор в своей неловкости достиг точки невозврата, метафорически обратившись в ситуацию «кто двинется — тот гей», и пока они не затянули его в свой антисоциальный социальный клуб нужно что-то предпринять. Он говорит: «Пошли», подходит к ней в несколько шагов и забирает пакеты прямо из рук, на что та тут же их одёргивает и обнимает себя. Но послушно идёт следом, бормоча перед дверью: «До свидания».       — Скоро вернусь, — бросает уже Эндрю на прощание, на мгновение растеряв былую уверенность: всё же, его внезапный утренний вопрос «Не занят?» был встречен вполне конкретным предложением, не предполагающим иных обещаний (там было, если точно: «Разбираю книги, поможешь?»). Эндрю не уверен, что есть куда возвращаться — возвращение, в сути своей, должно подразумевать, что его кто-то ждёт. Нил решает не томить его долгими ожиданиями и отвечает быстрым кивком, даже, вроде как, не задумываясь. «Продолжение дружеских посиделок у костра», — натягивая пальто, думает Эндрю с радостью, которой не успевает особо проникнуться — горечь слишком быстро начинает долбиться в стенки черепа, не вытравливаемая никакими здравыми суждениями рассудка. Он выходит на лестничную площадку так быстро, как может, не оборачиваясь. «Этого мне будет достаточно», — повторяет про себя вновь и вновь. Но этого не достаточно — самообман даётся ему с трудом, не смотря на ежедневные попытки преуспеть. Представляется, что это их такая тайная игра перед чужими людьми: они просто соседи, по-соседски помогающие друг другу с тяжёлой рутиной, как и положено добропорядочным соседям, которыми они непременно являлись. Но зато потом, когда закроется дверь, оставляя их в одиночестве дурацких пыльных книг и серых обоев, он зайдёт на кухню, где Нил будет сидеть на стуле, широко расставив ноги, и сосредоточенно спросит: «Ты выполнил все соседские задачи, сосед?», на что Эндрю коротко кивнёт и упадёт перед ним на колени. Ну и дурь. До него доносится:       — Да послушайте же! Но Эндрю на это ответить нечего, потому что все предыдущие реплики он пропустил. Он так и говорит:       — Я пропустил, что ты сказала. Повтори ещё раз. Девчонка наконец догоняет его и встаёт рядом, тяжело дыша и опираясь рукой на перила.       — Ну и молодёжь пошла, никакой физподготовки, — добавляет, не забыв показательно цыкнуть. — Так что там у тебя? На самом деле, ему всё равно какая там молодёжь была и какая она пошла, но казалось, что он должен соответствовать какому-то образу.       — Машины…говорю… — Она делает глубокие вздохи после каждого слова. — …нет у меня.       — Ничего, ещё не вечер, — успокаивающе отвечает Эндрю. — Тебе лет-то сколько? Будет.       — Да послушайте! — Она трёт ладонями лицо, принимая какое-то воинственное выражение. Эндрю бессознательно делает шаг назад, чуть не свалившись с лестницы. — Вы вызвались помочь донести до машины, а машины нет! Я пешком идти собиралась, я тут напротив живу. — Она указывает пальцем прямо в стену, и Эндрю думает, что как-то странно всё время называть её «она». — Так что давайте я дальше сама как-нибудь…       — Тебя звать как?       — Квинн. — Внезапно занервничав, Квинн тоже делает пару шажков назад, снова неловко обнимая себя руками.       — Значит помогу донести до дома, Квинн. Какая разница-то. — Эндрю перехватывает пакеты покрепче, снова удивляясь, как она собиралась тащить их в одиночестве. — У тебя всё?       — Всё…       — Тогда пошли. — Он пожимает плечами и начинает спускаться вниз. Она добавляет ему вдогонку: «Но это необязательно, вам не обязательно!». Он оставляет это без ответа. На этот раз в голову не лезут никакие мысли, а фантазия не подкидывает издевающиеся образы, в которых хотелось забыться, утопиться, а после — повеситься. Квинн тоже не начинает нового разговора, только отчего-то пялится ему в спину: он отчетливо ощущает (хотя, может ему просто кажется) сканирующий взгляд то упирающийся в затылок, то скользящий по артериям на шее, то застревающий где-то на профиле лица. В голове мелькает шутливая мысль, что у неё, должно быть, кончился лимит на слова. Потом ещё одна: «Когда-нибудь, и у меня кончится лимит». Обе он шлёт нахуй, несколько раз потряхивая головой.       — С вами всё в порядке? «Значит, не кончился», — думает с грустью: стало почему-то обидно, что его догадка оказалась неверна.       — А что, непохоже? — Он резко тормозит, притоптывая мыском сапога грязный вязкий снег.       — Мало ли… — Квинн опускает взгляд вниз, а после, набравшись, видимо, решимости (как обычно её набираются, намереваясь сказать что-то гадкое в лицо), добавляет, уже смотря прямо в глаза: — Вдруг инсульт. Сказала она это так, как обычно пубертатные подростки произносят слово «секс»: полушёпотом, чуть покраснев, но не отводя взгляда, намереваясь этим показать, что уже вообще-то взрослые. Впрочем, покраснела она скорее всего от холода — Эндрю и сам чувствует, как покалывают пальцы и лицо. Ему вдруг захотелось спросить: «За кого ты меня принимаешь?», но он решает промолчать, будучи не уверенным, что хочет знать за кого она на самом деле его принимает. Потом по-детски захотелось тоже сказать что-то обидное, хотя ничего обидного — кроме слова «девка» — в голову не приходит. Найдя в себе достаточно благоразумия обойтись демонстративным цыканьем, он, демонстративно цыкая и разворачиваясь, снова идёт вперёд к дому напротив. «Я тут напротив живу», — она говорила, показывая пальцем в эту сторону, и Эндрю надеется, что это была не фигура речи. Точнее, не фигура жеста. У подъезда Квинн его останавливает:       — Дальше я сама, — говорит, заправляя волосы за уши, и переминается с ноги на ногу. «И чего без шапки попёрлась», — думает Эндрю, поёживаясь от холода. Решает это не озвучивать — в конце концов, он сам без неё.       — И как тащить планируешь? Тебе на какой этаж? — спрашивает, скептически окидывая взглядом девятиэтажку. — Не выдумывай. Она нервничает. Говорит: «Нет, правда, не стоит». Тянется к пакетам у него в руках, от чего задираются рукава её модного болоньевого пуховика, прихватывая вместе с тем и рукава кардигана, — из-под них выглядывают её худые бледные предплечья, покрытые винными синяками, напоминающими отпечатки пальцев. Она резко выпрямляется, бережно прижимая руку к груди, как раненного младенца.       — Это не то что вы думаете. — Набирает на домофоне код, приветствующий их односложным пиканьем. — Давайте тогда только до лифта, хорошо? Пожалуйста. — Для убедительности повторяет ещё раз: — Только до лифта. По правде говоря, Эндрю ничего не думает — Нил говорил, что у него профдеформация, поэтому думает он всегда в одном направлении. «Это когнитивное искажение, Эндрю, — говорил, тяжело выдыхая и прикрывая глаза — таким же тоном, наверное, он по десятому кругу объяснял простые темы первокурсникам, которые и на десятый раз ничего не понимали. — У тебя сформировался особый тип личности, любым событиям ты, предвосхищая, предписываешь специфические причины, понимаешь?» Он, конечно, мало что понимал, но зато запоминал каждое слово дословно, надеясь, что поймёт потом. Сейчас, чтобы разобраться без своей деформации, что он должен был подумать, а чего нет, ему нужен Нил или хотя бы грамм пятьдесят. Без этого он предвосхищает только гадкие специфические причины и будущую боль в зубах, если не перестанет сжимать челюсть со всей силы. Около лифта он всё же спрашивает:       — А ты с кем живёшь, кстати? С родителями? Эндрю ужасно гордится, как неподозрительно это прозвучало, но недолго: пока не ловит её осуждающий взгляд, так и говорящий «я знаю, что ты делаешь, идиот».       — Нет. Одна. — Она отворачивается, внимательно разглядывает покрытую царапинами дверцу лифта. «Врёт», — понимает Эндрю. — У меня вообще их нет. Я сюда вообще на учёбу приехала, а так… ой. Простите. Замолкает, обводя глазами всё вокруг, пока не переводит напряжённый взгляд уже на него — ощущения возникают странные: как если совместить напуганного под светом фар оленя и взбесившуюся волчицу с кутёнком в зубах. Эндрю выдерживает взгляд без колебаний:       — Квартиру снимаешь?       — Нет. То есть да, снимаю. Можно сказать и так. И опять врёт. «Лукавит», — поправляет сам себя. Интереснее, чем «в чём», только «зачем», а ещё интересно, попытаются ли ему перегрызть глотку за этот вопрос, либо победит её амплуа перепуганного оленя. Этот вопрос он всё же глотает со всеми остальными неловкими и неправильными, которые хотел задать с самого начала, на которые воображаемая Квинн в голове разъярённо шипит: «Это не ваше дело», выхватывает пакеты из рук и добавляет: «Надеюсь, больше никогда вас не увижу». Отголосками звучит: «Вы ничего не понимаете» и «Не надо лезть». Её образ с клинической точностью накладывается на не единожды увиденные на вызовах, заражением преследует мысли, а фраза про профдеформацию перестаёт казаться убедительной с каждым новым скрипом спускающегося вниз лифта. Он словно встал посреди ночи в туалет, по пути в темноте словив взглядом странную уродливую фигуру, точно зная, что это его стул с его небрежно накинутым поверх пиджаком, что, впрочем, не имеет никакого значения: это страх рождённый глазами, а не разумом. Ядерный коктейль из тревоги и беспомощности разрастается по внутренностями дикими сорными цветами — яростными настолько же, насколько вечными, — ползёт по пищеводу, задевая колючими стеблями кровоточащие органы, норовит добраться до глотки. Кажется, что если откроет рот, то вместо рвоты из него вывалятся сухие переваренные листья, обагренные кровью. Рот он открывает, но из него вываливаются только слова:       — Возьми. — Он протягивает ей визитку со своим номером. — Позвони, если понадобиться помощь. На мой. Как-то Ваймак протянул ему целую стопку таких, а на закономерный вопрос «нахер мне это нужно?» лишь задумчиво пожал плечами и покачал головой. Крупными чёрными буквами таймс нью роман кегель четырнадцать на плотной бумаге там выведено «Эндрю Миньярд. Оперуполномоченный уголовного розыска» с эмблемой МВД и двумя номерами: его личный и номер дежурной части. Визитка, конечно, не настолько стильная и изящная, как у следователей, но завидовать и драться он бы из-за этого не стал. Хотя желание прибить парочку сослуживцев порой возникало — правда не из-за визитки. Касс, приютившая их с Аароном после смерти матери, любила повторять: «Всё, что происходит, происходит с нами с какой-то целью и по воле божьей». Раньше хотелось плюнуть ей в лицо, но сейчас вдруг показалось, что Ваймак дал ему эти визитки только чтобы он дал одну из них Квинн. Он даже готов кому-нибудь помолиться — лишь бы она её взяла. Она её берёт. С грустью Эндрю понимает, что поступил опрометчиво: надо было добавить не только «лишь бы взяла», но и «чтобы не выкинула в ближайшую мусорку». Квинн же стоит, как после выстрела в грудь, завороженно рассматривая визитку, пока он ставит пакеты на пол в лифте.       — Звони, хорошо? В любое время. — Двери неловко ударяют его по бокам, прежде чем с недовольным визгом открыться обратно. Он так и продолжает стоять наполовину в кабине, почему-то надеясь, что его жалкий вид поспособствует принятию положительного решения.       — Спасибо. — Квинн не смотрит ему в глаза и проскальзывает внутрь, когда он наконец выходит из лифта. Вместо прощания добавляет, внезапно усмехаясь одним уголком губ: — За то, что помогли донести. Её силуэт виднеется через тоненькую щель закрывающихся дверей. «Вот же засранка», — думает Эндрю, оглушённый пронизывающим декабрьским ветром и ослеплённый белоснежными сугробами, после затхлого тёмного подъезда. Свежий воздух, казалось бы, должен проветрить и его мозги от затхлых и самоуничижительных мыслей, но ничего не происходит: они всё так же разлагаются, спутавшись в давящий по вискам клубок, а грузоподъёмный кран вдалеке складывается в висельницу, стоящую на эшафоте. «Я сделал всё что мог», — звучит жалко и отдаёт чем-то кислым во рту. Поднявшись, он лишь на секунду задерживается около двери Нила — прежде чем отвернуться и пройти дальше. До собственной.