танцуй

Воображение рисует Квинн сцену дикого погрома, летающих из одного конца зала в другой стульев, мордобоя, сопровождающегося резким запахом водки и душным запахом пива, треск разбитых стаканов, капли крови где-то у себя на лице и отчаянный визг скользящих по полу столов, а заканчивается это всё врывающимся в зал нарядом милиции и долгими часами допроса. «Интересно, — думает, находя губами трубочку в стакане с гранатовым пивом, и делает глоток, — а он бы приехал?» Визитку она так и не выкинула — сначала не хотела — на всякий случай — выкидывать в доме, а потом случайно про неё забывала, выходя на улицу. Может, забывала и не случайно («Случайно!» — уверяет она себя), но в какой-то момент мысль избавиться от визитки стала причинять почти физическую боль, как при попытке оторвать только что зажившую корочку с раны, — не смотря на то что номер она запомнила наизусть, — словно выброси она её — это будет актом предательства, правда по отношению к кому она пока разобрать не могла. В реальности же нет ничего из представленного, разве что запах водки, пива, чесночных гренок и сигарет впитался не только в волосы и одежду, а в кожу и даже глубже — куда-то под. Квинн почти уверена, что полностью состоит из этого запаха, не из плоти и крови, как нормальные люди, а из душного и затхлого барного, она в нём законсервирована, а если проткнуть её оболочку иголкой — тут же лопнет, как воздушный шар. Навязчивую мысль проверить эту теорию она отбрасывает и запивает ещё одним глотком пива. Иногда ей кажется, что жизни за пределами бара не существует ни до, ни после: который вечер — день и ночь — она сидит на диванчике из дешёвой дранной экокожи, скрипящей при каждом движении, — а иногда рвущей несчастный капрон прямо под задницей острыми гранями порванного материала, — уставившись то на друзей Рико, то на других людей, придумывая им выдуманные истории и биографии, то на мельтешащие фигуры спортсменов на телике. Она, как и в запахе, консервируется в этом пространстве, а время стоит на паузе, начиная проигрываться только здесь, — то, что будет после вспомнится с трудом, то, что до — вспоминать не хочется.       — О-о-о-о, — пьяно тянет Зейн, привлекая к себе внимание. Небрежно потирает руки, прежде чем опереться локтями на стол и положить на костяшки подбородок. — У нас тут философская беседа намечается, спасай! Спаси и сохрани. Она даже вздрагивает — но не от страха, а от бесполезного родного возмущения, — вздрагивает всем телом и каждым отдельным органом в унисон их пульсирующей целокупности, выжидая продолжения предложения, как оглашения смертного приговора: то, что насмешка предназначается её персоне очевидно и плескающимся в стакане дрожжам — на мгновение ей кажется, что они слиплись и вспылили поближе к нищей пенке, чтобы разговор было слышно получше. «Подглядывают», — думает Квинн, задумчиво глядя в стакан. И: «Может, опять спросит про смысл жизни?» А потом: «Или, скажет, что тоже своего рода философ, вспомнив свои три смены барменом? (после его, вроде бы, выгнали за распитие на рабочем месте)» И ещё: «Нет, наверное спросит, кем буду работать». Если бы так насмехались над её купальником, она бы, не думая, сняла его и продолжала бы купаться голышом, но образование снять не выйдет.       — Что лучше, — продолжает Зейн, поднимает пластиковый листочек с меню, переворачивает и кладёт на стол перед ней, — абстрактный хип-хоп, — тычет пальцем в Зелёную фею, — или нестареющая классика? — палец соскальзывает до башни из трёх литров разливного пива. Спаси и сохрани. С Зейном разговаривать не хочется, не смотря на плавающие в алкоголе мозги, стремящиеся к состоянию «гранатовый кисель», приготовленный аль денте; она, вообще, с ним сегодня даже не здоровалась, надеясь, что он, обидевшись, будет взаимно игнорировать её существование. Тея вдруг разражается громким истерическим смехом, а Коллин, поджав губы, прислоняется плечом к плечу Зейна, словно пытаясь срастись с ним в первоначального человека по Платону.       — Не доёбывайся до неё, Ричер, — скалится (Квинн почему-то хочется представить, что именно «скалится», а не «говорит») Рико и обнимает её за плечи, прижимая к себе. Укладывает локоть на плечо и пальцами зарывается в её волосы. Хочется, чтобы время и правда остановилось — прямо в этом баре, в этот момент, с этим мерзким запахом жаренного масла от гренок и покрытом пеплом столом, от того, что Фил чихнул на переполненную пепельницу. Она утыкается носом в шею Рико, ловит любимый аромат парфюма, который подарила на прошлый новый год, и стоило бы просто закрыть глаза, гравируя эти ощущения на костях, но какой-то импульс с непонятным источником, целями и причинами открывает ей рот и говорит за неё:       — Лучше шампанское с абсентом. Возьми мне, когда пойдёшь заказывать. Зейн заливисто смеётся — хотя чуть раньше едва ли его смех вызвал бы что-то помимо отвращения, размазанного по раздражению, — выдавливает: «Сразу видно, что специалист», а Рико прижимает ещё ближе, скалится уже по-настоящему:       — Претенциозная параша. И фыркает. Зейн ставит перед ней невинный высокий бокал на тоненькой ножке, но она из трезвой вежливости ждёт, пока официантка не принесёт башню, пока остальные не наполнят собственные бокалы, пока хрупкая нить с чем-то разумным, хрипло шепчущем в глубинах разума «может, не стоит?», не оборвётся окончательно. Не предложит приемлемый компромисс: «Пока это не водка с энергетиком, всё в порядке», в который она с готовностью верит. Чтобы чем-то себя занять в перерыве между глотками, Квинн достаёт несколько салфеток и начинает медитативно рвать их на маленькие лоскуты. Где-то после третьей допивает бокал, а после четвертой отвечает «да», на вопрос Зейна: «Тебе повторить?» Рико слегка тянет её за волосы вверх, вынуждая посмотреть в глаза, одним видом спрашивая: «Уверена?» Ему она тоже отвечает «да». Крепость не ощущается ни горечью на языке, ни жаром в сознании, она уже пьёт половину бокала одним глотком, а дежа вю продолжает атаковать образами из детства, когда мама, как взрослой, наливала безалкогольное шампанское с банановым вкусом на новый год, чтобы было в чём запить пепел от сожжённого загаданного желания. «Неужели и правда, — думает Квинн, разглядывая пузырьки, — они так экономят на алкоголе?» Пепел от желаний преследует её по сей день, но уже не от сгоревшей под бой курантов бумаги.       — Порой я завидую мертвецам, — говорит Тея, морщась после залпом выпитого ноль пять: на что и о чём там они спорили Квинн пропустила, но, кажется, Тея вышла победительницей. — Им не приходится пить сраный денатурат.       — Ты хотела сказать димедрол, — услужливо поправляет Зейн.       — Я хотела сказать пошёл нахуй.       — Кстати, — вмешивается Фил. Он галантно отбирает у Теи пустой бокал и подносит к кранику, начиная его заполнять новой порцией пива. — Насчёт мертвецов. Если зомби попадут в реку, они всплывут или пойдут по дну? «Вот бы сейчас лежать в кровати и смотреть Куплинова или Джесуса АВГН», — устало думает Квинн, допивая шампанское и прикрывая глаза. Тепло тела Рико за спиной почти гипнотизирует, усыпляет, разносится по коже мурашками и дрожью в позвоночнике, его руки, обнимающие за шею, кажутся самым безопасным барьером между ней и окружающим миром. Иногда он трогательно проводит носом по макушке, и от этого хочется умереть здесь и сейчас. Вот бы остановилось сердце. «Порой я завидую мертвецам, потому что мёртвой не смогла бы тебя потерять». Рико еле слышно шепчет: «Устала?», на что Квинн только несогласно качает головой и откидывается ему на плечо. «Только не сейчас, — думает, — только не уходи никуда сейчас». Это похоже на счастье.       — Думаю пойдут по дну, — заключает Зейн. Слышится звон от столкновения стаканов — видимо, чокается с кем-то.       — Ага, кости же тонут, а зомби это ну… кости с мясом? Видимо с Коллин.       — Да не будут они ходить по дну. — От громкого голоса Рико над ухом она — к сожалению — почти просыпается, и — к сожалению — даже почти трезвеет. — Они, блять, всплывут и будут барахтаться. Либо…       — А вот и экспертное мнение, — смеётся Зейн. — И…       — Либо, — перебивает его Рико, — сгниют быстро на дне из-за активного разложения бактерий. Квинн кажется, что из-за активного разложения бактерий сгниёт сейчас её мозг.       — Факт кстати, — улыбается Тея, подносит бокал ко рту и тут же морщится, ставя его обратно. — Утопленники же всплывают.       — Сначала утопленники тонут, — встревает Квинн, с грустью вылезая из объятий. Выпрямляется, очерчивает взглядом свои пустые бокалы и отпивает пиво у Рико. Почти одновременно с ней Зейн говорит: «Какие, нахуй, утопленники», и берёт последнюю гренку с тарелки. «Падла», — думает Квинн.       — Так вот, — продолжает, жуя с открытым ртом, — какие, нахуй, утопленники? Ты хоть знаешь, схерали они всплывают?       — А схерали не знаю? — огрызается Тея, но не слишком уверенно. Рико в углу презрительно фыркает и встаёт из полулежащей позы, скрещивая руки на груди. Коллин устало тянет: «Ну, началось», и откидывается на кресло — ей не хватает только воображаемого попкорна, но Зейн — падла — последнюю их еду уже съел. Квинн не так весело, как Коллин, хоть и знает — Рико безобидный, просто громкий до пизды. До пизды громкий и упрямый и согласиться с ним сейчас — то, что мама назвала бы благодетельным: дай терпения и смирения принять то, что изменить нельзя. «Мужчина голова, а женщина шея».       — А я щас загуглю! — Хлопает в ладоши Фил и лезет в телефон. — Так, после смерти иммунная система перестает работать… в результате жизнедеятельности бактерий выделяются газы и плотность тела становится меньше плотности воды. Всё верно.       — Да что верно? — протестует Зейн. — Зомби уже давно разложились. Это неактуально. Если она и шея, то какая-то переломанная.       — Ага, — соглашается Квинн. — Они утонут, как мешок с костями.       — Вы вообще понимаете, что такое сопротивление воды? — кривится Рико. — И у костей плотность не такая, как у зомби.       — А у зомби не такая, как у утопленников.       — Ну, блять, сама подумай — зомби и так гниют, а ты предлагаешь ещё и воды добавить. Они просто развалятся.       — Это же не мгновенный процесс. Сначала-то они пойдут по дну.       — Да не смогут они, блять, двигаться, потому что не смогут преодолеть сопротивление воды.       — Подождите, — подаёт голос Фил. Он уже лежит щекой на столе, задумчиво рассматривая их с Рико сквозь стекло бокала. — Если распадётся тело, то что будет с мозгом? На дне будут живые мозги? А они всплывут или…       — Пошли покурим, — обречённо выдыхает Рико, вылезая из-за столика. Снимает с вешалки её куртку и накидывает ей на плечи, когда Квинн встаёт рядом. Покурить они могли и здесь. Она так и говорит:       — Покурить мы могли и здесь. — Он оборачивает шарф вокруг её шеи.       — Настолько трезвым я их больше не вынесу, — побеждённо признается Рико, а после шкодливо улыбается. — Заодно спасу от этого ада прекрасную даму. Они выходят на улицу.       — Прекрасную даму, — повторяет она, поджимая губы, и поджигает сигарету, — ты сам в этот ад затащил. «Как затаскиваешь почти каждый вечер», — зло думает Квинн. Зло и пьяно — после первой же глубокой затяжки. Ошибкой было верить, что алкоголя ей могут не долить, — скорее уж перельют, — и эту мысль стоило бы осознать без помощи героического акта философской метанойи, заплетающегося языка и кружащего каруселью мира. С этим «стоило» в голове она беспризорно оглядывается, но всё «стоило» расползается и перестаёт иметь значение, растворяясь на молекулы, разбегающиеся по стенкам черепа, как только её глаза сталкиваются с его глазами — в темноте, под редким блеском фар и уличных огней, они кажутся почти чёрными, смотрящими прямо в душу и сжирающими целиком с потрохами — кажется, Квинн существует лишь тогда, когда Рико на неё не смотрит. Как там было у Сартра, ад — это Другие? «Плевать на всё, — думает она, — вообще на всё». Её, как одержимую, тянет в его сторону — взглядом, запахом, теплотой тела и мириадами вшитых в неё невидимых нитей, — и его рука тянется навстречу — перехватывает её голову, аккуратными прикосновениями пальцев обгладывая сухую кожу губ. «Приласкай меня, как собаку».       — Ты меня не беси, Квинн.       — Извини, не буду. — Она улыбается на его хитрую улыбку, и подаётся вперед, пока разрастающиеся всё громаднее чувства, вылизанные пьяной тоской, не утопят её саму, не пробьют кожу и рёбра, освобождая от клетки плоти сердце, мечтающее оказаться хоть где-то — хоть у его ног. Рико в ответ так же крепко её обнимает, и она кладёт подбородок на его плечо, делает ещё несколько затяжек, пока не выбрасывает сигарету куда-то за его спину — не хочется ни на секунду отрываться от его тепла, даже чтобы подносить руку ко рту, — не хочется даже держать глаза открытыми: лучше, когда темнота за глазами кружит, шатает и сращивает их в одно целое, лишая границ телесности, она чувствует своё тело его телом, будто Рико натянул на себя её кожу, она проглочена, тонет в его желудке, растворяется в кислоте, не первоначальный человек по Платону, а сиамские близнецы, один из которых поглотил другого в утробе. Она летит, она исчезает, она чувствует себя свободной и наконец живой — в коконе из его желудочных стенок. Она лопнувший воздушный шар.       — Когда мы поедем домой? — шепчет прямо ему в губы, и Рико тут же прижимается к её своими. Говорит, бережно целуя после каждого слова:       — Когда… захочешь… королева… — Берёт в руки лицо, восхищённо проводит языком по нижней губе. — Хоть сейчас. «Пожалуйста», — думает. Не успевает ничего ответить. Дверь позади них распахивается, выдергивая из сладкого липкого небытия поднявшимся сквозняком и шумными голосам — сначала, как сквозь слой сахарной ваты: раздирают её, тающую на пальцах, на куски, и разрывают мирный гул в заложенных ушах, звеня всё громче и глубже, будто рой надоедливых мотыльков. Зейн подходит к ним первым, держит её сумку, которую Рико тут же забирает из его рук, говорит:       — Блять. — А потом повторяет чуть более уверенно: — Блять.       — Что? — они с Рико спрашивают одновременно, Рико скорее раздражённо, она — обречённо и отчаянно. Его рука, сползшая по предплечью до её ладони, ощущается как дыхание.       — Там блять, — говорит Зейн, — ебать.       — Чел разбил об голову другого чела стакан, — переводит Тея.       — Блять, — соглашается Рико, чуть крепче сжимая её ладонь. — Надо валить, пока менты не приехали.       — Надо, — кисло говорит Фил, и у Квинн замирает сердце от дурного предчувствия, — но сейчас как-то совсем впадлу. Рико…       — Инглиш? — перебивает Рико. — Донт спик русский. Квинн, кажется, даже трезвеет.       — Ну пожалуйста, Рико, — ноет Коллин, Зейн пытается скорчить на роже грустное жалобное выражение, — пожалуйста-пожалуйста, пожалуйста. Нет, нет, нет, нет, нет.       — Послушай её, — добавляет Фил. — Около тебя ещё и круглосуточный, где сейчас продадут. «Нет», — думает Квинн.       — Ты же не бросишь нас на произвол судьбы? — Лицо Зейна выглядит, как при инсульте. У неё появляется идея позвонить в милицию и сдать всех как свидетелей. Тея говорит:       — Я пас, если что. — И Квинн пытается радоваться хотя бы этому.       — Да вас хрен бросишь, — с глубоким вздохом отвечает Рико, и, кажется, её сердце проваливается в желудок, падая со звонким шлепком на асфальт. Желудок её испещрён дырами. — Вызови две машины, одну для Теи. Бухло тоже с вас. «Нет», — с ужасом шепчет она, но её никто не слышит.       — А мы влезем в одну? Кто-то может с остановкой у дома Теи.       — Влезем. Квинн сядет мне на колени. Отойдём только подальше. Они отходят подальше от входа — остальные идут за ними, на небольшом расстоянии, пытаются правильно ввести адреса и ничего не перепутать, Рико ведёт их за угол, крепко сжимая её ладонь, но обида выжигает все остальные чувства, ей хочется найти где-то тарелку и разбить об его лицо.       — Рико, у меня пары завтра в 8 утра, я не смогу так уснуть, я же говорила, почему…       — Прогуляешь, — хмыкает он, не меняясь в лице.       — Я не могу, я же говорила…       — И из-за кого ты не можешь? — мрачно перебивает Рико, сжимая челюсть. — С кем у тебя завтра пара в 8 утра? Квинн хочет сказать, что у неё семинар, что если она не придёт, ей не поставят автомат, и придётся сдавать зачёт с оценкой, а она почти не готовилась, что она говорила об этом трижды за эту неделю, а последний раз сегодня с утра. Квинн много что хочет сказать, но смотрит в его глаза, и они больше не поглощают пожирают и смотрят в душу, а расползаются двумя зубастыми чёрными дырами на пустом бледном лице, обещая уничтожение. Его глаза говорят: «Не лезь», мамин голос в голове: «Почему ты никогда меня не слушаешь?», а Квинн:       — А тебя что, это волнует? Шаг, ещё шаг, в реку — бульк. Она завидует мертвецам и хочет быть ими уничтожена. Рука Рико отпускает ладонь и перехватывает за запястье, резко дергая на себя. Чтобы не упасть, Квинн вцепляется за его плечо и абсурдно тянет его к себе ещё ближе, так, что они почти касаются носами, и то, что говорит Рико, она скорее чувствует губами, чем слышит.       — Ещё раз. Не надо было лезть проносится аккуратной красивой надписью, вырезанной на серой могильной плите. «Рико безобидный, — напоминает себе, — просто громкий и упрямый», но легкие печень и даже селезёнка сжимаются в маленькие комочки, образуя в животе слишком много пустого пространства, куда тут же подселяется тревога, царапается о мясо и кожу откуда-то изнутри. «Послушай меня хотя бы сейчас».       — У меня завтра семинар, Рико, я не могу пропустить.       — Так бы сразу и сказала, глупая. — Он освобождает её запястье, чтобы тут же сжать в объятиях и прижать к себе. — Прости, я забыл. Скажу им уйти пораньше. «Скажи им не приходить», — думает Квинн, утыкаясь носом в воротник пальто. Рико медленно отрывает её от себя, поднимает голову и бережно целует в скулу — наконец она чувствует обдающий холодным ветром влажный след, тянущийся из глаз. В такси внезапно возвращается опьянение и поездка превращается в калейдоскоп событий: вот она чертит что-то на запотевшем стекле, вот целуется с Рико, сидя у него на коленях, вот внезапно начинает играть Сome as you are, а Зейн внезапно начинает подпевать Кобейну, постоянно прерываясь на «нет-нет», «тьфу, не так» и «как же там бля было», из-за чего Коллин громко хохочет на всю машину (Зейн, к сожалению, воспринимает это за одобрение), и даже Рико улыбается в её губы. В магазине они долго не могут выбрать между водкой и коньяком, между яблочным соком и апельсиновым, фисташками и арахисом, Фила начинает тошнить, а Рико покупает ей Собрание, с разноцветными сигаретами. У подъезда они решают ещё раз покурить, а сама она думает: «Глупая, сейчас всё так хорошо, а я чуть всё не разрушила», и тошнить начинает уже её. Коньяк она пьёт из горла большими глотками, сглатывая рвоту, жмурится от того как сводит горло и челюсть, запивает стаканом яблочного сока. Зейн уговорил всех найти музыку для караоке и продолжает выть — теперь уже вместе с Коллин — наполовину лежа на полу, а наполовину на диване. Она снова хочет курить, но не хочет курить здесь — хочет сбежать: из комнаты, из головы и из квартиры. Хотя бы в подъезд — подъезда будет достаточно. Рико она находит на кухне вместе с Филом и сразу понимает, что между коньяком и водкой они, оказывается, так и не выбрали.       — Кви-и-нн, — пьяно тянет Фил и улыбается во все зубы. — Я как раз мечтал тебя сейчас увидеть.       — Бля, чувак, — говорит Рико, опрокидывая в себя стопку, на что Фил только отмахивается.       — Вот скажи. — И двигает к ней бутылку водки. — Бутылка наполовину полная или наполовину пустая? «Спаси и сохрани, — думает она, — спаси и сохрани».       — Чувак, — ещё раз предупреждает Рико, — не доёбывайся, говорю, до неё. Она очень сильно хочет курить, очень сильно хочет сбежать и очень сильно хочет к Рико. Подходит к нему со спины и клюёт в макушку.       — Пошли выйдем в подъезд покурим. Рико откидывается ей на грудь и, кажется, только благодаря этому не сваливается с табуретки. Смотрит блестящими глазами с таким безусловным обожанием, что у неё замирают лёгкие, а вздох застревает в глотке; его губы растягиваются в пьяной и до одури счастливой улыбке, когда он говорит:       — Кви-и-нн. — И улыбается ещё сильнее. — Я как раз мечтал тебя сейчас увидеть. Фил громко смеётся, и Рико на него шикает.       — Пошли покурим. Она не может сдержаться и ещё раз клюёт его — на этот раз в лоб, — почти отчаянно, прижимаясь губами куда сильнее и дольше, чем требуется для подобного поцелуя. Стук его сердца не перебивает даже пульсация собственного, а родной запах волос, от которого закатываются глаза, — ни чесночные гренки, ни табак и ни водка. Если она состоит из этого запаха вместо плоти и крови, он — отталкивает от себя, как водонепроницаемый костюм влагу. Он отталкивает от себя всю грязь, а она как-то умудрилась всё же прилипнуть.       — Похуй, кури прямо здесь. — Рико тянется в сторону окна, словно мог бы заставить его открыться силой мысли, но она обнимает его за плечи и тянет обратно к себе. — Всё, что захочешь.       — Хочу покурить в подъезде.       — Не, я сейчас не пойду, — мягко говорит, и вжимается сильнее в грудь, прикрывая глаза. Добавляет, как будто в полусне: — Сходи сама, а потом возвращайся. Она медленно отстраняется, напоследок ещё раз целуя его в лоб, и начинает отходить, как ноги вдруг застывают на месте: её накрывает холодным леденящим осознанием, знанием, которое, кажется, всегда было вырезано на её костях, внезапно решающим о себе напомнить, пробиться к разуму, пронзить дыхательную систему, сломать каждую мозговую извилину, добить те, которые она не добила сегодня алкоголем. Он её не любит. Она смотрит на него и он её не любит набатом горит в каждой клетке её организма, провоцируя такой силы боль, что её тянет к полу, зовёт в давно вырытую могилу, кричит: «Мы заждались», засыпает сверху землей, пока не забиваются ноздри и рот, в которой она тонет, тонет и тонет. Рико был прав — живые мертвецы не ходят по дну. Они падают и в мгновение разлагаются. Кажется, что если она не умрёт прямо сейчас, она ни секунды больше не выдержит. Она выходит из кухни на негнущихся ногах, надевает его пальто, несколько раз падает, пока пытается обуться. По лестнице (в голове всплывает вызубренное родным городом правило: «Если зайти в лифт, то из него можно не выйти») сбегает на первый этаж и вываливается на улицу. Ей не холодно даже от ночного зимнего ветра — она это понимает с сожалением, думает: «Хочу, чтоб было холодно, хочу, чтобы всё онемело хотя бы на несколько секунд», и ложится на снег. Не закуривает — рука почему-то не хочет слушаться, глаза не хотят держаться открытыми. Перед ними возникает огромное длинное голове существо с множеством блестящих складок, с шестью руками — по три на каждой стороне тела, — и двумя головами, одна из них лысая, вторая — женская, с длинной шеей. В каждой руке на одной стороне существо держит пиво, а на другой — зелёные коктейли. Женская голова наклоняется к ней, вытягивает шею на несколько километров, говорит:       — Надо было слушаться маму. — И трясёт всеми руками, выплёскивая на неё жидкость из стаканов. Вторая голова говорит:       — Тебе, как нежной сволочи, будет легко это пережить. На второй голове появляется лицо Зейна, а потом их тело растягивается в два человеческих, соединенных задницей и ртом.