Стеклянное дитя

Кто такая Юля Чигринец? Признаться честно, Вика не особо задумывалась над такого рода вопросами, до встречи с ней. Ей вообще было плевать, кто есть кто, пока это не касалось её напрямую. Юля Чигринец — дьявол. Не метафорически, не образно — по факту. Она питается слезами и ненавистью, гневом и завистью. Она — стеклянное дитя, без чувства сожаления и капельки сострадания. Юля Чигринец — ад во всём его живом обличие. До этого момента Вика думала, что демоны безобразны: у них наточенные уродливые зубы и длинные заострённые рога, острыми когтями они впиваются в человеческую плоть, разрывая и уничтожая доверчивое тело. На самом деле всё было совсем не так. Они имели ясные голубые глаза и невинную детскую улыбку, которая заставляла самой бросаться в демонические когтистые объятия. Если бы Алёхина тогда знала, кем Юля является на самом деле, она бы не позволила ей подойти ближе. Не позволила бы смотреть на себя так внимательно. Не позволила бы коснуться. Но Вика не знала. В тот вечер шёл снег. Медленный, ленивый, почти красивый. Тогда она зачем-то пошла на тусовку к малознакомому парню, которому пару раз приносила пошабить. Повод был мутный, гулянка была в хуй знает чью честь, и Алёхина не особо помнила, как вообще оказалась на ней. Кажется, до этого она пила со старым знакомым у него на квартире, а затем они каким-то образом перебрались сюда. Да, вроде так и было. Логика отсутствовала. Как и желание здесь находиться. Хотелось дико курить. А ещё — побыстрее смотаться отсюда. Девушка раздражённо вздохнула, осматривая комнату. Чей-то загородный дом на ночь стал настоящим притоном, в который с каждой грёбаной минутой прибывали люди — большинство незнакомые Вике. Они были обдолбанными, пьяными и слишком уж громкими. Алёхиной было не по себе. Она не любила такие сборища, слишком много шума, слишком мало контроля. Ей было неуютно здесь находиться, но нужно было в ближайшее время отдать товар, за которым должна была прийти девчонка из параллели (наконец-то она вспомнила, что заставило принести сюда свою задницу). Вика запустила пятёрню в коротко стриженные тёмные волосы, откидывая их назад, затем повернула голову и обратила внимание на парней, сидящих рядом. Они бурно обсуждали недавно прошедший секс одного из них. Самый говорливый размахивал руками, гогоча и жестами показывая позы своей партнёрши на ночь. Второй лишь молча посмеивался, натянув ворот толстовки до носа и пряча за ним смущённую улыбку. Вика покачала головой и отвернулась. Приметив у деревянной ножки дивана нетронутую бутылку виски, она, обрадовавшись, схватила её. Хмель от недавно выпитого пива с каждой долбаной секундой выветривался — и это жутко раздражало. Алёхина откинула голову на спинку дивана, наблюдая, как разноцветные огоньки хаотично бегают по потолку. По всей комнате. По ней самой. Телефон несколько раз провибрировал. На дисплее высветились сообщения от той самой девочки: Я на улицк Выходи Бвстре Из-за слишком громкой музыки в затылке отдаёт продолжительной ноющей болью, поэтому она встаёт и поспешно покидает комнату, а затем и коттедж. На улице холодно, но народу от этого меньше не становится. По всему участку валяются конфетти, которые липнут к подошве кроссовок, пустые бутылки из-под алкоголя и, в конце концов, сами себя облевавшие подростки. Внезапно кто-то резко дёргает её за плечо, разворачивает к себе, что-то несвязно бормочет, затем извиняется, понимая, что схватил совсем незнакомого человека, и торопливо исчезает в толпе. — Тусовка отпад, — ухмыляется она, решая закурить. Кто-то смеётся. Кто-то плачет. Кто-то тащит свои или чужие тела к такси. Алёхина крутит ярко-жёлтую зажигалку в руках, на секунду задумывается, затем пихает её обратно в карман. Леденящий ветер забирается под плотный вязаный свитер, заставляя поёжиться, натянуть на голову капюшон и застегнуть куртку. — Алёхина! — резко кричат, и девушка дёргается, выронив из рук незажжённый косяк. Она недовольно цокает и разворачивается. — Чего тебе? — прокашлявшись, спрашивает Вика, с пренебрежением осматривая длинноволосую белокурую девушку, еле плетущуюся в её сторону. — Кошутина… — Я та-а-ак рада тебя видеть! — пищит та и лезет обниматься. Алёхина незаметно суёт ей в карман полупрозрачный пакетик, приобнимая свободной рукой. — Ты опоздала. Я уже собиралась уходить, — недовольно фыркает она и отстраняется. — Ага, — хихикает светловолосая, наклоняясь к уху Алёхиной, обхватывая холодными длинными пальцами её лицо и шепчет, — Я просто трахалась с каким-то третьекурсником. — Я рада за тебя, Вик, но мне правда пора, — кивает Вика, собираясь уйти, но цепкие костлявые руки тянут её назад. — Погоди… — сладко тянет Кошутина, облизывая заветренные губы. — Я тебя ещё не познакомила с одной классной девчонкой! Она указывает на стоящую рядом девушку, которую Алёхина до этого момента не заметила: — Знакомься, это Юля. Вика исподлобья осматривает новоиспечённую подружку Кошутиной и нехотя кивает. — Вика. — Юля. Если быть откровенной — Алёхиной было поебать, как там её зовут. Она сделала это только ради того, чтобы Вика отвалила. Бесил лишь её взгляд — внимательный, неприлично цепкий. Такой, будто её разбирали на атомы — медленно и без спешки, как под микроскопом. Девушка была на полторы — две головы выше, с большими голубыми глазами, едва заметно вьющимися платиновыми волосами, касающимися широких плеч, и пухлыми губами, растянутыми в надменной полуулыбке. Блять, Вик, заканчивай. Она трясёт головой, затем, в спешке попрощавшись с девчонками, уходит, на ходу вызывая такси. Что это только что было? — спрашивает она саму себя, но ответа, разумеется, не получает.

***

Доза не спасает. Она даёт отсрочку, иллюзию, короткую передышку, пока смерть водит косой по спине, примеряясь. Когда кайф проходит, тело ломает. Реальность возвращается без предупреждения. На смену кайфа приходят отходосы. Они ломают, заставляют тело изгибаться в неестественно-странных позах. И тогда понимаешь: вот она — реальность. Ногти впиваются в фарфоровую кожу, оставляя кровавые следы. Челюсть стискивается до хруста. Нехватка дозы заставляет биться в конвульсиях, сжимая в ладони пакетик белого порошка и вновь возвращая в эту нереальную реальность. Чигринец каждый вечер смотрит на них. На объёбанные дурью или ещё чем тела, которые, плача навзрыд, скребут линолеум, дёргаются и собирают слова в непонятные никому — даже им самим — предложения. Воображение рисует им демонов и богов. Они слышат мёртвых и не чувствуют живых. Но это её не останавливает. Она чиркает зажигалкой, прожигая бок литровой бутылки, затем вдыхает сладкий дым, пропуская его в лёгкие. Держи, блять. Убивай меня изнутри, но, пожалуйста, дай хоть что-нибудь почувствовать. Нет, Юля всего лишь балуется травкой. Она не какая-нибудь солевая девчонка с разъёбанной в хлам судьбой. Хотя второе и являлось горькой правдой — просто она не хотела её признавать. Да, её избивали родные и сажали на цепь, как дворовую собаку. Да, её несколько раз насиловали в детском доме, когда Светка от неё отказывалась. Чигринец хотела как можно скорее забыть это — развеять страхи по ветру, выпустить их вместе с дурью через ноздри и рот. Отпустить, наконец. Но не могла. Не потому что слабая, а потому что это неправильно. Нужно не забывать, а рубить проблемы на корню. Избивать обидчиков до потери пульса, чувствовать на губах металлический привкус чужой крови. Уничтожать плохих людей. Она дёрнулась, когда острые ноготки лежащей на ней девушки впились в колено, заставив шикнуть и привстать. Девочка была еле живая и вся мокрая. Завитые в небрежные локоны волосы спутались, тело покрывали царапины и фиолетовые синяки. Юля наклонилась, убирая пряди с лица, чувствуя холодный пот на подушечках пальцев. Светловолосая хмурила брови и что-то кричала во сне — на лбу выступила испарина. — Тш-ш, Викусь… — хрипит она прямо в ухо, сжимая ладонь недавней знакомой и нервно сглатывая. Юля помнит, как несколько часов назад Кошутина позвонила ей дрожащим голосом и сообщила, что её избил собственный отец. Она скулила о помощи и приюте. Чигринец не смогла отказать. Сердце сжималось от одного только вида Вики — худой, бледной, в гематомах по всему телу, маленькой девочки, такой же брошенной и никому не нужной, как и она сама. Юле не то чтобы не уделяли внимания — её матери было просто наплевать. На то, что ребёнок в последнее время ведёт себя не так, как обычно. На то, что он пропадает на несколько дней и не берёт трубку. На то, что он стал зажатым из-за унижений, оскорблений и ёбаных избиений. Она ненавидела Светку всей своей чёртовой душой и была готова уничтожить её так же, как та когда-то уничтожила свою дочь. Из-за всего произошедшего Юля научилась драться, чтобы выжить. Научилась не жить, а существовать.